Work Text:
Здравствуйте, меня зовут Энрико Грандицци. Под этим именем я пишу пьесы, это имя красуется на моем старом фургончике и на афишах.
Видите ли, оно ненастоящее, как и жизнь, окружающая меня. С каждым днем я и моя жизнь расходимся все дальше друг от друга, как… как трамваи разных номеров. Я решил покончить с этим. Сегодня Энрико Грандицци исчезнет, уйдет в Небытие, откуда явился. Но прежде он расскажет вам мою историю.
Историю Тима Талера. Когда-то это имя вызывало оживление среди обывателей: юный миллионер, изобретатель сортового маргарина, неожиданный наследник загадочного барона Треча. Через две недели после моего побега имя Тим Талер исчезло из бульварных газетенок, а значит, и из памяти простых граждан. Тогда я думал, что это его влияние. Сейчас я понимаю, что это обычное свойство дешевых сенсаций. Если бы он взялся за дело, мое имя вообще не появилось бы в прессе.
Пять лет я гнал от себя призраки прошлого, и с каждым годом мне все труднее удавалось это. Мое вдохновение не покинуло меня, но пьесы утратили легкость, за которую их любит публика. Я вымучиваю счастливый конец, в который сам не до конца верю, и это тоже напоминает мне о прошлом – о мальчишке, читавшем Диккенса в просторной, сумеречной комнате.
Михель, мой верный помощник, смотрит на меня с беспокойством, а вчера я застал его за разговором с госпожой Рикерт. Я сам не звонил ей уже несколько месяцев, не в силах лгать ей в ответ на ее вопросы. Здоров ли я? Счастлив ли? Когда я, наконец, приеду погостить? Я не знаю, что мне сказать на это.
По вечерам, лежа без сна на узких жестких кроватях – каждый раз они узкие и жесткие, успокаивающее постоянство в череде мелькающих гостиничных номеров – я задаю себе те же самые вопросы. В последнее время я стал отвечать на них правдиво.
Здоров ли я? О, я определенно не жалуюсь на телесные недуги. Таскаю декорации, танцую на местных ярмарках, ем за двоих и никому не говорю, что давно перестал ощущать вкус пищи. С телом все в порядке, но вот душа… Сейчас я напишу это, облеку мысли в слова, и ничего нельзя будет изменить.
Суть такова: я безумен. Медленно сошел с ума, сам не заметив, как превратился в то, что я есть. Никто не знает, конечно. Я отлично играю роль беспечного Энрико. Играл, если выразиться точнее, до сентября этого года. Потом все полетело к черту.
На дворе ноябрь, и Михель стал разговаривать со мной нарочито весело, а за моей спиной, как оказалось, успел связаться с госпожой Рикерт. Я услышал ее дребезжащий голос в телефонной трубке, он ясно доносился до моего укрытия. Я сразу понял, что пора заканчивать игру. Мой последний день в качестве Энрико Грандицци я провел, улаживая формальности. Накопленная за пять лет сумма смазала бюрократические рычаги, и к вечеру я стал опять свободен: без театра, без акций, без гроша за душой.
Счастлив ли я? Помнится, задумавшись над этим, я уселся за стол, выложил перед собой лист бумаги и постарался дать точное и полное определение счастью. По пунктам. Я записал их штук шесть, когда понял, кого я сейчас напоминаю. Да, барон, Ваши уроки не прошли даром, подумал я тогда. Так и вышло, что впервые я позволил себе подумать о бароне Трече, когда размышлял о счастье – ирония, которую он бы оценил.
Признаться, я так и не смог понять, что оно такое, счастье. Я с точностью могу сказать, что – нет, я не счастлив. Помню, каково это – быть счастливым. Когда отец нес меня на плечах, когда солнце отражалось в весенних лужах, когда сверкающая морская гладь расстилалась под крылом нашего самолета… Нет. В самолете я не был счастлив, я помню. Но мой рассудок – безумный, как мы уже установили, не так ли? – шепчет мне, что я мог быть счастлив тогда. Я был бы счастлив и в тот вечер у камина (барон в кресле по левую руку от меня, с усталым видом листает документы, а потом принесли чай). Если бы между нами не возвышался непреодолимой стеной мой смех.
Мой дар и мое проклятье. Я думал, что, вернув его, стану самым счастливым человеком на свете. Но барон смог превратить в руины мой момент торжества. Он сидел на ступеньках, я помню, как сейчас, каждую складочку на его испачканном костюме. Молнии озаряли берег, и в их свете его лицо было гипсовой маской. Он смотрел на меня, только на меня, как он смотрел весь год. Где бы мы ни были: на приемах, на совещаниях, на людных улицах… Даже в музеях, восхищаясь точными пропорциями, грациозными линиями, совершенной композицией, он то и дело оборачивался, сверкая глазами и улыбкой, а я, дурак, скучал и думал о своем грядущем дне рождения. И вот, в последнюю нашу встречу, я наконец-то взглянул на него в ответ.
Джонни каждый раз так завершает историю наших приключений: «Какое глупое и злое лицо сделалось у старого черта, когда малыш Тим снова залился смехом!» Слушатели обычно с облегчением смеются после этих слов. Я не перебиваю его, не поправляю, ощущая в горле вкус предательства. Я знаю, отчего на миг скривились лицо барона, когда смех вернулся ко мне. Я не раз видел эту гримасу в зеркале, на своем собственном лице. Я так улыбался.
«Можно мне на вас опереться, господин Талер?» - он быстро совладал с собой, и его голос казался бесстрастным. Господин в клетчатом вернулся, скрывая за безупречными манерами истинные чувства. Только я знал, куда смотреть. Его тонкие губы были сжаты крепче обычного, а пальцы, неловко задевшие мою руку, дрожали.
Я возненавидел барона в тот миг. Вот странно, правда? Он выманил самое дорогое, что у меня было, он обманул Крешемира, он совершал чудовищные поступки, а я не испытывал к нему ненависти. Временами я боялся его, временами – жалел. Чувства сменялись в моей душе, как зернышки в калейдоскопе: презрение, уважение, раздражение, восхищение, сочувствие, отвращение… Но никогда до нашего последнего разговора – ненависть.
На следующее утро я проснулся с жжением в груди, и первым моим порывом было – найти и придушить его собственными руками. Я вцепился в одеяло и сидел в кровати неподвижно, мокрый как мышь, пока госпожа Рикерт не позвала к завтраку. Днем, смеясь с друзьями, гуляя по шумным улицам, я сам себе дал зарок: оставить прошлое в прошлом. Я спрятал мою ярость в самый темный уголок сердца и запретил себе даже в мыслях упоминать барона.
Я продержался больше года.
На Рождество Рикерты пригласили меня к себе, Джонни и Крешемир тоже обещали приехать. Мой театр на колесах успел заработать скромную славу, а цыганистого вида Михель оказался не только талантливым художником, но и приличным счетоводом. Мы подгадали расписание так, чтобы к Рождеству вернуться в Гамбург и отыграть премьеру моей новой праздничной пьесы «Снежный дом». Говорят, это лучшая моя пьеса, и я склонен с этим согласиться. Она была последним, что я написал в здравом уме.
Мы встретились весело и шумно. Рикерты, как обычно, пригласили всю окрестную детвору. Джонни вызвал бурю восторга, притащив за пазухой дрожащую обезьянку. Он выкупил ее из клетки в каком-то порту и назвал смешным именем, которое вылетело у меня из головы. Она не перенесла следующей зимы, и госпожа Рикерт по телефону плакала, когда говорила мне об этом.
Дети разошлись после ужина, оставив нас в уютной тишине вокруг праздничного стола. Разлили вино, Михель развлекал нас очередной невероятной историей из своего детства, Крешемир и Джонни о чем-то шептались. Когда пришло время подарков, они перемигнулись и улизнули из-за стола. Немного погодя, госпожа Рикерт поманила нас на улицу.
Только мы вышли, как раздался треск, свист, и смеющийся рулевой указал мне вверх: смотри. В небе распускались огненные цветы.
Госпожа Рикерт что-то кричала, Крешемир и Христиан тянули меня за руки, а я застыл посреди улицы, сраженный внезапным воспоминанием.
В Рио-де-Жанейро часто запускали фейерверки, барон их терпеть не мог. Однажды вечер застал нас на берегу океана, мы допоздна задержались в ресторане, обсуждая очередное успешное дело с бразильскими компаньонами. Обратно мы шли пешком: я изъявил желание пройтись по пляжу, а барон всегда уступал мне в мелочах. Наверное, со стороны казалось, что он меня балует. Может быть, он сам так думал.
Мы шли в тишине. Лунный свет серебрил плотный песок под нашими ногами. Мы молчали. Внезапно небо взорвалось красками, и барон еле слышно пробормотал что-то нелестное. Его рука на моем локте вздрогнула, и я вдруг захотел рассмеяться. Фейерверк был похож на смех, он был воплощением радости и праздника, я остановился и жадно смотрел, как разноцветные узоры появляются и гаснут над спокойной темной водой. Я как никогда остро ощутил пустоту в груди, которую раньше занимал мой смех. Вдруг он раздался совсем рядом, и я на несколько мгновений обманулся. Я решил, что я снова могу смеяться. Несколько мгновений я был счастлив, там, в южной ночи.
Конечно, наваждение быстро развеялось. Я стоял на пляже с каменным лицом, а рядом со мной, подняв лицо к небу, смеялся барон. Он не смотрел на меня. Его рука сжимала мой локоть так сильно, что остались синяки.
Тогда меня посетила дикая, невозможная мысль: он это за меня, для меня.
Я забыл про тот случай. Мы вернулись в отель, я выпил целую бутылку вина в одиночестве и в темноте. Утром мы в спешке улетали в Мексику, мое первое в жизни похмелье вытеснило из памяти почти все, оставив только горький осадок: я все так же не умел смеяться.
Рождественский фейерверк закончился. Джонни хлопнул меня по плечу, возвращая в зимний Гамбург. Мои друзья стояли вокруг и смотрели на меня с легким беспокойством. Я не знал, как быть. Смятение явно отражалось на моем лице, и позабытое жжение в груди мешало говорить. Чтобы избежать неловкости, я засмеялся. Они заулыбались в ответ, и мы пошли в дом, греться. Я при первой возможности ушел спать, сославшись на усталость. Лежа на диване в гостевой комнате, я закрыл руками лицо и постарался ни о чем не думать.
Впервые я засмеялся, когда мне было совсем не радостно. Я использовал смех для защиты, для обмана, для получения нужной мне ответной реакции. Я поступил, как барон.
Я подумал в ту ночь, что барон снова смог обыграть меня. Мой смех, побывав в его владении, вернулся другим. Я снова проклял день нашей встречи и свою наивность. Если бы я мог повернуть время вспять, все было бы иначе. Бедность уже не казалась мне страшной, я бы справился сам, я бы дотерпел до совершеннолетия и ушел из дома. Мой смех остался бы только моим, и мне бы даже не пришло в голову называть его отдельно «мой смех», как будто он что-то обособленное, особенное, волшебная субстанция, с которой я позабыл, как правильно обращаться.
Я лежал и перебирал в памяти год, изменивший мою жизнь. Что я мог сделать, как я мог защитить себя, уберечь свой смех от… порчи.
Этот вопрос снова и снова донимал меня по ночам. Я перебирал каждое мгновение, каждый взгляд, переживал заново наши разговоры и путешествия. Все его слова казались теперь ловушкой, любые действия двусмысленными. Я искал и не мог найти мгновение, когда мой смех по-настоящему перестал быть моим.
Так начался мой медленный, но верный путь к безумию.