Archive of Our Own

I

Лесоруба встречал староста поселения.

Старосту звали Смирен. Конечно, как же иначе: здесь жили исповедники, а они любили выдумать небывалые имена — строки из проповедей и гимнов, наставления, обеты, проклятия. Это показывало силу их веры. Это отделяло от всех остальных. Старосту звали Смирен, но имя его семьи было Зегерщьерна, и никто в здравом уме не ждал бы от него смирения.

И всё же он стоял перед воротами и встречал лесоруба.

— Брат Иефвария! — сказал он, раскрывая лесорубу объятия. — От всего сердца, от всего сердца рады возлюбленному брату. Добро пожаловать в наше скромное Царствие-Господне-на-земле. — В его словах, пожалуй, воплотилась вся суть этих людей: скромные и смиренные, они называют свои поселения Господними царствами.

Лесоруб скованно принял объятия. Смирен заметил, отпустил. Объяснил, как уже привык:

— Скоро четыре года, как я отболел. Пусть возлюбленный Иефвария не страшится, у нас в Царствии заразы нет.

Евар знал. Он не соглашался на работу, не расспросив заранее, где и кому придется служить; знал он и о том, что Смирен Зегерщьерна пережил колвочь. Но все равно было трудно видеть его белые глаза и кожу, которую местами обесцветила болезнь, и не шарахаться от объятий.

— Глянул я на ваш лес, — сказал Евар. — Вовремя меня позвали. Скоро зима. Зима — хорошая пора для работы. Лес уснет. Рубить будет легче. Завтра как рассветет, схожу разведаю.

— Пойдем все вместе.

Евар нахмурился, но спорить не стал. Завтра как-нибудь отбрешется.

Взяв за руку, Зегерщьерна повел его ужинать — в самое большое строение в Царствии, длинный, добротно сколоченный дом на сваях, где размещался гарнизон. Разумеется, господин Зегерщьерна не сказал «гарнизон». «Наши добрые ребята», — назвал он их с нежностью.

— И я обретаюсь здесь, — добавил он. — Ведь я вдовею, а вдовцу неблагопристойно жить одному с прислугой.

«Исповедники», — только и подумал Евар.

Господин Зегерщьерна сам с усилием отворил перед лесорубом дверь, окованную железом; запер за ними на тяжелый засов. В темноте сеней Евар стянул с себя шапку, спустил с плеча топор и снял шубу, разулся, стараясь не завалиться на стоящие здесь кадки и бочки. Зегерщьерна только сбил с сапог снег. Как только они вошли в общий зал, двое «добрых ребят» бросились ему помогать, и Евару пришлось дожидаться, пока они стянут сапоги с Зегерщьерны. Отличные у него сапоги, и пряжки — настоящее серебро.

— Спасибо, возлюбленные. — Господин Зегерщьерна поднялся со скамьи и жестом пригласил Евара за стол.

Уже накрыли, но за стол не садились: ждали господина старосту.

— Пусть возлюбленные садятся, — улыбнулся он, усаживаясь в узкое резное кресло со спинкой как шпиль собора.

Все шумно расселись. Господин Зегерщьерна сложил руки в молитве, склонил голову, и за ним повторили остальные. Евар побоялся, что будут молиться хором — а он-то не помнил молитв кроме тех, что помогали ему в ремесле. Но говорил один Зегерщьерна, а другие лишь внимали.

Говорил он долго. У него был приятный негромкий голос — и казалось, он искренне благодарен за эту пищу и за этих славных людей, что собрались за одним столом.

— Мы благодарны тебе, Господи, за нашего возлюбленного брата Иефварию, которого ты в безграничной заботе своей привел к нам на помощь и на изгонение нечистого владычества с дарованной тобою земли, — заключил Зегерщьерна, слегка пожимая Евару руку.

Ели в необычном молчании. Евар и сам не любил языком трепать, но сейчас ему стало не по себе: с чего бы двум дюжинам здоровых парней молчать за едой, будь они хоть трижды исповедники? Господин Зегерщьерна на него не смотрел, но Евар чувствовал себя так, будто за ним наблюдают. Оценивают. И, несомненно, остальные чувствовали то же. Хотя ужин был отменный — Зегерщьерна не поскупился на мясо и хлеб — и Евар, прикончив тарелку, подумал с сожалением, что съел бы еще одну, и еще, и хорошо бы запить всё это ржаным пивом. Но исповедники, конечно, не варили пива.

Господин ел медленно и закончил последним — и опять все терпеливо ждали.

— Сердечная благодарность за угощение, брат Фоназ, брат Велик-Господь, брат Почитай. — Двое мужчин и юноша поклонились в ответ. — Доброй ночи, возлюбленные. Призри вас Бог.

— Призри Бог, брат Смирен, — отозвались все как один.

Зегерщьерна встал из-за стола и кивнул Евару:

— Если брат Иефвария последует за мной, покажу его почивальню.

— Мою почивальню?

Зегерщьерна взял со стола сальную свечу.

— Закут денщика, — объяснил он, ныряя в проход, такой узкий, что в нем едва ли разминулись бы два человека. — Но у меня нет денщика. Мы рассудили, будет лучше для всех, если брат Иефвария получит отдельное пристанище.

Евар как всегда промолчал. Вежливые, благожелательные исповедники, готовы выделить закут, лишь бы не замараться о полуязычника-лесоруба.

У двери Зегерщьерна обернулся. Он колебался, но все-таки сказал — очень тихо, почти шепотом:

— Не принимай близко к сердцу, они хорошие люди. Суеверные, но хорошие… Есть присловье, что Север слабых ломает, а сильных — закаляет, но эти места… эти места не щадят никого. Не держи на них обиду. Их жизнь тяжела, у них не остается сил на понимание. — Он стоял так близко, что Евар видел, как блики от свечи дрожат в зрачках белых глаз.

Зегерщьерна моргнул и отвернулся. Открыл дверь в крохотную камору.

— Я оставлю свечу. — Он посторонился, пропуская Евара. — Доброй ночи, брат Иефвария. Я прямо здесь за перегородой, если возлюбленный брат захочет исповедаться.

Смирен вежливо подождал, пока лесоруб прикроет за собой дверь. Он постоял еще немного — всего несколько вдохов и выдохов — и ушел к себе, раздумывая, отчего лесоруб не распрощался как полагается, а только кивнул, не говоря ни слова. Угрюмый человек, этот лесоруб. Все они себе на уме — уж такое у них ремесло, обрекает на скрытность и одиночество. Но Смирен поймал себя на том, что испытывает нечто похожее на обиду… или разочарование… а на деле — уязвленное самолюбие. Он проявил скромность, приветил лесоруба как равного (хотя какое уж равенство между высокородным господином, которому сам властитель Севера — тесть, и наемником-лесорубом!), а тот будто даже не заметил, что до него снизошли.

«Гордыня — грех», — одернул себя Смирен. Он снял с шеи цепь с Оком Господним, повесил над изголовьем кровати и опустился на колени. Коснувшись кончиками пальцев груди, лба и губ, он упер локти в тонкий тюфяк и начал свои ежевечерние молитвы. По две на каждого, кто отправился к Господу: отец и старший брат, казненные в столице, сыновья и дочь, умершие младенцами, жена и пятеро детей, которых забрала колвочь в тот страшный год, когда весь Север охватило страданием и смертью. Последняя молитва была за живых — и Смирен, поколебавшись, все-таки добавил «брата Иефварию».

Когда он разделся до исподнего и забрался под одеяла, вздрагивая от холодного постельного белья, ему пришло на ум: помолился ли лесоруб за него? Если тот вообще молится… О лесорубе говорили, что он с ними одной веры — тоже Отринувший скверну. Оттого Смирен его и выбрал. Но он оказался непохож на них: держится так, словно не принимает их уклад, не отвечает учтивостью на учтивость, не улыбается, когда улыбаются ему. От него так и веет чужим — в этих шкурах, с амулетами, с бородой и нестриженными волосами, с сумрачным взглядом из-под черных, с проседью, бровей. Его продубленная непогодами кожа слишком уж смугла — кто знает, может, это не загар, может быть, он вообще полукровка? Сколько их в здешних забытых Богом местах… «Даже если и так, в том нет его вины, — поспешно сказал себе Смирен. — Не осуждай. Судить будет Всевышний».

Он вздохнул, закрыл глаза. Было слышно, как шумят, укладываясь, солдаты; но из лесорубова закута не доносилось ни звука. Должно быть, уже уснул. Он проделал нелегкий путь сюда, на самый край Божьего мира. Смирен снова вздохнул, раздраженный собственным разочарованием. Он предложил лесорубу исповедаться из обычного гостеприимства — на что Смирену его исповедь, он и без того выслушивает от здешних людей больше постыдных секретов, чем желал бы знать. Но сейчас, в кромешной темноте, ему отчего-то стало жаль, что никто к нему не придет.

Евар действительно заснул, как только улегся — усталость, тепло и непривычно обильный ужин сделали свое дело. Сквозь сон он слышал, как за перегородой молится староста, и его голос путался со сновидениями. Евар спал неспокойно. Снились эчхи, с которыми он жил когда-то: будто он помогает им сколачивать убежища на деревьях, да так высоко, как никогда не делали. Поднимает наверх узлы с припасами, а его муж — еще не муж тогда, просто один из эчхи — говорит ему сверху: «Ты ночью вниз не смотри, не смотри, а то увидишь…»

Евар вздрогнул и проснулся. Бил набат. Раздавались громкие голоса, топот, из-под двери тянуло холодом — похоже, выбегали наружу. Евар схватил суму и топор. Не одеваясь, бросился вон. Пожар — первое, что пришло ему в голову; но в общем зале, где они давеча ужинали, солдаты вооружались, надевали доспехи. Господин Зегерщьерна стоял тут же, в нетерпении наблюдая за сборами своих людей; в кирасе и шлеме, с мечом и длинным кинжалом на поясе. Его взгляд остановился на полураздетом Еваре.

— Ты в своем уме — как ты выходишь к людям — бьют в набат — не до ваших ходарьских причуд! — выпалил он на одном дыхании. Вся его вежливость слетела, он покраснел так, что светлые пятна на лице почти слились с нетронутой болезнью кожей.

Лицо Зегерщьерны все еще пылало, когда Евар, наспех одевшись, вышел из дому, на ходу обматывая предплечья и запястья оберегами. Солдаты запалили факелы, но от скачущих отсветов еще чернее казалась промозглая осенняя ночь. Подождав, когда Евар с ним поравняется, Зегерщьерна вытащил меч из ножен и почти бегом двинулся по безупречно прямым улочкам поселения.

Из темноты неслись возгласы, взволнованные, испуганные, разгневанные голоса. Заходились лаем собаки. Господин Зегерщьерна прибавлял шаг. Они вышли к домишке, у которого столпились люди — свет факелов выхватывал из темноты чепцы и высокие исповеднические шляпы. Перед Зегерщьерной мигом расступились, и Евар увидел свежий кровавый след на земле.

— Кто… Кого это..? — У Зегерщьерны пропал голос.

— Свиная кровь, брат Смирен, — ему указали дальше, где в нескольких шагах лежала распотрошенная свинья.

Евар подошел, присел над тушей, разглядывая рваные раны, оставленные когтями и зубами. Господин Зегерщьерна приближаться не стал.

— Мы пойдем вдоль стены, — отрывисто произнес он. — Отыщем место, где оно пробралось. А вы держите наготове огонь и железо, — обратился он к поселенцам. — Сторожите скот и друг друга. На случай, если эта тварь до сих пор здесь.

Евар поднялся.

— Я обошел вашу стену вчера. Добрая стена. Отчего ты веришь, господин, что дело в лесе? Дикий зверь тоже мог…

— Это лес, — перебил его Зегерщьерна со злостью, за которой скрывались страх и усталость. — В здешних проклятых краях это всегда лес. Кому как не лесорубу это знать. Идемте! — бросил он солдатам. — Отыщем изъян в стене, покуда к нам не проникла вся нечисть добожьего мира.

Они дотошно осматривали стену, пока не занялся рассвет, принесший с собою проливной дождь. Смирен окинул взглядом размытую ливнем кромку леса, обманчиво умиротворенного в этот ранний час. Лес выжидал. Лес наблюдал. Подобно отдаленному гулу, Смирен ощущал его упрямую, враждебную волю. Лес простирался насколько хватало глаз, и Смирена вновь, как всегда, ужаснуло ощущение собственной беспомощности перед этой древней громадой.

— Довольно, — махнул он своим людям. Он спустился со стены, по-прежнему чувствуя лес за спиной. — Быть может, то и в самом деле был дикий зверь. Будем молиться, чтобы так… — Он посмотрел на лесоруба. — Подкрепимся и отведем тебя за ворота, брат Иефвария. Дни становятся коротки, надо поспешать.

За трапезой только и разговоров было, что о ночном нападении. Солдаты уже успели наслушаться рассказов поселенцев: мальчишка будто бы видел бледного козла на песьих лапах, жена кузнеца до смерти перепугалась, когда к ней в окно заглянули два глаза, горящих огнями Преисподней, а сам кузнец обнаружил странные следы на размякшей от дождя земле — вроде оленьи, но как если бы олень шел на двух ногах… Смирен ел молча, не поднимая головы, чтобы не встречаться глазами со встревоженными людьми. Назавтра начинался пост, и сегодняшний день следовало провести в радости и единении с друзьями и соседями. Теперь же все мысли его людей занимала злосчастная распотрошенная свинья. Вопреки всякому здравому рассуждению, Смирену мнилось, что он подвел их, вверенных его заботам. Они ждали его слова — он же малодушно прятал взгляд, не зная, как прогнать их страхи. Потому что и сам был напуган — возможно, больше других, привыкших к жизни на краю света.

Покончив с едой — на этот раз кормили сытной просяной кашей, сваренной на костях, оставшихся с вечера, — Евар наскоро поблагодарил и ушел к себе. Надо было разобрать узлы, подготовить снадобья и амулеты, убедиться, что ничто не отсырело, не поржавело, не прохудилось: в лесу даже самая крохотная оплошность может стоить жизни. Еще и староста, судя по всему, увяжется за ним и всех своих «ребят» погонит следом, даром что они и так полночи на ногах.

Как будто в наказание за мысли о нем, господин Зегерщьерна возник на пороге. Евар не любил, когда пялятся на его приготовления. Скрывая недовольство — неумело, не привык он любезничать со знатью — Евар повернулся, заслоняя собой разложенные на полу связки, мешочки и свертки.

— Что, господин?

Зегерщьерна опять начал краснеть — так стремительно, как краснеют рыжие. Хотя, может, он и был рыжим до своей колвочи — сейчас брови, ресницы и отросшая со вчерашнего дня щетина белы, а волос его Евар не видел: как все мужчины у исповедников, Зегерщьерна не снимал капюшона, плотно прилегающего к голове, шее и плечам.

— Я всего лишь хочу попросить возлюбленного брата, — начал он, сжимая и разжимая пальцы на Оке Господнем у себя на груди, — хочу попросить со смирением… и искренним раскаянием… простить меня за злые слова. Я обидел брата Иефварию, безвинного, и от всего сердца, от всего сердца о том сожалею.

— Что? — Евару стало и смешно, и неловко. Давеча исповедник назвал его на «ты» и говорил без этой их напускной благожелательности — Евар о том и не вспомнил бы, не приди Зегерщьерна каяться.

— Завтра первый день поста, — напомнил тот. — Возлюбленный проявил бы великодушие, если б очистил меня от этой вины. — Неожиданно господин Зегещьерна опустился перед Еваром на колени.

Евар отшатнулся. Вот еще не хватало…

— Было б о чем толковать, — выдавил он из себя, стараясь не смотреть на коленопреклоненного Зегерщьерну.

Тот наконец встал — легко, как юнец; видно, наловчился в своих молитвах с зари до зари.

— Брат Иефвария истинный Отринувший скверну, — похвалил он Евара. Он опять смотрел свысока, как и пристало властительному господину, и Евар перевел дух.

— Пусть возлюбенный брат заканчивает со сборами, — приказал Зегерщьерна, переступая порог. — У нас в Царствии праздность не в обычае.

II

Лесоруб настаивал, что не следует идти в лес всем гарнизоном, хотя поначалу Смирен хотел взять с собою еще и поселенцев — тех, что понадежней да покрепче. Лесоруб уперся: «Лес почует. Лес проснется». В конце концов, вышли за ворота с полудюжиной солдат, которых лесоруб заставил натереться горько пахнущим снадобьем: «Перебьет человечий дух, — сказал он. — А впрочем, хорошо бы перво-наперво вымыться в бане…» «Частое мытье — потакание плоти», — отрезал Смирен.

Запах снадобья был таким сильным, что Смирен вскоре перестал его чувствовать. Они приближались к кромке леса — а чудилось, что это лес надвигается на них — и в отряде притихли. Воцарилась тишина, словно отрезало все звуки; даже дождь прекратился как будто по воле леса. Лесоруб шел впереди, опираясь на посох (топора он с собою не взял — неосмотрительно, как посчитал Смирен). Смирен смотрел на его широкую спину, которая виделась еще шире из-за грубо сшитой шубы из шкуры черного медведя, на косматую шапку, на большие руки в рукавицах, потертых на швах, — и раздумывал, не зря ли приказал солдатам идти вместе с ними. Достаточно ли крепки они в вере, чтобы наблюдать за лесорубским колдовством? Ведь это колдовство, чего лукавить — пусть даже Отринувшие скверну, что нанимали его прежде, предпочитали обманываться и убеждали себя и Смирена: нет, он не то, что прочие, он с нами одной веры… Но только колдовством возможно одолеть колдовство, царящее в здешних не знающих Бога местах.

Смирен оглянулся на солдат. Он выбрал старших — крепких мужчин, многое повидавших на своем веку. Надо надеяться, таких не соблазнит лесорубов грех. Та грань между верой в единого Господа и язычеством, по которой он ходит ради своего ремесла. Смирен вновь перевел взгляд на лесоруба. Тот остановился, опустил на землю сумку, вытащил горстью бусины, сушеные ягоды и кости, нанизанные на нити, и набросил их на посох. Потряс — амулеты застучали.

— Теперь ни звука, — велел он через плечо. — Ступайте за мною след в след.

Смирена покоробило, что лесоруб отдает приказы. «Ему лучше знать», — осадил он свою гордость. Ни Смирен, ни Господь Бог здесь не властны; иная сила здесь правит от веку, и Смирену придется положиться на лесоруба. Хорошо, что он взял с собою солдат. Иначе оказался бы с лесорубом наедине — в этом сумраке, пахнущем сыростью, хвоей и гнилью, в противоестественной тишине, в которой начинают чудиться шепотки, шорох шагов и тяжелое дыхание. Смирен нащупал Око Господне под курткой. Они вошли в лес.

Лесоруб сунул руку в сумку и выудил корешок; запалив его, выставил перед собой и повел из стороны в сторону. Корешок оставил вьющийся след дыма. Позванивая амулетами, лесоруб двинулся вперед — чудной раскачивающейся походкой, будто подлаживался под ветер, пробегающий меж ветвей. Но чем глубже они заходили, тем реже ощущали дыхание ветра. Удушливый запах леса становился всё гуще, влажный и теплый, оставляющий во рту привкус горечи. Ноги вязли в гниющем опаде.

Лесоруб начал напевать себе под нос. В его голосе, подумалось Смирену, обретал голос сам лес. Однообразная мелодия, одни и те же слова на неведомом языке. Колыбельная. Колыбельная древнему богу… или чудовищу.

Игольчатые кроны полностью заслонили небо. Было так темно, что Смирен едва видел рослую фигуру лесоруба — лишь тлеющий огонек впереди. Стволы обступали всё теснее, цепляли одежду шершавой чешуйчатой корой. Смирен крепился, как и его люди, — как-никак их взрастил Север, седой и враждебный, полный памяти о добожьих временах. Но прежде они никогда не заходили так далеко — во тьму, что жила, дышала, глядела на чужаков — и ненавидела.

Не помня себя, Смирен протянул руку к лесорубу — просто чтобы убедиться, что не один в этой тьме, что рядом другой человек. Сильный и знающий, способный защитить. Лесоруб повернулся — Смирен почти ничего не видел, но угадал в темноте движение. «Возьмись за мой посох», — сказал лесоруб шепотом. Смирен нащупал закругленное навершие. Вопреки разуму оно показалось ему теплым. Он обхватил его всей ладонью и ощутил облегчение — даже удовлетворение; хотелось держаться за него, сжимать и поглаживать, чувствовать тепло сквозь перчатку. Веки потяжелели. Он медленно, не разжимая пальцев, соскользнул ниже, к руке лесоруба. Сделал еще один вдох. Горечь и влага наполнили рот, хлынули в горло, — теперь они отдавали тошнотворной сладостью. Сердце забилось часто, больно. Смирен осознал, что падает — и было так хорошо падать, падать во мрак, отдаться ему, не удерживать себя больше…

Его подхватили и рывком оттащили от края ямы.

— Куда ты нас завел, лесоруб?! Вот и доверяй вашей ходарьской братии! — выпалил Смирен, как только отдышался.

Лесоруб промолчал. Он стоял на четвереньках, заглядывая в яму. Смирен недоумевал, что он там видит в такой темноте, но лесоруб наконец поднялся и сказал:

— Это ловушка на зверя. Такие роют эчхи. — Он подобрал с земли посох, постучал им об землю, стряхивая налипшую грязь и листья, снял с посоха амулеты, набросил другие. — Я увидел всё, что нужно для дела. Идем обратно.

Ничего больше не объясняя, лесоруб прошел мимо Смирена. Он пошагал прочь, потряхивая посохом, и солдаты поспешили за ним из страха, что потеряют из виду за деревьями.

Смирен оказался в веренице последним. Его сердце все еще колотилось так, что отдавалось в горле. Кровь грохотала в ушах. Он узнавал это тяжелое, тянущее, чуть саднящее чувство там внизу — и мучился стыдом и досадой. Как будто он юнец, не владеющий собою. Нелепость. Наваждение. Наваждение леса, не иначе, — не следовало ему ходить с лесорубом. Хорошо еще, что пошел не один… Смирен сжал зубы, пережидая новый наплыв жара и дрожи. Они выбирались к опушке, лесная тьма постепенно рассеивалась, сменяясь сумраком осеннего утра. Хоть бы успеть успокоиться.

Когда вышли из леса, на пронизывающем ветру Смирен понял, что вспотел, и его пробрала дрожь теперь уже от холода. После лесной духоты воздух казался слишком свежим, причинял боль носоглотке. Избегая смотреть на лесоруба, Смирен поднял глаза на стену поселения. Стена приближалась издевательски медленно. К тому долгожданному мгновению, когда они прошли через ворота, Смирен промерз до костей. Он подумал о бутылях на кухне, которые сам же выменял у ялежей для своих солдат. Подогреть бы и выпить хоть полкружки… Но нет — что скажут люди, если их староста вздумает пить перед самым постом? Еле выговаривая — у него зуб на зуб не попадал — Смирен распрощался с отрядом и ушел сменить промокшую одежду.

У себя в почивальне он разделся, с трудом стянул с себя — почти содрал — липнущую нижнюю сорочку, исподние штаны и чулки и залез под одеяла. Принялся сушить волосы длинным узким полотенцем, которым полагалось промокать лицо и руки после утреннего омовения перед молитвой. Это был тот редкий момент, когда Смирен порадовался, что больше не в монастыре: уж там бы ему не позволили завалиться в постель посреди бела дня. И остаться одному бы не позволили: одиночество в юных летах — лазейка для греха. Смирену вспомнился неоглядный, до смерти холодный зал, где он спал послушником; лежанки настолько узкие, что на них едва умещался один: нарочно, чтобы юношам не вздумалось пробираться в постели друг к другу. Конечно, они все равно отыскивали возможности — и бывали застигнуты, обличены и наказаны. Но не Смирен. Он всегда был безупречен. И дома, с отцом — старший брат вечно ходил с синяками и ссадинами от отцовой руки, Смирен же был любимец; и в монастыре — он был прилежен, всё выполнял, не брезговал никакой работой, даром что знатного рода, сделал свое послушание предметом гордости. И вновь его любили старшие, а сверстники — недолюбливали.

Только настоятель — суровый старец, иссушенный годами, но с живым и пронизывающим взглядом — казалось, видел его насквозь, видел, что в своем смирении он на самом деле возносится. Он позвал его на исповедь в неурочный час, глубокой ночью, и говорил с ним — не обвиняя, понимающе. Смирен как сейчас помнил его глаза, горящие в полумраке кельи; обжигающе горячие сухие ладони. Глубокий голос. Волю, которой было невозможно противиться. Смирен рухнул на колени, плакал и каялся. Раскрывал все свои юношеские прегрешения, что казались тогда неискупимыми, — и те, что он не сотворил, а лишь жаждал. Он говорил и ужасался, поражался самому себе: он и представить себе не мог, что когда-либо произнесет вслух нечто подобное. А настоятель лишь держал руки на склоненной голове Смирена, прижимая его к своим коленям, и помогал — помогал говорить еще, признаваться в большем, каяться в том, чего еще не произошло. И было нечто опьяняюще сладостное в том раскаянии — Смирену хотелось себя обвинять, выдумывать грехи еще худшие, о каких прежде и не помышлял. Он был словно в лихорадке. Он не помнил себя, не чувствовал веса плоти; греховные наслаждения, в которых он исповедовался, не шли ни в какое сравнение с тем, что Смирен испытал в ту ночь. Наутро он вышел от настоятеля опустошенный, обессилевший — очистившийся. Он чувствовал, что готов принести священные обеты.

В странноприимном доме его с ночи дожидался посланец от великого щердига Ямншё. На главной площади столицы казнили отца и брата — через повешение, потрошение и четвертование. В одночасье Смирен унаследовал отцовское владение и братову невесту — и Ямншё, хозяина Севера, тестем. Потрясенный, Смирен не сразу задумался, зачем настоятель вынудил его исповедаться, если уже знал, что не быть Смирену монахом. Он рассказал об исповеди тестю; Ямншё, который был не в ладах с настоятелем, своим единокровным братом, сказал гневно: «Старый коршун метил в меня — надеялся выведать, каковы изъяны у мужа моей дочери! Как будто ты дурень какой, чтобы ему признаваться!» Смирена объял ужас. Каждый день он ждал, что тайна его раскроется; но проходили годы, настоятель не торопился использовать Смиренову исповедь против него, и до самой своей смерти хранил о том молчание. Но другое отравляло душу Смирена: то, что было для него моментом высшей, божественной чистоты, оказалось лишь ходом в игре двух склочных властолюбивых стариков.

Но даже зная истинные побуждения настоятеля, Смирен не мог забыть, что испытал в ту ночь. Никого он не вспоминал с такой болью и таким желанием — и ни о чем не жалел с таким жгучим стыдом. Тогда он начал подозревать, что порок его хуже, чем мужеложество: что-то еще более неправильное, извращенное, было в нем всегда. Кто бы воспламенялся, вспоминая об исповеди праведному старцу? И кому хватило бы прикосновения к — смешно подумать — посоху, чтобы потом скрывать восставшую плоть? Смирен вспомнил, как его рука соскользнула по посоху на руку лесоруба. Ему тогда показалось, что он чувствует тепло чужой руки сквозь свою перчатку и лесорубову рукавицу. Невозможно, конечно. Во всем виноват лес. Люди даже теряют сознание, если побудут в лесу слишком долго; а первые поселенцы, бывало, лишались рассудка, заблудившись в этих черных деревьях.

Смирен повесил сырое полотенце обратно на изголовье. Всё сильнее пахло горохом и свининой — на кухне готовили последнее в этом году скоромное кушанье — и Смирен малодушно решил пролежать в постели до самой трапезы. Он сомневался, что у него достанет выдержки встретиться с лесорубом. Теперь всякий раз Смирен будет волей-неволей вспоминать его клятый посох. Стыдно — и смешно, в его-то годы. Если задуматься, это маленькое помутнение рассудка никак ему не повредит, а даже развлечет. Он же не собирается в самом деле… А даже если и в самом деле, что с того? Лесоруб покончит с работой и исчезнет. Чем он отличен от всех тех поденщиков, бродяг, случайных встречных на пути к святыням, с которыми Смирен привык иметь дело?

Смирен закрыл глаза, играя этой мыслью. От вороха промокшей одежды сильно пахло лесорубовым снадобьем, и Смирен легко мог вообразить его рядом. Такой тяжелый, густой запах. Запах дикости. Смирен глубоко вздохнул и положил руку себе на пах. Медленно сжал. Он представил, как лесоруб наваливается на него, придавливает к постели своим весом, горячий, пахнущий немытым телом, дымом и этими своими зельями. Представил, как буйно растущая борода касается лица. Как лесоруб с шумом дышит, вытаскивая член — в воображении Смирена он походил на навершие посоха — и принимается рукоблудствовать, глядя Смирену в глаза.

Выпростав руку из-под одеяла, Смирен пошарил по полу и отыскал свою перчатку. Она еще не высохла, но так было даже сподручней. Рукой в перчатке он с силой провел по члену. Мысленно он вернулся в лес — только теперь они с лесорубом одни во мраке и духоте, на краю ямы. Смирен стоит цепляясь за посох, в то время как лесоруб быстро, грубо трет ему член. Влага с головки размазывается по рукавице. Швы царапают чувствительную кожу. Смирен должен сдерживать стоны, чтобы не разбудить лес, и он зарывается лицом в медвежью шубу лесоруба, кусая жесткую шерсть.

Смирен дернул рукой еще два раза и со сдавленным стоном кончил на перчатку. К запахам пота, хвои и лесорубова снадобья добавился отчетливый запах семени. Какое-то время Смирен вдыхал его, лежа с закрытыми глазами. Потом стянул с изголовья полотенце и тщательно вытерся; встал с кровати, проверил, не осталось ли пятен. Снаружи гарнизон собирался обедать. Люди радовались последней возможности поесть скоромного, гомонили и смеялись. И лесоруб где-то среди них. Свел ли он знакомство с кем-нибудь из солдат? Смирен поспешил одеться.

III

Последний день перед постом — праздничный. Староста вышел в общий зал во всем черном, с привязанными к куртке нарядными рукавами, в воротнике и манжетах, отделанных по краю кружевом. Он сел во главе стола и опять усадил Евара по правую руку. Наверное, думает, что Евар будет трепетать и благоговеть от такой чести. Евар порядком устал от его лицемерия. Дал бы уже выполнить работу, ради которой нанял, и избавил от своего исповеднического притворства. Конечно, все исповедники изображали дружелюбие, стараясь не подавать виду, как чураются и боятся таких, как Евар; но прежде ему не доводилось служить настоящей знати. И когда Зегерщьерна держал себя с ним подчеркнуто на равных — и при этом оба они не забывали, насколько Евар ниже этого щердигова зятька — Евар испытывал и неловкость, и злость, и даже — немного — зависть. На кой Зегерщьерне вообще сдалось это поселение? Заскучал под крылом тестя-хозяина Севера, придумал поиграть в покорителя диких земель? Сидит тут в своих кружевах и ждет, что Евар будет ему подыгрывать.

Отобедав, люди потянулись к дверям. Зегерщьерна рассматривал рукава — не запачкались ли — и спросил Евара, не глядя на него:

— Ты ведь пойдешь с нами в дом молитвы, брат Иефвария? Нынче последнее стояние перед постом. — Он поднялся, поправляя Око Господне, чтобы оно висело точно посередине. — Как славно, что последний день выпал на лунный, — и пояснил, заметив, что Евар не понял: — Лунный день — день очищения.

Евар ничего не ответил. Ну да, господин еще и ученый, как же иначе. И просто не может этим не похвастать. Как будто здесь, на краю Севера, есть какой-то прок от умения высчитывать дни недели.

Они вышли под редкий снег. Солнце уже садилось, и тусклый свет поздней осени ненадолго потеплел. Стало заметно холоднее. Слякоть смерзлась, скользила под ногами. Поселенцы, кто семьями, кто группками товарищей, тянулись к молитвенному дому, чернеющему на фоне золотого неба. Все принарядились как могли: под шерстяными плащами яркими пятнами горели безрукавки цвета опавшей листвы, зеленые юбки, красно-белые ленты на чепцах женщин и чулках мужчин. В толпе бегали дети. Евар не представлял, как они все вместятся. Но на подступах женщины отделились и, подхватив детей, направились в сруб по соседству, который Евар принял за холодный хлев. Мужчины же сгрудились у входа в молитвенный дом, дожидаясь господина старосту.

Зегерщьерна прошел через них, улыбаясь, кивая и называя по именам словно добрых друзей. Кого-то даже похлопал по плечу. Исповедники часто бывали длинными как жерди, но перед ним подобострастно сгибались, отвечая на приветствия. Должно быть, Зегерщьерна воображает себя императором, раздающим милостыню на праздник Ехиздей.

На пороге он протянул руку Евару. Евар нехотя взял его за руку, и вместе они поднялись в дом, совершенно промерзший — казалось, здесь было даже холоднее, чем снаружи. Однако исповедники обнажили головы. Евар увидел, как Зегерщьерна, чуть ослабив шнуровку под подбородком, стягивает на спину свой капюшон. Оказывается, он полностью сед. Примятые капюшоном волосы облипали череп, и из них торчали большие уши — что-то было в этом смешное, даже мальчишеское, никак не идущее к его высокомерию.

Зегерщьерна опустился на колени перед окном, на фоне которого чернели две дуги — Око Господне. Он истово прижал пальцы к груди, лбу и губам. Остальные проделали то же самое. Сложив руки вместе, он шепотом произнес короткую молитву; как всегда резво вскочил на ноги, повернулся к людям и улыбнулся — если б Евар ничего не знал о господине Зегерщьерне, то принял бы его улыбку за искреннюю.

— О, приди, приди, Избавитель, — пропел Зегерщьерна, и его голос красиво разлился по молитвенному дому. Исповедники подхватили:

— Очисти землю от людских грехов.

Евар знал этот гимн — исповедники его особенно любили. Он помнил не все слова, но этого хватило, чтобы присоединиться к пению. Исповедникам бы не понравилось, если б он молчал. Зегерщьерна улыбался, выдавая свои запевы: похоже, ему нравилось, как звучит его голос в стенах молитвенного дома. А может, господину доставляло удовольствие, что столько людей повторяют за ним.

Исповедники призывали Бога сойти к ним с небес и забрать их с собою в свое Царствие. Они пели так, что верилось: Бог и в самом деле вот-вот появится среди них, в этом холодном деревянном строении, полутемном из-за того, что исповедники не желали уподобляться истинноверцам и жечь свечи, как в церквях. За эту веру в нисхождение Господа они были гонимы и проклинаемы — и в ней находили силу, чтобы претерпевать лишения, которые сами же на себя навлекли: своей непримиримостью, своим презрением к мирскому, своим враждебным, упрямым желанием «отринуть скверну» — и всех, кого считали оскверненными. Недаром их оплотом стал Север, где смешались ссыльные, беглецы от императорского правосудия, искатели наживы, бедняки, ушедшие из родных краев за лучшей жизнью — и те, кому больше нигде не нашлось места. Кающиеся грешники. Воинствующие святые. Исповедники делили мир на своих и чужих, и было легко почувствовать себя своим, распевая вместе с ними этот нехитрый гимн, в котором звучала надежда — на избавление от тягот, на воздаяние за все земные невзгоды. «Избавь нас от гордыни, — пели они, — удержи от греха. Дай веры жить в простоте и невинности твоих первых творений. Дай воли противостоять искушениям…» Белые глаза Зегерщьерны сияли на одухотворенном лице. У него были обычные для исповедников крупные черты с чуть вздернутым носом, высокими скулами, большим ртом и тяжеловатым подбородком, и если бы не болезнь, расцветившая кожу белыми пятнами, он не показался бы Евару хоть сколько-нибудь примечательным. Но сейчас, когда он пел, устремляя на Евара лучистый взгляд, тому вдруг подумалось: возможно, он ошибался в господине зяте хозяина Севера, возможно, он и в самом деле верит в свои заповеди и запреты, и ждет возвращения Бога, который заберет его из тьмы и страданий. Ведь Зегерщьерна и правда страдал — каким бы высокородным спесивцем он ни был — пережил всех, кто, наверно, был ему дорог…

— Возлюбленные, пришла пора очищения, — возвестил Зегерщьерна с радостным волнением в голосе. — Пускай же Господь и все его праведники ликуют, взирая на нас. Смоем скверну этого мира! Станем чисты, как первые люди в объятиях Всевышнего.

Внесли тазы с водой. Евар выругался про себя: в такие-то погоды! От тазов шел пар, и Евар представил, сколько дров исповедники перевели зазря. Евара толкнули: стоявшие вокруг исповедники принялись стаскивать с ног обувку и чулки. Евар вздрогнул при мысли о том, чтобы встать босиком на ледяной пол. А еще промелькнуло: не ждет ли Зегерщьерна, что Евар станет мыть ноги ему… Но только Евар отогнал непрошенную мысль, как Зегерщьерна приблизился, всё так же улыбаясь. Опустился на колени — Евар тут же вспомнил, как тот стоял перед ним на коленях этим утром. Тогда он смотрел снизу вверх с такой кротостью, что Евар на одно шальное мгновение… Но на сей раз Зегерщьерна встал на колени не перед ним, хотя и совсем рядом.

— Брат Почитай, — ласково сказал он юнцу, которого Евар узнал: тот обычно прислуживал за столом. Зегерщьерна взял его левой рукой за щиколотку, а правой зачерпнул воды и вылил на ступню. Евар заметил, как юнец коротко вздохнул и затаил дыхание. Зегерщьерна провел ладонями от кончиков пальцев к щиколотке и обратно, обвел косточку лодыжки. Вновь зачерпнул и вновь провел, на этот раз с бо́льшим нажимом. На ногах у юнца темнела корка застарелой грязи, но Зегерщьерна не столько мыл, сколько гладил, и Евар поймал себя на том, что не может отвести взгляд от его рук, скользящих по влажной коже. Когда на пороге молитвенного дома Зегерщьерна взял Евара за руку, Евар почувствовал мозоли у него на ладонях. Теперь он мог вообразить, как эти ладони касаются его ног, горячие от воды и трения; движутся выше, по голеням, задерживаются на коленях. Зегерщьерна приподнимается, подаваясь ближе — его ладони на бедрах Евара — и смотрит снизу вверх, словно ждет разрешения… или приказа.

Зегерщьерна встал — звон его цепи с Оком Господним привел Евара в чувство. Он крепко обнял своего юнца. Отстраняясь, сказал:

— Ступай вперед нас, брат Почитай. Затопи печь к нашему приходу.

Юнец — он дышал через раз — закивал и бросился вон из молитвенного дома, как только обулся. Зегерщьерна повернулся к Евару — тот опустил глаза, опасаясь выдать себя взглядом.

— Как нехорошо, никто не омыл ног возлюбленного брата? — сочувственно спросил Зегерщьерна.

— Ни к чему мне это.

— Брат Иефвария позволит обнять? — и Зегерщьерна заключил его в объятия; на краткий миг Евар ощутил чужое тело, прижавшееся к его телу.

— Очень нехорошо, — повторил Зегерщьерна. — Нынче день доброты. И всепрощения. Надо быть терпимее друг к другу…

Вот оно. «Терпимее». Терпимее к тому, что он, Евар, — полуязычник и противный Богу ведун, но господин Зегерщьерна настолько великодушен ради сегодняшнего святого дня, что готов обнять даже такого недостойного.

Их отвлек пронзительный детский визг. Вслед за ним раздались вопли женщин — звали на помощь. Мужчины, как были, кто в чулках, а кто и вовсе босиком, кинулись на улицу, похватав оружие. Евар не взял свой топор в молитвенный дом, но при нем всегда был надежный охотничий нож — подарок эчхи на свадьбу. Вслед за Зегерщьерной Евар выбежал в по-зимнему ранние сумерки.

Снаружи смерклось настолько, что было невозможно различить лица. Люди сбегались на крики. Принесли факелы — их всполохи выхватывали из темноты снежную крошку, шляпы, чепцы, обнаженные клинки. Протолкавшись сквозь столпившихся поселенцев, Евар увидел мертвое тело. В свете факелов блестели внутренности, вырванные из распоротого живота. На припорошенной снегом земле замерзала кровь.

— Это ж малец Почитай, — узнал кто-то.

— Перегрызли горло…

— Какой зверь мог сотворить такое?

Один из старших солдат — под его началом юнец работал на кухне — присел на корточки над телом. Разжав мертвую руку, он поднял на свет обрывок тонкой косички с вплетенными костяными бусинами.

— Зверь ли?

Смирен выбрал дозорных, велел поселенцам держать под рукой огонь и железо и сделал знак лесорубу следовать за ним. Он пошел не оглядываясь, слыша за спиной испуганные и негодующие голоса, которые становились всё громче: раны на теле Почитая оставлены когтями и зубами, но косичка-то человечья, ялежская! Все слыхали о добрых людях, зарезанных, похищенных или замученных до смерти дикарями-ялежами. Утром нашли вырытую в лесу ялежскую ловушку — видать, те рыщут где-то поблизости…

Смирен забыл шляпу в доме молитвы; не вспомнил даже снова надеть капюшон, но не чувствовал холода, хотя ветер бросал снег ему в лицо. Перед глазами стоял бедный Почитай. С какой благодарностью он посмотрел на Смирена, когда тот выдумал для него предлог уйти… Грудь сдавило как тисками. Ведь он думал, что поступает хорошо — спасает юношу от прилюдного оскоромленья. Отпустил его одного…

Смирен дернул дверь заледеневшими пальцами и чуть не упал навзничь, поскользнувшись на крыльце. Лесоруб его поддержал. Смирен хотел поблагодарить, но горло у него вдруг так сжалось, что он не смог выдавить ни звука. Он прошел через стылый общий зал, нырнул в проход, вошел в свою почивальню. Не зажигая свечи, повернулся к лесорубу — тот стоял в дверях, заслоняя собою весь проем, точно медведь, лесное чудище.

Смирен долго не мог заговорить. Наконец сумел себя заставить:

— Пусть брат Иефвария скажет, что за напасть нас постигла. Иефвария знает, я вижу… видел, как брат смотрел на ту свинью, и на Почитая… на косичку. Заклинаю, пусть брат Иефвария расскажет всё как на духу! — Смирен замолчал, загоняя воздух в легкие.

Лесное чудище напротив помотало головой.

— Эчхи тут ни при чем.

— Но косичка…

— Бусины черные. Черный у эчхи — женский цвет. Может, твой мальчишка путался с ихней девкой, вот она и дала ему на память.

— Только не Почитай, он не… — Смирен прикусил язык. Справившись с собой, сказал: — Он был богобоязненным юношей.

Лесоруб лишь хмыкнул. У Смирена кровь прилила к щекам. Задыхаясь от ярости, он выпалил:

— Как ты смеешь хулить моих людей! Ты, ходарь!.. Ты ведать не ведаешь каково здесь живется праведным Отринувшим скверну, сколько им приходится выносить, беспрестанно бороться — с этим проклятым лесом, с невзгодами, с собственными… искушениями… — Смирен несколько раз провел ладонями по лицу. Хорошо, что темно и лесоруб не увидит навернувшихся слез. — Почитай был богобоязненным юношей, — промолвил он упавшим голосом. — Он стремился к чистоте — всем сердцем… Он не сделал ничего, чтобы заслужить такую смерть. Я отправил его на смерть. — Смирен осекся: его душили слезы. Он оперся о изножье кровати, отчаянно пытаясь удержаться от рыданий. Но тут лесоруб сжал его плечо, ободряя, и у Смирена больше не осталось сил — он спрятал лицо у лесоруба на груди и расплакался.

Евар растерянно гладил его по спине. «Господи, господи», — сдавленно повторял Зегерщьерна; Евар чувствовал, как того колотит дрожь. Что-то подсказывало Евару, что Зегерщьерна оплакивает не столько убитого кухаренка, сколько себя, нежданно-негаданно очутившись перед лицом необъяснимого зла. Евар побился бы об заклад, не о таком мечтал господин зять хозяина Севера, отправляясь предводительствовать поселенцами в Царствии-Господнем-на-земле.

Вдруг так же внезапно, как он бросился Евару на грудь, Зегерщьерна отступил. Сел на постель. Принялся натягивать капюшон, заправляя под него упавшие на лоб пряди.

— Прошу брата Иефварию простить меня, — проговорил он неразборчиво: сорвал голос рыданиями. — Эти места… Клятый Север. — Он надавил на глазные яблоки сквозь веки. — Мой тесть великий щердиг надеется, что эти места станут моей погибелью. За тем и отослал меня сюда. Но покамест только я приношу погибель другим. Все вокруг меня умирают.

Евар переступил с ноги на ногу, колеблясь. Все-таки решился спросить:

— Этот бедняга… Почитай… он был твоим… Вы с ним были..?

— Что?! — Зегерщьерна вскинул голову, но, похоже, у него не было сил оскорбиться. — Нет, — ответил он просто. — Почитай признавался мне на исповеди… Но нет, нет, я бы не позволил.

— Он умер быстро, — сказал Евар, потому что не знал, что сказать.

— Он теперь в объятиях Всевышнего, — отозвался Зегерщьерна. — Наступил конец его терзаниям. — Он помолчал и добавил с горьким смешком: — Чего не скажешь о нас.

Зегерщьерна поднялся, цепляясь за резной шар на изножье кровати.

— Доброй ночи, брат Иефвария. Призри Бог.

Евар развернулся и перешагнул через порог. Он отчего-то думал, что Зегерщьерна его остановит, но тот стоял позади, прямой и безмолвный, и ждал, когда Евар уйдет.

Когда за лесорубом затворилась дверь, Смирен рухнул на постель лицом вниз. Надо помолиться, снять верхнюю одежду. Око Господне больно упиралось в грудь. Как же стыдно — так выдать свою слабость. И перед кем, перед каким-то проходимцем! Рыдать у него на груди… Смирен вспомнил запах его медвежьей шубы. Его большие ладони на спине. Кажется, он старался его утешить… Почему он спросил про Почитая, не любовники ли они? Как ему вообще пришло в голову, неужели настолько очевидно… Смирен навалился на Око Господне сильнее, чтобы отвлечься на боль. Это немного очистило голову; Смирен встал, снял с шеи цепь и повесил Око на обычное место. Опустился на колени. Произнося первые слова молитвы об усопших, Смирен успокоил себя: нет, он держал себя достойно, лесоруб сам грешник, вот и судит других по своему разумению. Понабрался от ялежей, а те, как сообщают многие проповедники, без стыда ложатся с мужчинами.

Смирен ощутил прилив желания. Он остановился на полуслове, надеясь переждать, но возбуждение не проходило, и становилось все труднее удерживать мысли. Он подумал о лесорубе, об этом его оскорбительном вопросе — что побудило его думать о Смирене подобным образом? Значит, он думает о Смирене подобным образом?.. Одно мгновение — когда он пожелал лесорубу доброй ночи, а тот не сдвинулся с места, глядя на Смирена своим тяжелым взглядом исподлобья — Смирен был уверен, что лесоруб останется. Он мог бы велеть ему остаться… Да, он мог бы, лесоруб не стал бы трепать языком, не такой он человек; а даже если б и стал — кто ему поверит? Отребье, бродяга, продающий свое ведовство — а Смирен из семьи Зегерщьерна, сын и брат мучеников, зять самого щердига Ямншё, которого на Севере любовно называют Тятенькой.

Смирен оборвал себя. Что за непотребство, и в такую ночь! Бедный юный Почитай погиб страшной смертью — погиб по его, Смирена, вине — а он тешится мыслями о блуде. Ведь он — Господь милосердный! — бывало, вот так же размышлял о Почитае: проболтается ли тот или будет молчать, если Смирен зазовет его на исповедь и воспользуется тем пороком, в котором Почитай ему каялся. Иногда он думал, это пойдет мальчику на пользу. Не всё же ему томиться да испытывать стыд за свои побуждения. Смирен вспоминал себя в его годы: муки телесные и муки души, сожаление, стыд, страх, что о нем догадаются, — и отчаяние, безбрежное, как воды предначального мира, в котором он изо дня в день, снова и снова захлебывался, одинокий, без надежды на избавление. Даже сегодня в доме молитвы, заметив, как взволновали Почитая его прикосновения, Смирен не оставил его в покое, нарочно распалял сильнее. Смирена забавляло его смущение. Забавляло. Он забавлялся. В доме молитвы, накануне поста, поры очищения.

Смирен вскочил на ноги, сорвал с крюка Око Господне и с размаха хлестнул себя по спине. Отец настоятель осуждал умерщвление плоти: «Сие есть сладострастие», — говорил он. Но Смирену сейчас было необходимо что-то сделать. Он был так горд собой, когда отпустил Почитая из дома молитвы, чтобы тот успел успокоиться к их возвращению. «Не запятнаю его чистоту», — решил он, провожая Почитая глазами. Он испытывал необычайное благодушие: как-никак, нынче день доброты! Смирен не желал признавать, что на деле сомневался, что мальчишка будет держать язык за зубами. Смирен всегда был осторожен. Не брал тех, с кем жил, как бы его ни тянуло.

Он припомнил, как почувствовал себя столь же великодушным много лет назад, когда они с женой и детьми ездили по святым местам — ради старшего сына, который родился убогим. Стояло лето, в монастыре, где они остановились, перестраивали солеварню. Смирен обратил внимание на одного из трудников — тот работал раздевшись по пояс, и на его загорелой спине белело клеймо. Северян не удивишь бывшими каторжниками — тут, как говаривали, любой если не осужденный, то беглец от правосудия. После, на исповеди, трудник сказал, что вел беспутную жизнь и справедливо поплатился; теперь он надеется отмолить всё, что натворил в юности — потому и подвизался здесь в святом месте. Что-то в том, как он говорил о своих былых распутствах, доверительно глядя Смирену в глаза, намекало на суть тех распутств. А их не оставить позади, сколько бы солеварен ты ни построил. У трудника были выгоревшие на солнце волосы и маленький выпуклый шрам на верхней губе. Исповедуясь, он взял Смирена за руки. Было бы легче легкого притянуть его к себе и попробовать на вкус этот шрам. Трудник ополоснулся после работы, надел свежую рубаху, и от него так хорошо пахло чистым полотном и влажными волосами… Но Смирен удержался. Этот человек встал на путь праведности — и Смирен не позволил себе заступить ему дорогу. Он до сих пор гордился своим решением. Быть может, потому и вспоминал того трудника чаще, чем прочих, с которыми он не был столь великодушен.

Смирен нарисовал его перед мысленным взором. То было славное, необычно теплое лето, с медвяными ароматами цветов в монастырском саду, с запахом горячего хлеба, с простым, но обильным угощением для паломников на длинных столах, которые вынесли во двор под деревья. Работники же расселись прямо на траве. Смирен украдкой наблюдал за своим трудником — как тот ест и смеется, перекидывается шутками с товарищами, щурясь от солнца, бросает на Смирена мимолетные взгляды. Смирен помнил, что удивился его ровным белым зубам — редкость для здешних краев; когда он улыбался, казалось, что зубов у него больше, чем надо. А кроме них не было в труднике ничего красивого — но Смирену нравилось на него смотреть.

Лежа в темноте, Смирен представил, как тот, улыбаясь ему, стягивает с себя рубаху, обнажая поджарое жилистое тело; на шее на простом шнуре покачивается железное Око Господне. Он со смехом подхватывает Смирена и валит на спину. Смирен чувствует ладонью клеймо у него на спине. Трудник целует его губы, шею, скользит ниже, прихватывая зубами кожу. Одним ловким движением — он ловок во всем — оказывается у Смирена между ног и берет у него в рот. Конечно, он и в этом мастак, — даже со всеми его зубами, которых как будто слишком много. Сосет и поглядывает на Смирена смеющимися глазами… Наверное, с лесорубом не было бы так легко. Он такой исполин — страшно представить, каково из себя его мужское естество. Смирен бы, верно, дышать не мог. Давился бы, упираясь носом в густые паховые волосы, а лесоруб держал бы его голову и беспощадно сношал его в горло…

Смирен еле подавил стон, брызгая спермой себе на руку. Не открывая глаз, он вытянул из-под себя одеяло, завернулся с головой и провалился в сон.

IV

Евар всю ночь промучился путанными снами. Опять снился муж. Он силился что-то рассказать, но голос терялся за ревом и завыванием лесного зверья, а его самого уносило всё дальше от Евара, как будто неведомая сила утаскивала его в чащу. Евар бросался его догонять, но раз за разом упускал из виду и лишь еще глубже заходил во тьму леса.

Он проснулся уставшим. Надо было перебрать и осмотреть необходимое для первого дня рубки. Евар зажег свечу, сел обратно на лежанку, подтянув к себе суму, разложил на полу инструменты, амулеты и зелья. Взялся перетирать ножи, а сам всё думал о ночном убийстве и косичке в руке растерзанного парнишки. Хоть бы здешние эчхи не пришли на днях торговать с поселенцами. Они и так держат эчхи за колдунов, воров и кровожадных дикарей, а теперь с этой злосчастной косичкой — кто знает, на что толкнет их ненависть. «Я знаю», — ответил сам себе Евар.

Гарнизон просыпался. Запахло дымом, едой, послышались шаги, стук и звон, голоса: солдаты желали друг другу доброго начала дня. Рядом открылась и захлопнулась дверь. Евар услышал, как господин Зегерщьерна прошел по коридору; раздались приветствия. Евар тоже встал, завернув инструменты обратно.

Он вышел к столу последним, но место по правую руку господина старосты пустовало — похоже, Евара ждали.

— Призри Бог, брат Иефвария, — сказал Зегерщьерна.

— Призри Бог, господин.

Зегерщьерна произнес молитву и жестом разрешил приниматься за трапезу. На Евара он не глядел. Евар заподозрил, что господину неловко за вчерашнее. Ему и самому было странно вспоминать, что этот человек, скрывающий высокомерие за напускной благожелательностью, прошлой ночью бросился в его объятия. Зегерщьерна проговорился, что он здесь в ссылке. Должно быть, тяжко ему, привыкшему к холе и довольству, сносить испытания этих земель, не щадящих никого — будь ты хоть тысячу раз знатью. Но что Евару до огорчений высокородных господ? С чего бы ему сочувствовать Зегерщьерне — даже сейчас, в опале, ему живется лучше, чем жилось Евару с первого вдоха.

Евар зыркнул на Зегерщьерну. Тот ел опустив взгляд в миску, не участвуя в разговорах солдат; в темном капюшоне еще бледнее выглядели следы от колвочи на его лице. «Все вокруг меня умирают», — сказал Зегерщьерна — и его слова затронули что-то в Еваре. Зегерщьерна верил, что приносит несчастья тем, кто ему близок. В этом они с Еваром похожи.

Помолясь, они отправились в лес. Евар нес на плече топор; он ощущал, как исповедники поглядывают на него с боязнью и любопытством. Вышли все мужчины поселения — и сам господин староста вместе с ними. Евар с неудовольствием подумал, что Зегерщьерна будет обузой: еще и следи, чтобы господин не свалился куда-нибудь да ручки не поранил. Но Зегерщьерна трудился наравне с другими. Казалось, орудовать топором было для него делом привычным. Евар поглядывал на него краем глаза и диву давался. Так вот, значит, каковы хозяева Севера…

— Отвык я от такой работы, — сказал тот смущенно, когда Евар объявил отдых. Они накидали на землю еловых ветвей и, рассевшись, развернули прихваченную с собою снедь. Передавали друг другу фляги со взваром, все еще теплым. Зегерщьерна сделал глоток и отдал Евару, вытерев для него горлышко фляги краем капюшона.

— Мы валили лес на Островах, — пояснил он. — Не такой лес, разумеется. — Он обратил взгляд к черной стене деревьев, которые словно бы наблюдали за чужаками. Уже в нескольких шагах от опушки, где Евар запалил дымные костры, клубился мрак.

— На Островах, — повторил Евар, не веря.

Зегерщьерна провел пальцем под капюшоном, хотя ни одной пряди не выбилось; затянул шнуровку еще туже.

— Я готовился принять постриг. В Угряжском монастыре. Давно это было.

— По своей воле? — поразился Евар.

— Да… По воле отца.

«Что за отец ушлет родное дитя на Угряж», — подумал Евар, но сказать ничего не сказал. Как будто прочитав его мысли, Зегерщьерна проговорил с большей горячностью, чем приличествовало:

— Я был отцов любимец, он отправил меня на Острова, ибо я был способен принести святость нашему роду! — Застыдившись, Зегерщьерна поправился: — Так считал отец. Господь распорядился иначе.

Евар помолчал, давая Зегерщьерне успокоиться. Передав флягу дальше, Евар вытянул из костра тонкую ветку и от нечего делать стал чертить на снегу обережные знаки, которым научили его эчхи.

— Я вырос на Островах, — промолвил он тихо. — Родился там. На Шабгачине. Пришлось поработать и на Угряже, пока нас не разослали по хозяевам. Совсем мальчишкой я был, а все же хорошо помню, каковы угряжские порядки. Такое не забудешь…

Зегерщьерна впервые за все утро посмотрел на него прямо.

— Брат Иефвария из каторжанских детей, — понял он.

Евару не понравилась его жалость. Он криво усмехнулся:

— Мне повезло. Нас собрались переправлять на Голодный — а тут новый указ. Отдавать каторжат на работы свободным людям. Я рослый был, меня сразу забрали. — Евар с силой воткнул ветку в снег. Крикнул людям: — Поднимайтесь! Поднажмем — от света осталось всего ничего!

До самых сумерек они рубили, валили и расчищали, следуя указаниям лесоруба. Временами он их останавливал, вслушивался в шепоты леса, отходил к своей суме и то разбрасывал в темноту что-то горстями, то царапал на стволах разными ножами, то брызгал из роговых сосудов на землю и бугрящиеся корни. Или показывал, чтобы люди не шумели, и в одиночку уходил вперед, напевая, бормоча, постукивая, двигаясь чудно́й походкой — точно зверя какого изображал. Иногда перехватывал чью-нибудь руку и показывал, как надо подрубать, и дерево отзывалось на удар его топора совсем по-другому.

Сам того не желая, Смирен засматривался, как умеючи, уверенно лесоруб делает свое дело. Не зря Смирен его выбрал. Вот что славно: даже со всеми своими тайными знаниями, лесоруб все-таки не язычник ялеж, а один из добрых людей, отринувших скверну — пусть даже родился от каторжан. Да и кто они все, как не гонимые властью и погрязшей в пороках церковью? Быть может, родителей Евара приговорили за веру — как когда-то его, Смирена, бабку, праведницу Вальборею Зегерщьерну.

У Смирена отлегло от сердца. Все тело ныло и горело от работы, спину — там, где он ударил себя Оком — саднило, но дышать как будто стало легче, несмотря на дым от костров и удушающие запахи леса. Неподалеку махал топором Евар. Было что-то первобытное — и неотразимо привлекательное — в том, как он не торопясь, размеренно, вгонял в ствол лезвие топора, выдыхая с каждым ударом. Его темное сосредоточенное лицо увиделось Смирену почти красивым. Он быстро отвел взгляд.

Когда на снег легли первые холодные отсветы заката, лесоруб крикнул кончать работу. Люди и сами уже выдохлись: не столько от тяжелого труда — к этому-то им не привыкать — сколько от могучего, злобного, давящего присутствия леса. Оно ощущалось словно непрестанный гул, словно груз, словно кто-то недобрый таился в тенях. С облегчением поселенцы утирали пот со лба и надевали шляпы, отряхивали одежду от щепок, будто с этими щепками избавлялись от всего леса. Лесоруб стоял опираясь на топор — ждал, когда все тронутся в обратный путь. «Охраняет нас до последнего», — подумал Смирен с улыбкой.

Возвратились в Царствие уже в темноте. Люди устали, но их радовало, что они сделали первый, самый трудный шаг, взяли верх в первой схватке с лесом. За столом говорили о будущем урожае. Пересказывали байки знакомых и родственников из других поселений, где уже отвоевали землю у леса. Смирена радовала их радость. «Дай-то Бог, — говорил он в ответ на их чаяния. — Да призрит Господь на наши труды». Никто не вспоминал Почитая.

После обеда к Смирену подошел Евар. Понизив голос, он сказал:

— Потолковать бы с глазу на глаз, господин.

Смирен кивнул. Они нырнули в проход — Смирен впереди, Евар за ним — и вошли в Смиренову почивальню. Евар сразу же затворил дверь. Смирен вздрогнул от этого звука.

Он повернулся, стараясь не выдать, как забилось его сердце.

— О чем желает поговорить возлюбленный брат?

Евар потер шею под густыми нечесаными волосами. Хмурясь, будто заранее ждал, что ему откажут, попросил:

— Завтра хочу съездить к здешним эчхи… ялежам. Завтра работы не будет. Надо дать лесу угомониться.

— Как брат Иефвария их найдет? Мы не видели ялежей с ранней осени.

— Я найду.

Зегерщьерна всмотрелся в лицо Евара.

— На что возлюбленному ялежи?

Первым побуждением Евара было сказать: «Это моя забота», — но вместо этого он ответил уклончиво:

— Я разыскиваю кое-кого. Подумал, ваши ялежи могут знать.

— Да простит меня возлюбленный брат, я не позволяю, — произнес Зегерщьерна неожиданно холодно. — Мы нашли ялежскую косичку на убитом. Будет неосмотрительно отпускать к ялежам нашего лесоруба. Одному Богу ведомо, что на уме у этих нечестивцев. — Он опять взглянул в лицо Евара и вдруг как будто пожалел о своей отповеди. Спросил уже мягче, почти виновато: — Почему это важно?

— Я ищу кое-кого.

Евар медленно выдохнул. Как видно, придется рассказывать — да так, чтобы не отпугнуть господина исповедника. Выбирать слова. В этом Евар был не искусник.

— Я ищу своего друга. Единственного. Он мне… все равно что брат. Он пропал. Я думаю, ялежи…

— Спаси Господь, ялежи его похитили?! — ужаснулся Зегерщьерна. — Тогда тебе тем более не следует идти одному. Возвести о своем горе людям, мы соберемся и все вместе…

— Нет. Нет. Не похитили. Мой друг сам ялеж.

Глаза Зегерщьерны снова стали ледяными.

— Вот как. Обращенный ялеж, я полагаю? — спросил он с нажимом.

— Да… Отец Пепел им проповедовал, — соврал Евар.

— Святой человек, — тут же отозвался Зегерщьерна — однако с такой брезгливой миной, что Евар не усомнился, какого мнения господин о проповедниках, обращающих дикарей. Наконец Зегерщьерна справился с лицом и сказал, изображая участие:

— Возможно, твоему другу лучше с такими же, как он.

Покраснеют ли эти белые пятна на лице Зегерщьерны, если отвесить ему крепкую оплеуху? Евар несколько раз сжал и разжал кулаки.

— Он сам не свой в последние дни, — терпеливо объяснил он. — Ему довелось увидеть большое несчастье. Его рассудок… не тот, что прежде. Я за ним приглядывал. Не доглядел.

Зегерщьерна положил ладонь на его кулак.

— Конечно, я тебя отпускаю. — Теперь его сочувствие уже не виделось Евару притворным. Он удивился такой необъяснимой перемене, но расспрашивать не стал. Просто поклонился и поблагодарил. Потом вытащил из-за пазухи сверток:

— Прими, господин.

В свертке было птичье гнездо с яйцами, которое Евар нашел утром. Зегерщьерна взглянул на яйца и прыснул совсем по-мальчишески.

— Это что же, мзда такая, брат Иефвария?

— Просто угощение.

Зегерщьерна погладил мелкие крапчатые яйца.

— Ильговые… Мы собирали на Угряже для отца настоятеля. Ему полагалось для здоровья… И сами, бывало, перехватывали одно-два. — Зегерщьерна вновь тихонько рассмеялся. Потом посерьезнел: — Мне ведь нельзя, брат Иефвария. Пост. А ты ешь. Кто тяжко трудится, тому Господь и в пост позволяет.

— Ты тоже трудился. — Евар усадил Зегерщьерну на постель, положил гнездо ему на колени и сел рядом. Подавшись к нему, прошептал заговорщицки: — И мы никому не скажем.

— Ну точь-в-точь как на Угряже.

Переборов себя, Зегерщьерна взял одно яйцо.

— Господи, как же вкусно, — пробормотал он.

Какое-то время они разбирали яйца в полном молчании. Евар наблюдал за Зегерщьерной. Прокусывая и высасывая яйца, тот краснел так, словно совершал немыслимый грех; над верхней губой даже выступил пот. Евар обратил внимание, что по его губам проходит граница между здоровой кожей и колвочно-белой, и она слегка выпуклая — Зегерщьерна трогал ее языком, когда слизывал яичный желток. На Евара нашло дурное желание ее пощупать.

Зегерщьерна заметил, что он смотрит. Замер с последним яйцом в пальцах. Потом осторожно положил его обратно в гнездо и потянулся к Евару.

— Прошу, не отталкивай меня, — выдохнул он с какой-то жалкой, совершенно не идущей ему мольбой. Его руки бестолково шарили по Еваровой одежде. — Я ничего особого не потребую… я сам всё… и вознагражу…

— Что ты мелешь. — Евар перехватил его руки, притянул к себе и поцеловал.

Зегерщьерна жадно ответил на поцелуй. Запустил пальцы ему в волосы и целовал, целовал, целовал, едва давая вздохнуть. Гнездо с треском смялось между их телами. Евар почувствовал, как раздавилась скорлупа последнего яйца и желток потек по ладони. Зегерщьерна на мгновение отстранился, рванул через голову цепь с Оком Господним, набросил на столбец изголовья. Евар посмеялся про себя: исповедники!

Зегерщьерна вновь целовал его с отчаянной страстью, то и дело кусая, и Евар никак не мог его утихомирить. Он хотел ласкать его сам, раздеть без спешки, поразглядывать, весь ли он такой двухцветный. Зимние ночи долгие. Но Зегерщьерна точно торопился согрешить, пока Бог не заметил. Он расстегнул Еваров ремень, дергая, распустил завязки его штанов, быстро приспустил свои и прижался, не позволив Евару даже его рассмотреть.

Евар ощутил, как по члену прошелся чужой член, и чужие пальцы сжали их вместе. Зегерщьерна замер, выдохнул сквозь сцепленные зубы. По его телу пробежала дрожь. Евар обнял его, успокаивая — тут Зегерщьерна отмер, дернул Евара на себя и опять впился в его губы. Его рука, зажатая между ними, задвигалась резко и сильно.

— Ну что же ты так гонишь, — проворчал Евар. Он обхватил руку Зегерщьерны своей — хотел замедлить. Но эти его движения — грубые, на грани боли, — эта хватка, это загнанное дыхание, и взмокшая шея, и губы, сжатые в попытке заглушить стоны, и крепкие бедра на его, Евара, бедрах, и ногти другой руки, царапающие затылок… Сам того не замечая, Евар лишь ускорял руку Зегерщьерны своей рукой.

С каждым движением чужого члена по его собственному Евара окатывало удовольствием. А этот греховодник знает, что делает! Евар уже сам поддавал бедрами, чтобы прочувствовать еще сильнее. Зегерщьерна больше не пытался его целовать — уронил голову и сдавленно мычал Евару в плечо. Левой рукой Евар стянул с него капюшон. Зегерщьерна приподнялся, посмотрел ему в глаза своими безумными белыми глазами — и Евара продрало с головы до паха. Он сжал руку Зегерщьерны, с долгим рычащим стоном заливая семенем их пальцы и члены.

— Тише, — шикнул Зегерщьерна. Он привстал над ним на коленях и поспешно удовлетворил себя, закусив костяшку пальца.

От этого зрелища Евару захотелось перегнуть его через изножье кровати и отыметь так, чтобы он не смог сдерживать крики, пускай хоть все пальцы искусает. Зегерщьерна тяжело дышал, опустив голову; несколько слипшихся от пота прядей упали ему на лицо. Евар обнял его и уложил на спину. Наклонился, чтобы поцеловать — Зегерщьерна увернулся.

— Брат Иефвария будет благоразумен и не станет рассказывать о том, что мы совершили, — сказал он — и вложил Евару в ладонь серебряную монету.

Евар подбросил ее в воздух, поймал со шлепком.

— Ого. Целый тердикуй. А что надо сделать, чтоб ты расщедрился на золотой?

Зегерщьерна смешался.

— Прости. Я всего лишь… Прости. — Он забрал монету и спрятал обратно в кошель.

Ему явно не терпелось, чтобы Евар ушел. Евар перелез через него, подтянул штаны, стал распутывать завязки, которые Зегерщьерна выдернул и растянул как попало. Тот, сев в постели, тоже начал приводить себя в порядок; а первым делом накинул обратно на шею Око Господне.

— Не сердись, — мягко сказал он. — Подозрительно, если пробудем наедине дольше.

Евар только хмыкнул себе в бороду. Он взял гнездо, смахнул в него скорлупки и обломки веточек. Зегерщьерна поймал его руку.

— У Жигора-плотника сегодня вечернее чтение — там, наверно, и отужинаю, а потом вернусь к себе. Я оставлю дверь незапертой — ты приходи, когда захочешь. Ты ведь придешь?

— Поглядим.

Евар высвободил руку и вышел за дверь, не оборачиваясь. Он все еще чувствовал хватку Зегерщьерны на своем члене. Вот же угораздило! Расскажешь кому — не поверят.

V

В начале осени Жигор гостил у сестры-проповедницы. Он привез от нее листки с выдержками из священных текстов, проповедями и молитвами, отпечатанные в Ямншё «для чтения в народе». Таких листков ходило немало. Отец Смирена ими пренебрегал — у них-то в доме были настоящие рукописные книги — но говорил, они полезны для простецов. Обычно печатали что-то из трудов Сладчайше или Аксения. В детстве Смирен заучивал их наизусть и теперь ему даже не приходилось вслушиваться, чтобы понять, о чем ведется речь. Читала одна из Жигоровых дочерей. Читала хорошо, но терялась на сложных словах; тогда Жигор шепотом подсказывал. Это утомляло. С неподобающим раздражением Смирен думал, не лучше ли было растолковать ей значение проповеди прежде, чем выставлять читать перед людьми? Жена всегда разъясняла сложные слова, когда они читали с детьми; и в другие дни еще спрашивала, чтобы убедиться, что они запомнили… Возможно, поэтому Смирену в тягость это чтение у Жигора. Навевает воспоминания о его собственных вечерах с семьей. У Кротости в приданом было четыре книги, да сверх того Ямншё наутро после свадьбы преподнес им необыкновенной величины часослов. На его форзаце Смирен потом записывал дни рождения детей, по нему же Кротость учила их читать. У самого Смирена, как у его отца когда-то, не хватало терпения на их ошибки.

Ему хотелось бы верить, что он был Кротости хорошим мужем. Она ни в чем его не упрекала, и люди полагали, что новый Зегерщьерна с женою живут душа в душу. Но с таким отцом, как Ямншё… Смирен подозревал, Кротость не посмела бы сказать что-то ему поперек. Никто не догадывался о ее болезни, пока белесые пятна не появились на лице — Кротость просто молчала, превозмогая недуг. Когда правда открылась, Смирен был вне себя от ярости. Впервые накричал на нее. Выгнал в прогнивший старый хлев — его собирались разобрать и построить новый, но пришла колвочь и в нем стали запирать заболевших. Там она провела свои последние дни, в нечистотах и разложении, и Смирен не знал, что́ ее прикончило: болезнь или голод. Смирен до сих пор терзался, вспоминая свою жестокость. Как ей было страшно, больно, одиноко в том проклятом хлеву — его потом сожгли вместе с мертвыми телами и закидали землей. Даже собственной могилы ей не досталось… И вместе с тем Смирена охватывала тогдашняя бессильная ярость: если б Кротость не молчала, если бы призналась вовремя, возможно, их дети были бы живы.

И все-таки Смирен надеялся, что ей жилось с ним лучше, чем в девичестве, во власти отца. Из уважения к ее чистоте Смирен дал зарок больше не грешить. Конечно, еще он боялся своего грозного тестя и того, что способен порассказать угряжский настоятель после той злосчастной исповеди, но Смирен не хотел думать, что лишь это побуждало его к праведности. Впрочем, его прекраснодушия хватило ненадолго. Тогда родился их первенец; Кротость долго не могла разрешиться, и лекарь, высвобождая младенца, покалечил его. Со свадьбы прошло больше двух лет — и вот чем обернулось рождение их долгожданного сына. Кротость каялась, будто в том была ее вина. Ее отец же отчего-то взъелся на Смирена — во всеуслышание заявил, что уж Смиренов брат зачал бы здорового наследника, да с первой же ночи, а не через два года. Начиналась праздничная неделя перед Ехиздеем, Ямншё приехал с твердым намерением справить великий день в доме зятя, и Смирен с ужасом готовился к семи дням — а то и больше — беспрестанного унижения. Как обычно в праздник, множество юродивых, слепых певцов, проповедников и чтецов стеклось к господскому поместью. С одним из них Смирен и сорвался — с книгоношей, торговавшим вот такими же листками, какие сейчас читали в доме Жигора.

Так было всегда: чем дольше он держался, тем стремительнее становилось падение. Он никогда не удовлетворялся лишь мечтаниями — ему нужно было испытать наяву; а раз испытав, он уже не мог остановиться. Точно неутолимая жажда, незаживающая рана, тайная, гложущая изнутри болезнь. Он пытался от нее избавиться — несчетное число раз — с самого отрочества, и много лет верил, что исцеление возможно. Но снова и снова терпел поражение — со жгучим стыдом, гневом на самого себя — и удовольствием, с которым никакая земная радость не могла сравниться. С годами он примирился со своим жребием. Тогда и падения стали не столь ошеломляющими, и жажда — не столь сводящей с ума. Он обманывался, что обуздал свой порок. И вот теперь он слушает душеспасительное чтение в святой пост, а сам изнывает от побуждений плоти.

Мысль о том, что лесоруб может и не прийти, приводила Смирена в отчаяние. И бешенство. Он вспоминал, как тот не взял монету, и Смирена бросало в жар от злости: что о себе возомнил этот ходарь?! Но в то же время ему нравилось, что не взял. И угощение для него принес… Может, эта просьба отпустить его к ялежам была всего лишь предлогом остаться со Смиреном наедине.

Замечтавшись, Смирен не сразу заметил, что хозяин дома подает ему листок. Была его очередь читать — Смирен рассеянно поднес листок к глазам и прочел смазанное заглавие:

— «Праведный и премудрый отец Сладчайше-предаваться-воле-Вседержителя Ваахенпа об опасном многообразии искушений для юных душ». — Износилась ли доска, с которой делали оттиск, или печатник поскупился на краску — буквы пропечатались плохо. Но Смирен помнил этот отрывок с детства и повторял наставления отца Сладчайше почти не сверяясь с листком. А сам думал с нарастающим беспокойством: что это за друг-ялеж у лесоруба? Всем известна распущенность ялежей… Паскудные дикари…

Смирен еле отсидел ужин. Первым из гостей распрощался с хозяевами: мол, желает провести остаток вечера за размышлениями над прочитанным. Одевшись в сенях, вышел под снег — и обнаружил лесоруба, что дожидался его у ограды. В меховой шапке и шубе его большая фигура казалась еще больше.

— Время позднее. Лучше одному не ходить, — сказал он Смирену.

Перед глазами Смирена вмиг возникло изуродованное тело Почитая.

— Спасибо за заботу, возлюбленный брат.

Они двинулись вдвоем сквозь снегопад. Лесоруб молчал. Смирен почти не видел его лица под низко надвинутой шапкой. О чем он молчит? Смирена не оставляло подозрение, что лесорубу ведомо, что за напасть их постигла, и его молчание настораживало. Некстати подумалось: а ведь нападения начались как раз когда лесоруб пришел к ним в Царствие. Они с ним одни на безлюдной улице. Никто ничего не слышал, когда убивали бедного Почитая… Смирен покосился на лесоруба. Такой великан — ему ничего не стоит сбить Смирена с ног и перегрызть горло.

Вопреки всякому разумению, от этой мысли Смирена опалило как огнем. Он представил, как лесоруб хватает его, зажимает ему рот, валит в снег, придавливая всем своим весом, и со звериным рыком вгрызается ему в шею — а Смирен лежит под ним беспомощный, всецело во власти чудовища.

В доме было темно и тихо: солдаты уже улеглись спать. Стараясь не шуметь, Смирен и Евар прошли через длинный общий зал, освещенный лишь затухающими углями в очаге. «Крадемся как преступники», — подумал Смирен. Он нырнул в коридор, остро ощущая, что Евар идет за ним. Предвкушение стало невыносимым. Ему стоило больших усилий не ускорять шаг. А если Евар сейчас свернет в свой закут? Вдруг он просто его проводил — и всё на этом? Смирен понял, что не выдержит. Он круто обернулся к Евару и, дернув его к себе за грудки, поцеловал.

— Вот же не терпится ему, — усмехнулся Евар, отстраняясь. Он обхватил Смирена за плечи и втолкнул в его почивальню.

— Я уж было решил, что ты не хочешь. — Смирен сбросил с себя плащ и шляпу, снял Око Господне, расстегнул пояс с кошелем, кинжалом в ножнах и молитвенником. Притянул к себе Евара — и прошептал, нащупав его твердеющий член: — Все-таки хочешь…

— Погоди, — остановил его Евар. — Дай разденусь. И ты тоже.

Смирен нахмурился.

— Что еще за блажь, в такой холод…

— Не бойся, согреемся. — Евар потянул за шнурок его капюшона. Смирен отпрянул.

— Не трогай, я сам, — сказал он резко. Он и сам не понял, почему его так покоробило и испугало, что лесоруб станет его раздевать. Отвернувшись к стене, он торопливо разделся и скользнул под одеяло, оправдывая свою поспешность холодом, пусть на самом деле ему было отчаянно жарко — от возбуждения ли, от стыда ли.

Евар же, наоборот, не торопился. Он зажег свечу. Слой за слоем снимал одежду, обстоятельно развешивал ее на изножье кровати, нисколько не смущаясь своей наготы. Смирен посмотрел на него — и уже не мог отвести взгляд. Евар и правда был смуглым, хотя лицо и кисти рук были темнее от загара. Предплечья, живот и грудь до самой шеи заросли черным курчавым волосом — над левым соском из-под волос проступала татуировка, какими разукрашивают себя ялежи, и еще одна синела на бедре. Его член уже полностью поднялся. Он был меньше, чем Смирен себе навоображал, почти такой же длины как его собственный и ненамного толще. Смирен подумал: если б у них было больше времени, он бы позволил лесорубу овладеть им сзади. И тут же нарисовал себе в мыслях: лесоруб одной рукой держит его за волосы, второй сжимает его бедро и вбивается с такой силой, что Смирен с трудом удерживается на дрожащих руках. А когда лесоруб вытаскивает, его член покрыт кровью, а сам Смирен едва может пошевелиться из-за жгучей боли — как когда он впервые узнал вкус этого греха с двумя отцовыми батраками.

Наверно, эти мечтания отразились в его глазах, потому что Евар, лишь взглянув на него, задышал чаще. Он сдернул со Смирена одеяло, окинул удовлетворенным взглядом его обнаженное тело и забрался сверху, мазнув влажной головкой по бедру. Смирен приподнялся на локте ему навстречу. Они поцеловались. На этот раз направлял Евар — он целовал медленно, прижимая Смирена к себе одной рукой. Смирен вздрагивал, ощущая на своей спине его огрубелую ладонь. Она сползла ниже, захватила ягодицу — и тут Евар остановился.

— Что это? — Он провел пальцами по старым шрамам, которые были заметны только на ощупь. — На Угряже порют даже господских сыновей?

— Нет. Это мой отец. — Смирен нетерпеливо потянулся к губам Евара, но вместо поцелуя тот приподнял его и перевернул на живот. Смирен почувствовал, что его рассматривают, — это и беспокоило, и распаляло еще сильнее.

— Твой отец порол тебя до шрамов, — повторил Евар. — Что за уб…

— Он делал это из любви ко мне, — перебил его Смирен. Вот уж не хватало обсуждать отца с каким-то ходарём. Он хотел перевернуться обратно, заткнуть лесоруба поцелуем и просто использовать его руку и член; но тот со вздохом обнял его со спины и прошептал:

— Бедняга ты мой…

Смирен дернулся. На миг всколыхнулась уязвленная гордость — но в объятиях Евара было так хорошо, так сладко было ощущать его большое сильное тело и член, прижавшийся к ягодицам… Смирен опустил голову на руки, подставляясь его поцелуям и прикосновениям. Тот обводил ладонями его плечи, хребет, лопатки; целовал, касаясь языком, и вновь гладил. Так странно. Его как будто изучали — и Смирену это нравилось. Он тихо стонал себе в запястье, мучаясь возбуждением. Грубая ткань простыней царапала член. Смирену показалось, он вот-вот кончит; он привстал, чтобы не тереться о постель. Евар опять сжал его ягодицы, развел в стороны. Смирен почувствовал, что в него втискивается палец.

— Постой, погоди, — еле выговорил он, задыхаясь. Хотел остановить, но похоть уже стала нестерпимой, а Евар уже согнул палец там внутри, и Смирен сразу же узнал это болезненное удовольствие — как давно он его не испытывал! «Пускай», — подумал Смирен, заранее закусывая собранные в комок простыни. Со страхом и нетерпением он предвкушал, как лесоруб размажет слюну по члену, втолкнет его и станет вбиваться, пока Смирен будет изо всех сил сдерживать крики. Наверняка порвет… Но Евар, не прекращая двигать рукой, вторую просунул Смирену между ног и взял в пригоршню мошонку. Смирен вздрогнул всем телом. Осторожно Евар вытащил палец, забрался под Смирена, облизал его член и обхватил губами — Смирен почувствовал его усы и бороду. Почти неосознанно Смирен качнул бедрами. Евар легко принял его член на всю длину. Сглотнул — и от этого ощущения у Смирена потемнело в глазах. Все тело словно подняли в воздух и сбросили с головокружительной высоты. Он закричал в мокрый комок материи между зубов, придавливая Евара, — а тот покорно глотал его семя.

У Смирена едва достало сил слезть с Евара и рухнуть на бок. Евар подтянулся к нему на руках — Смирен оказался прижатым к его мокрой от пота груди. Он глубоко вдохнул этот запах. Взяв его голову в ладони, Евар поцеловал долгим глубоким поцелуем. Губы горчили от спермы, но Смирен не испытывал отвращения, как должен был, — наоборот, жадно вбирал вкус. Евар нашарил сбитое в ногах одеяло и накрыл их обоих. Смирена клонило в сон; все же он сумел выговорить:

— Тебе нельзя здесь… Заметят…

— Все спят, — возразил Евар, устраивая Смирена у себя на плече. — Спи, не бойся.

И было что-то в его голосе, отчего Смирен и в самом деле больше не боялся. Он зарылся пальцами в волосы на Еваровой груди и позволил себе забыться сном.

VI

Евар проснулся непривычно отдохнувшим. С изумлением он осознал, что проспал всю ночь без сновидений — впервые с тех пор, как нашел мужа посреди пожженного, заваленного телами убитых становища. В почивальне не было окон, но чутье подсказывало Евару, что сейчас раннее утро; да и в доме стояла тишина. Смирен по-прежнему спал у него на плече — повернулся во сне спиной, но обнимал обеими руками его руку. Евар почувствовал, что рука затекла. Попробовал вытащить — и, конечно, разбудил Смирена.

Тот перевернулся на спину, с наслаждением вытягивая ноги, но наткнулся на ногу Евара — и Смирена прямо-таки подбросило.

— Господь милосердный! — выдохнул он, вылетая из кровати и бросаясь подбирать одежду. — Почему ты еще здесь?! Если кто-то тебя увидит… Я не могу допустить, чтобы обо мне…

— Да никто не встал еще. Полежал бы, чего мечешься.

В темноте Евар не видел его лица, но всем телом почувствовал его испепеляющий взгляд.

— Пожалуйста, пусть брат Иефвария идет к себе.

— На этот раз даже медяком не одаришь? — Евар взял исподние штаны и верхние из козьих шкур и стал одеваться, сидя на краю кровати.

Смирен затих в темноте.

— Ты ведь понимаешь, я должен быть осторожен, — наконец вымолвил он. — Мы не ялежи. Здесь добрые люди приглядывают друг за другом. — Смирен приблизился к Евару — Око Господне закачалось напротив его лица. — Ты же не в обиде? Придешь ко мне еще? Только… убедись, что никто не заметит.

Перестилая постель после ухода Евара, Смирен нащупал в скомканных простынях скорлупку. Замер с нею в руке. Он уже дважды пропускал молитву и тянул с исповедью, следовало в конце концов исповедаться, не то люди начнут осуждать. Смирен давно перестал корить себя за ложь на исповедях, но сейчас он представил, как будет каяться в выдуманных грехах какому-нибудь Жигору, умалчивая о настоящих, и ему стало тошно. Он вдруг испугался, что… нет, конечно, не проговорится, но неким образом выдаст себя — выдаст то, что испытывает к Евару. А что́, в самом деле?.. Только Евар ушел, а по телу уже разливается томление, и ожидание следующей ночи кажется бесконечным. От простыней пахло его запахом, густым и тяжелым. Смирен вдыхал его, и в памяти всплывали мгновения прошедшей ночи: язык Евара на его языке, большие горячие ладони по коже, его взгляд, пальцы, рот, как он сглатывал, позволяя Смирену проталкивать член еще глубже, и это его «Не бойся». Как хорошо проснуться не от набата. Как хорошо, что несчастный Почитай, да смилостивится Господь, стал последней жертвой леса. Скоро, благодаря Евару, они изничтожат эту старую злобную силу — и больше никогда не будут бояться.

Смирен натянул на голову капюшон и вышел из почивальни. В общем зале накрывали на стол; Евар стоял в стороне от солдат, наблюдая за суетой из тени. Когда Смирен появился в дверях, Евар посмотрел на него. Просто посмотрел, но Смирену вдруг стало радостно от его взгляда, от того, что этому человеку он не безразличен.

— Сядем, возлюбленные, — пригласил Смирен теплее, чем обычно.

Все начали рассаживаться и желать ему доброго утра; краем глаза Смирен увидел, что Евар садится по правую руку. Ему так хотелось тоже посмотреть на него, показать — хотя бы глазами — как он ему рад; но Смирен опасался, что люди что-то заподозрят. А до ночи еще так долго… И Смирен нашелся:

— Мне пора очистить душу. Брат Иефвария согласится принять мою исповедь?

Евар взглянул ему прямо в глаза.

— Честь для такого как я.

— Брат Иефвария добр.

Смирен опасался, что его учтивая улыбка выглядит не учтивой, а неподобающе довольной. Не годится так откровенно ликовать на виду у всего гарнизона. Кто не знает этот нехитрый предлог с исповедью? В монастыре, чтобы предупредить разврат, заставляли выходить на исповедь во внутренний двор, чтобы все видели, что послушники исповедуются, а не уединились грешить друг с другом. Смирен, конечно, никогда не рисковал с послушниками. Он презирал, когда другие попадались. Он всегда был осторожен. Но сейчас… Нет, он не даст людям повода для сплетен. Ему ведь и правда нужно исповедаться. Почему бы не Евару? Как-никак, у них один грех на двоих.

Поев, Евар собрался в путь — разыскивать ялежей. Смирен смотрел, как тот придирчиво проверяет свои причудливые орудия, — и к собственной досаде беспокоился. Опять пробудились подозрения о Еваровом друге, ради которого он сейчас в одиночку отправится в лес. Что за друг такой? И что будет, если он его найдет? Староста поселения к югу отсюда, Оплота благочестия, с отвращением рассказывал: среди ялежей есть мужчины, которые живут с мужчинами подобно женам. Они даже проводят обряд, связывающий их навеки. Он еще поэтому предпочел Евара лесорубам-ялежам: подумать только, наймешь такого, а у него в становище женомуж — мерзость!

Завернувшись в плащ, Смирен вышел, чтобы проводить Евара до ворот. Он украдкой поглядывал на него, но не мог угадать по темному угрюмому лицу, что у Евара на уме. Смирена не оставлял страх, что он его лишится. Да и обладал ли он им когда-нибудь? Прошлой ночью… Что было прошлой ночью? Лесоруб всего лишь ему отсосал, что в том невиданного.

Они подошли к воротам, как вдруг Тяжка-печаль, стоящий в дозоре, закричал:

— Ялежи! Ялежи!

Евар бросил посох на снег и взобрался на стену быстрее Смирена. Когда Смирен поднялся следом, вереница ялежей пересекла половину пустоши. Смирен никогда не видел так много. Раньше они приходили в Царствие торговать по двое-трое — больше Смирен бы и не пустил. Но сейчас они шли всем скопом, с женщинами, детьми, стариками, со своими убогими жилищами, разобранными и уложенными в повозки.

— Они уходят из леса, — пробормотал Евар.

Он слез со стены так же ловко, как залез, и кинулся в конюшню. Смирен нагнал его у дверей.

— Я с тобой, — сказал он решительно.

— Нет. Не ходи за мной, эчхи не твоя забота, — отрезал Евар. Смирен лишь уверился в том, что нельзя его отпускать.

— Не забывайся, лесоруб. Ты мне не указ, — бросил он, выводя свою лошадь. — Стой-крепко, Прах! — крикнул Смирен двум старшим солдатам. — Берите ребят и езжайте за нами!

Стой-крепко подал ему меч. Ударив пятками бока лошади, Смирен припустил за Еваром.

За ночь нанесло столько снега, что даже их привычные к лютым зимам лошади двигались медленно. Вереница ялежей свернула в сторону от поселения. Смирен понадеялся, что они их так и не догонят, но Евар подхлестнул лошадь, и Смирену тоже пришлось поспешать.

Евар крикнул через плечо:

— Убери меч! Напугаешь…

Смирен меч не убрал. Он заметил, что при виде них ялежи похватали копья и луки; даже женщины вытащили свои костяные ножи. Еще не хватало не успеть выхватить меч, если дикарям вздумается напасть.

Евар вскинул руку в странном жесте. Натянув удила, он дважды прокричал что-то на их языке.

Ялежи опустили оружие.

Под их настороженными взглядами Смирен и Евар поравнялись с одной из повозок, на которой под грубо обработанными шкурами лежал изможденный старик. Смирен попервости принял его за мертвеца, но тот с трудом разлепил веки и уставился на Евара взглядом, полным гнева.

Евар спрыгнул с лошади; поклонившись, коснулся лбом борта повозки. Сказал что-то с таким подобострастием, что Смирену стало противно: так унижаться перед безбожниками! Старик приподнял подрагивающую руку. Прокаркал на своем. Евар ответил, все еще сгибаясь в поклоне. Старик его оборвал. Подозвал одного из молодых воинов — тот взялся за шкуры, бережно отвернул их, раскрыл на груди старикову одежду и отодвинул повязки. Смирен увидел ужасные раны: словно свирепый зверь терзал старика когтями, грыз и вырывал куски плоти.

Евар отшатнулся. Он вновь заговорил, захлебываясь словами — но тут старик, превозмогши боль, приподнялся в повозке и плюнул в Евара.

Смирен услышал, как подъехали солдаты во главе с Прахом. Они мигом достали оружие и направили на ялежей.

— Нет, не надо, не надо! — выкрикнул Евар. Он посмотрел на Смирена — посмотрел по-новому, едва ли не умоляюще — и Смирен испытал странное удовлетворение.

— Уберите, — велел он своим людям. — Отпустим их с Богом. Едем обратно.

Неохотно они развернули коней и пустили шагом, оставляя ялежей позади. День был безветренный, по-зимнему морозный, но солнечный; от снега слепило глаза, а черная стена леса ярко отделяла землю от неба. Смирен ехал мимо, ощущая, что за ними наблюдают. В сравнении с вековыми деревьями, что вонзались в небеса на захватывающей дух высоте, люди и лошади казались ничтожными. Лес будто затаился. Ждал и готовился, копил злобу. Смирен поклялся бы, что слышит его клокочущее дыхание. Даже сейчас, в дневном свете, Смирену стало не по себе. Солдаты, судя по всему, испытывали то же: они переговаривались вполголоса, ругали ялежей, недовольные, что староста их остановил, — но Смирен понимал, в чем истинная причина их беспокойства. Не один только он заметил, как похожи увечья старика-ялежа на следы, оставленные на теле Почитая и на той растерзанной свинье. Рано Смирен радовался мирной ночи. Их напасть не заявилась к ним давеча лишь потому, что наведалась к ялежам. Да так, что они наутро же собрали весь свой скарб и бросились вон из родного леса. Смирен глянул на Евара. Ялежи что-то знают — и знает Евар. Надо заставить его говорить. Похоже, нынче не Смирену, а Евару предстоит исповедаться.

Конечно, Евар напрочь забыл об исповеди. Подавленный, он пошел за Смиреном и опустился на постель, как будто не совсем понимая, что творится вокруг. Он даже не разделся — так и потел в шапке и шубе, глядя себе под ноги, на тающий снег, который сам же нанес.

— Хватит отмалчиваться, — сказал ему Смирен. — О чем ты говорил с ялежами? На них напали этой ночью, я прав? Напало то же, что изводит нас.

Евар медленно кивнул. Он наконец заметил, что сидит в теплой одежде — встал, снял рукавицы, шубу, повесил мокрую от снега шапку на столбец кровати.

— Говори, — приказал Смирен.

Евар со вздохом уселся обратно, принялся разглядывать свои руки, грязные от въевшихся в кожу снадобий.

— У эчхи… ялежей… есть поверье, — начал он, тщательно подбирая слова, — о звере. Он вечно зол. Он питается горем и ненавистью. Он жаждет одного — убивать. И никогда не насытит свою жажду.

— Если ты знал об этом, какого рожна ничего не говорил?! — вспыхнул Смирен. — Из-за тебя бедный Почитай… — Смирен задохнулся от злости. Прошелся взад-вперед, остановился перед Еваром, скрестив руки на груди. — Как его отвадить?

Евар посмотрел на него снизу вверх — Смирена поразило глубокое, усталое отчаяние в его глазах. Прежде он этого не замечал. Или не давал себе труда заметить.

— Я не знаю, — проговорил Евар. — Его не останавливает железо. И огонь тоже не отпугивает. Он не лесная тварь. Он… как… дьявол.

— Нет никакого дьявола, его выдумали истинноверцы, чтобы оправдать свои злодеяния, — оборвал Смирен заученной фразой. — И что же? Как от него защититься? Ты лесоруб, разве это не твое ремесло — истреблять все лесное?

Евар покачал головой, уронил голову на руки.

— Не знаю, — повторил он бесцветным голосом. — Наверно, только убить.

— Так убей.

Смирен смотрел на Евара сверху вниз. Тот не двигался, сидел сгорбившись, запустив пальцы в волосы, и больше не казался таким уж гигантом.

Смирен смягчился.

— Отчего на тебя взъелся тот старый дикарь? — спросил он, садясь рядом. Евар выпрямился — как будто очнулся.

— Зверь убил четверых мужчин из его рода. Один был его любимым сыном. Вождь сказал, я должен был убить зверя. Теперь из-за меня им приходится покинуть родной лес. Обречь себя на скитания. — Евар покосился на Смирена и объяснил: — Лес священен для ялежей. Лишиться его — великое несчастье для всего рода.

«Пускай убираются», — подумал Смирен. Бог хранит поселение: избавил от соседства язычников, от которых только и ждешь вероломного нападения или грабежа. Глядишь, и от этой лесной напасти избавит… А пока у Смирена хотя бы одна радость: Еваров друг не нашелся среди ялежей. Греховное суеверие — верить в сглаз, но Смирен боялся сглазить. А еще боялся, что Евар заметит его радость, поэтому спросил, стараясь как можно правдоподобнее изобразить сочувствие:

— А что твой друг, ты о нем разузнал?

Евар молча помотал головой. Смирен уже перестал ждать ответа, и тут Евар вымолвил:

— Он мертв. Я ведь давно знаю… Пора бы перестать надеяться. — Он остервенело потер лицо руками — и вдруг согнулся почти к самым коленям, застыл так, словно пережидал мучительную боль. Смирен не сразу понял, что он плачет.

Ему стало неловко — и за свой вопрос, и за то, что увидел Евара таким. Вот как, значит, дорог был ему этот «друг». Смирена кольнула обида. И презрение: замарать себя с ялежем! Лесоруб, что с него взять. Но все же Смирен почувствовал его страдание. Оно было хорошо ему знакомо — эта непреходящая пытка утраты, бессилия и одиночества.

Он дотронулся до плеча Евара.

— Помолимся вместе, возлюбленный Иефвария? За всех, кого мы не уберегли.

Подтянув к себе таз с уже остывшей с утра водой для умывания, он наскоро ополоснул руки и провел мокрыми пальцами по лбу, векам, щекам и губам; потом так же символически «умыл» Евара. Тот не опустился на колени, как подобало, но и не противился, и Смирен присел у его ног. Он переплел пальцы с его пальцами и начал привычно перечислять имена — отца и брата, жены, детей. Прервавшись, спросил:

— Как звали твоего друга?

Евар помедлил, будто бы решал, стоит ли говорить.

— Что проку от молитв? Твои-то небось хотели, чтобы за них молились. А что ваши молитвы для эчхи?

— Быть может, Всевышний для того и оставил нас одних в земной юдоли, чтобы мы молились и скорбели о тех, кого он забрал.

— Скорбеть и молиться! Чем так жить, лучше помереть, — в сердцах воскликнул Евар.

Смирен переместил одну ладонь выше на Еварово бедро.

— …И утешать друг друга, — сказал он просто. — Господь простит, если две осиротевшие души найдут друг в друге немного утешения.

Евар посмотрел ему в лицо долгим взглядом. Раздумывал; прямота Смирена его ошарашила. Смирен стоял на коленях у его ног, потупившись, и покорно ждал; на его щеках загорались пятна румянца. Евар шумно выдохнул.

— Ну, чего ты, иди сюда, — буркнул он — и притянул ближе, надавив на затылок. Смирен с готовностью подчинился — теперь он сидел у Евара между колен. Евар стянул с его головы капюшон, взял в горсть волосы.

— Какие они были? До колвочи, — полюбопытствовал он, пока Смирен возился с его штанами.

— Светлые. Золотистые. — Смирен смущенно улыбнулся и поспешил добавить: — Ничего примечательного, — как будто Евар уличил бы его в грехе тщеславия. Он быстро пригладил волосы, чтобы не падали на лицо, — а может, ему не понравилось, что Евар их взъерошил, — и вытащил еще не вставший Еваров член.

— А глаза?

— Глаза как глаза. — Смирен нахмурился, орудуя рукой. От его сильных, иногда слишком резких движений член Евара затвердел; на головке появилась капля смазки. Смирен взглянул на нее, облизнул губы, судорожно сглотнул. Евар подтолкнул его легонько.

Смирен обхватил губами головку, медленно насадился, жмурясь от напряжения, — Евару показалось, что он чувствует эту выпуклую границу между обычной и бесцветной кожей на губах Смирена. Отстранившись, тот избавился от собственного пояса, выправил нижнюю рубаху и сунул правую руку себе в штаны; левой же опять взялся за член Евара и направил его в рот. Он сразу же принялся сосать размеренно и старательно, не задыхаясь, не прикусывая, легко пропуская член по языку, словно для него не было занятия обыденней. От вида его сосредоточенного лица Евар возбудился еще сильнее. Он взялся за Смиреново большое ухо, торчащее из волос: не чтобы направлять — тут Смирен и без него управлялся на славу — а просто забавы ради. Ухо прямо-таки пылало. Смирен начал тихо постанывать — Евар видел, что тот двигает правой рукой все быстрее — и чуть сбился, выпустил член изо рта, глотнул воздуха и в следующее же мгновение вновь принялся за дело. Евар блаженно закрыл глаза.

— А ты знаешь в этом толк, да? — похвалил он.

Тут Смирен подавился. Евар почувствовал, как сжалось его горло. Острое удовольствие пробежало по телу; первым побуждением было удержать Смирена и долбить его в горло, не обращая внимания на то, что он задыхается. Но нет — Евар вытащил член и поднял Смирена с колен. Тот заходился в кашле; лицо стало мокрым от слез и слюны. Евар поддерживал его, пока тот не откашлялся; потом уложил на постель.

— Прости, давай я снова… — выговорил Смирен сорванным голосом.

— Да лежи уж.

Евар встал над ним, придерживаясь за изголовье кровати. Глядя на его раскрасневшееся лицо и приоткрытый от тяжелого дыхания большой рот, стал тереть себе член. Смирен смотрел на него с восхищением. Он погладил бедра Евара, ягодицы, скользнул ладонью между ног и обхватил мошонку. Евар удовлетворенно выругался. Он провел головкой по губам Смирена — тот открыл рот шире, подставляя язык — и Евар кончил ему в рот, на лицо, на волосы.

— Подожди, постой так, — попросил Смирен. Собрав большим пальцем сперму с щеки, он взял палец в рот, задвигал другой рукой на своем члене, не сводя с Евара глаз, и с полувсхлипом-полустоном тоже кончил, упершись ногами в изножье кровати так, что она заскрипела.

Евар откинулся на спину. Он успел вздремнуть, пока Смирен отмывался той же ледяной водой, которой умыл их обоих перед молитвой. Когда Евар открыл глаза, Смирен сидел рядом и зашнуровывал капюшон. Перевернувшись на живот, Евар положил голову ему на колено.

— Больше не боишься, что люди скажут?

Смирен затянул узел.

— Все слышали, что я позвал тебя на исповедь. На исповеди не торопятся. Нужно время, чтобы очиститься от всех своих прегрешений.

— И как, очистился?

Смирен зажал ему рот, чтобы не видеть его ухмылку:

— Не богохульствуй, брат Иефвария! — но и сам улыбнулся, хоть и пытался это скрыть.

— Евар я, — промычал Евар ему в ладонь, мокрую и холодную. — Никто не зовет меня Иефвария.

— Я зову.

Евар привстал и прихватил губами подбородок Смирена, нижнюю губу.

— Ты всех своих полюбовников величаешь по-книжному?

— Обыкновенно я даже не знаю их имен, — усмехнулся Смирен. — Послушай, — он беспокойно провел пальцем под краем капюшона, — ты же зазимуешь у нас в Царствии? Нам пригодится твой совет, когда начнем засевать новое поле.

Евар рассмеялся:

— Мог бы попросту признаться, что не хочешь меня отпускать.

Смирен опять проверил, не выбились ли пряди из-под капюшона.

— Я не могу, ты же знаешь, — произнес он стесненно; но потом прильнул к Евару и, спрятав лицо у него на груди, прошептал: — Я не хочу тебя отпускать.

— Вот и не отпускай, — отозвался Евар.

VII

Когда они со Смиреном вышли, в общем зале оказалось непривычно малолюдно. Едва завидев своего господина, один из солдат обратился к нему так, словно они давно его дожидались:

— Брат Смирен, там ялежи костры жгут!

— Они не ушли? — Лицо Смирена приняло озабоченное выражение — Евар не мог понять, изображает он или его и в самом деле тревожат ялежи. Он вступился:

— Должно, встали на ночлег. С рассветом уйдут.

— Пока они не подпаляют наши стены, пускай себе жгут, — отмахнулся Смирен.

— Нет, возлюбленный бы поглядел, там дым до небес, — сказал другой солдат, который ездил с ними утром. Евар его запомнил — он более всех был недоволен приказом Смирена оставить ялежей в покое.

Смирен сжал губы, как обычно, когда скрывал досаду.

— Хорошо, брат Прах, пойдем поглядим на их костры.

Он сел у двери в сени и позволил кому-то из юнцов помочь ему с сапогами; потом надел стеганую шерстяную куртку, плащ, шляпу и вышел вместе с Прахом из дому. Уже стемнело, сыпался мелкий снег, огни факелов на стенах метались на ветру. Смирен пошел вперед, прикрывая лицо от ветра. Евар двинулся за ним — одному дьяволу ведомо, что этим людям взбредет в головы сделать с ялежами. Если их даже один вид ялежских костров так перебаламутил…

Следом за Смиреном Евар поднялся на стену. Далеко в черной тьме ночи пылало кольцо огня. И в самом деле многовато костров для становища; может, старик-вождь умер от ран и они его хоронят.

Смирену передали зрительную трубу. Он поднес ее к глазу и направил к пылающему кругу на горизонте.

— Не разглядеть ничего за огнем, — сказал Смирен. — Жгут костры и ладно. Может, дикари им поклоняются. Нам-то что за забота?

— Не по нутру мне это, — сказал Прах себе под нос.

— Что ж, — Смирен отвернулся от огней, — не пора ли собираться на Покаянную?

Повинуясь господину старосте, солдаты послезали со стены — остались лишь те, кому выпало нести дозор. Смирен зашагал по снегу, выкидывая вперед длинные ноги — Евар только сейчас заметил, как забавно он это проделывает. Они прошли по улицам поселения, собирая по пути других исповедников — на этот раз те выходили из домов без жен и малых детей — и поднялись в молитвенный дом.

Евар нехотя снял шапку, поеживаясь от стоящего здесь холода. Смирен прошел мимо, чтобы повесить шляпу на отведенный для него гвоздь, и тайком дотронулся мизинцем до Еваровой руки. Евар поймал его руку в складках плаща. Смирен тут же отнял, но не смог удержаться и не взглянуть на Евара. Всего одно мгновение они смотрели друг другу в глаза; потом Смирен спохватился, сделал вид, что на самом деле наблюдает за своими солдатами, входящими в дом. Он снял с пояса молитвенник в добротном кожаном переплете и уткнулся в него, сосредоточенно переворачивая страницы, хотя нужная уже была заложена узорчатой лентой. Евар вспомнил, как Смирен вот так же сводил к переносице свои белесые брови, когда сосал член. Поразительно, сколько набожности в этом блуднике.

Почувствовав, что на него смотрят, Смирен бросил взгляд на Евара. Потом вновь опустил глаза к книге, но Евар заметил румянец у него на щеках. Так быстро краснеет. Он, казалось, ни на мгновение не способен забыть, что грешит — и не дает забыть Евару. Как будто они подельники в преступлении. Смирен, верно, так и видит то, что между ними, — преступление… С мужем всё было иначе. С ним Евар был свободен, а не тащил на себе вериги вины и стыда; любил, а не «предавался греху».

Смирен встал лицом к людям и начал читать покаянную молитву. Он признавал пред Богом и братьями, что грехам его нет числа, каялся во всем, что совершил, называл себя презренным и ничтожным, запятнанным скверной, и молил Господа его очистить. Слушая его, Евар подумал: что же творится у бедолаги на душе? Ведь он вырос на таких молитвах. Наверное, туго ему пришлось, отпрыску семьи Зегерщьерна, светочей праведности. Какой любви от него ждать… Может, оно и к лучшему. А то Евар казнил бы себя, что предает мужа.

Дочитав, Смирен преклонил колена, положил ладони перед собой и коснулся лбом пола. Подняв голову, обратился к своим исповедникам:

— Простят ли меня добрые люди?

— Бог простит и мы прощаем, — ответили они.

Смирен встал и стал слушать, как каются другие. На его губах блуждала благостная улыбка; он прижимал к груди молитвенник и весь был точно герои поучительных картинок, какие ходили среди исповедников. Небось опять потащит Евара в свою почивальню, как только они останутся наедине.

Раскаяниям исповедников конца-края не было. В толпе не замерзнешь, но Евар помирал от скуки под однообразные молитвы. Он опасался, как бы его самого не заставили просить у них прощения — еще чего не хватало… Смирен пробрался к нему поближе и опять будто бы невзначай коснулся его руки. Сделал еще один шаг назад и привалился к нему спиной. Евар сунул руку ему под плащ. Смирен затаил дыхание, но не отошел. Медленно Евар провел ладонью по бедру, остановился на ягодице и сжал. Смирен прерывисто выдохнул; Евар видел сзади, что его шея и уши побагровели.

Снаружи донесся вой. Будто вой метели, но с треском, скрипом, леденящими душу взвизгами. Прах, читавший молитву, замолк на полуслове. Исповедники сгрудились, как стадо овец, заслышавшее волка; Смирен не отдавая себе отчета схватился за Евара.

— Что это? Из леса?

— Это сам лес, — сказал Евар. — Он почувствовал, что ялежи ушли.

Смирен теперь побледнел как полотно.

— Что это значит? Лес проснулся?

— Да. Завтра схожу один, попробую снова убаюкать. — Смирен прошел через толпу — люди почтительно расступились — и забрал шубу и шапку. — Дрянное это дело, когда лес просыпается не в срок. Он становится беспокойнее. И злее.

Евар вышел из молитвенного дома; растерянные исповедники потянулись за ним. Он сразу ушел к себе. Предстояла нелегкая работенка, и надо было подготовить самые сильные средства, к которым Евар предпочитал не обращаться. Обучая его путям леса, муж всегда предостерегал: раздобыть их трудно, а совладать — еще труднее.

Разделавшись с приготовлениями, Евар вышел в общий зал. Уже отобедали; двое солдат помладше чистили стол, там же другие учились читать с каким-то человеком из поселения. Смирен, покусывая нижнюю губу, писал письмо. Судя по тому, как он раздумывал над каждым словом — своему тестю щердигу. Когда Евар приблизился, Смирен сказал ему, не отрываясь от письма:

— Пусть брат Иефвария спросит на кухне, его накормят. И я велел истопить баню для возлюбленного брата. Полагаю, это важно для завтрашней работы.

— Кланяюсь, — поблагодарил Евар.

Смирен поднял взгляд и улыбнулся ему глазами. Потом опять вернулся к письму — чтобы не смотреть на Евара и не выдать себя перед людьми. Перечитывая написанное, он услышал, что Евар ушел в кухню. Смирен перевел дух. Он посыпал чернила песком, сдул, сложил письмо; стал плавить сургуч на огне свечи. Все еще сомневаясь, стоило ли писать, капнул сургучом на бумагу и приложил печать. Долго смотрел на оттиск крохотной четырехконечной звездочки. Возможно, следовало подождать, пока вся эта досада с пробудившемся лесом, ялежами и неведомым зверем не разрешится... Но в прошлом году Ямншё выговорил Смирену за то, что его письмо не дошло на Юлялу: Ямншё ждал от зятя поздравлений, а после праздника они ему уже без надобности. Жигор-плотник намеревается ехать на днях в Оплот благочестия — отдать старших детей в обучение своему брату, что живет там, — тоже плотнику. А уж оттуда кто-нибудь да передаст письмо дальше. Глядишь, доберется до Ямншё вовремя.

Время тянулось как смола. Смирен разрешил старшим солдатам вымыться вместе с Еваром, раз уж ради лесоруба они переводят дрова на пар; но сам, разумеется, не пошел. Никто не удивился: Смирен и прежде не ходил в баню вместе со всеми. В конце концов, многие столпы веры учили воздерживаться от телесных утех, к коим относится и чересчур частое мытье. А от старосты, тем более из семьи Зегерщьерна, и подавно ждали особого самоотречения.

Смирен надеялся, что люди отвлекутся на баню и прекратят то и дело проверять, что там с ялежами. Их растущее недовольство, мнилось Смирену, висит в воздухе как дым от ялежских костров. Густеет, мешает дышать. Поскорей бы ялежи убрались восвояси. У Смирена не было никакой охоты заступаться за них снова.

На другом конце стола молодой солдат читал по слогам из Малого часослова о божественном порядке: на смену дню приходит ночь, тепло сменяет холод, не вечна земная красота, и всему живому приходит конец. Одна лишь душа бесконечна. Придет час, спадут с нее оковы плоти, и она вознесется, дабы пребывать в объятиях Господа во веки веков.

Смирен отчего-то хорошо запомнил, что эти строки пришли ему на ум, когда его свалила колвочь. Он лежал в лихорадке в огромной фамильной кровати, похожей на похоронные дроги, — в ней когда-то отошла в мир иной его достопамятная бабка, Вальборея Зегерщьерна. Слуги не входили в спальню из страха заразиться; оставляли поесть у дверей. В первые дни он еще мог передвигаться — растапливал камин, нагревал себе воду. Но вскоре болезнь одолела; он слег и уже не вставал. Трясся в ознобе в пропитанной потом и рвотой постели и просто ждал — ждал, и ждал, и ждал, когда смерть его приберет.

Тогда-то ему вспомнились эти строчки, прочитанные в детстве — про объятия Господа. Ему представилось, как Всевышний встретит его и привлечет к себе. «Моя бедная душа, — промолвит он. — Есть ли на свете горе, подобное твоему горю? Есть ли страдание, подобное твоему страданию? Преклони же голову мне на грудь, измученная душа. Усни и ни о чем не печалься. Здесь конец твоим невзгодам». И Смирен, повинуясь ласковому голосу, смежил веки.

Он проснулся обессилевшим, мучимым жаждой, голодным — но здоровым. Вывалился из постели и подполз к двери, еле открыл — за порогом оказалось пусто: прислуга давно прекратила носить ему поесть. Должно быть, они выжидали положенное время, чтобы уже без опаски войти и вынести его труп. Тогда Смирен, держась за стену, подковылял к окну. По двору как раз шла ключница; собрав последние силы, Смирен позвал. Напугал бедную женщину до полусмерти.

После ключница всем рассказывала, будто господин Зегерщьерна был объят белым сиянием. Многие охотно верили. Нечасто им доводилось слышать о тех, кто переборол колвочь. Что это, если не чудо Господне? До сих пор, видя на Смирене следы, оставленные болезнью, люди проникались к нему уважением. Его отцу и брату пришлось принять страшную смерть, чтобы прослыть избранниками Всевышнего; Смирену же хватило всего лишь не умереть.

Возвратились солдаты, ходившие в баню, — распаренные и возбужденные. Уже накрывали на стол. Все расселись, нетерпеливо следили, как из кухни выносят дымящиеся миски с густой похлебкой, пареную репу в горшках, соленья и взвар. Последним вошел Евар и сел на свое обычное место. Волосы и борода закудрявились от влаги. От него пахло зверобоем, можжевельником и кедровым деревом. Смирен незаметно втянул носом этот запах. Чернота под ногтями и в сгибах пальцев так и не отмылась, но все-таки кожа стала заметно светлее. «Может, и не полукровка», — подумал Смирен.

Засмотревшись на Евара, Смирен не сразу заметил, что все взгляды обратились к нему. Он смутился, поспешил сложить руки, прислонился к ним лбом и произнес благодарственную молитву. Все коснулись груди, лба и губ. Смирен отпил из оловянного кубка, давая понять, что разрешает приступить к трапезе. Люди набросились на еду. Смирен же ел мало: за день праздности не успел проголодаться; задумчиво разминал сухари в похлебке, наблюдая, как орудует в своей миске Евар.

После ужина солдаты разбрелись кто по кроватям, кто по длинным скамьям вдоль одной из стен, кто расселся прямо на полу. Смирен оставил гореть одну свечу, и некоторые пристроились возле нее читать и разглядывать картинки на потешных листках. Евар пошел в свой закут. В очередной раз он окинул придирчивым взглядом подготовленные для завтрашнего инструменты и снадобья, приподнял прислоненный в углу посох, постучал им об пол, проверяя на слух висящие на нем амулеты. Разделся, явственно ощущая чисто вымытое тело — что ни говори, а бани исповедники ставят на славу! Евар с наслаждением потянулся, забрался под тяжелое одеяло и только закрыл глаза, как скрипнула дверь.

Он узнал шаги Смирена.

— Мне бы выспаться к завтрему, — сказал Евар.

— Да, разумеется. Я понимаю. — Шаги остановились у лежанки. — Я всего лишь… Можно мне… Можно немного побыть с тобой?

Евар улыбнулся в темноте.

— Залезай.

Он потеснился, и Смирен скользнул к нему под одеяло.

— Я всё думаю… вдруг лес опять будет кричать, — сказал Смирен как будто в свое оправдание.

— Завтра схожу угомоню его, — успокоил Евар. — Есть много хитростей. К весне переборем ваш лес, не сомневайся.

Смирен удобно устроился на Еваровом плече.

— Мне тебя сам Бог послал, — прошептал он — и надолго замолчал, устыдившись своего признания.

Евар притиснул его к себе крепче, забираясь ладонями под рубаху, жесткую и пахнущую чистым. Ишь ты, свежевыстиранное для него надел.

— Смирен — а как дальше? Ты же не просто Смирен? — спросил он, чтобы тот прекратил наконец смущаться.

— Смирен-будь-пред-Вседержителем-и-возвысишься. Это из «Проповеди в Зенце». Там дальше: «…а возгордишься — будешь низвергнут». Отец ее любил.

— Вот как. А я думал, вот эта, про агнца. Как там…

— «Смирен агнец, невинен и чист»? Это же поучительный стишок для детей, — рассмеялся Смирен.

— А что, тебе бы подошло.

Смирен поднял голову и сказал, почти касаясь губ Евара:

— О, по-твоему выходит, я невинен? — Чуть шевельнув ногой, он чувствительно дотронулся до Еварова паха. Евар поймал его ногу и зажал между своими.

— Дери тебя черти, агнец, выспишься тут с тобой, — и, откинув его голову за волосы, захватил губами его губы.

Смирен бесстыдно подставлялся; сам стянул с себя рубаху, стоило Евару только взяться за ее подол. Евар почувствовал, что Смиренова рука шарит между его ног — он перехватил, положил на уже полувставший член. Смирен застонал, точно это был его собственный. Евар поцеловал его подбородок, спустился к шее, царапая губы о щетину; прикусил ключицу, задрал Смирену левую руку и лизнул подмышку, вновь вырывая у него стон. Смирен вцепился в его ягодицы, притягивая ближе — так, чтобы их члены соприкасались. Он обхватил было оба, но Евар остановил:

— Обожди-ка…

Подтащив к себе суму, он нашарил горшочек с нерпичьим жиром — эчхи покрывают им лицо в морозы. Он обмазал им член Смирена, уже поднявшийся к животу, вытер руку у себя между ног.

— Что это такое? — спросил Смирен с подозрением.

— А тебе не все ли равно? — Евар взял его член, повернулся спиной, направил — Смирен ахнул.

— Все равно, — повторил он, закидывая на Евара ногу, чтобы протолкнуться дальше — его член легко заскользил между бедер. Евар опустил руку к своему члену.

— Не спеши там, — сказал он Смирену; но тот уже сграбастал его бедра и вбивался быстрее и быстрее, заглушая стоны о его спину. Евар закрыл глаза, лениво поглаживая себе член. В тишине громко раздавались шлепки Смиренова паха о его ягодицы. Смирен гнал так, что Евар подумал: точно натрет; бесцеремонно сбил руку Евара с его члена и принялся ласкать сам — не столько ласкать, сколько мять.

Вдруг он остановился, вдавил ногти левой руки в бок Евара; по его телу прошли волны дрожи — одна, вторая, третья…

— Евар, Господи, Господи, Евар!.. — вырвалось у него. Он толкнул бедрами еще раз — и Евар почувствовал, как между ног растеклась сперма.

Смирен загнанно дышал, по-прежнему держа в руке его член. Евар разжал его пальцы, вместо паха устроил его руку у себя на животе и накрыл своей.

Еле ворочая языком, Смирен сказал:

— А ты как же?..

— Обойдусь. — Евар ощущал спиной, как сердце Смирена постепенно унимается. — Спи, агнец.

VIII

Смирен проснулся от шума людских голосов. Евара рядом не было, но постель еще хранила его запах — Смирен перевернулся на живот, уткнулся в смятые простыни и с наслаждением вдохнул. Наверное, Евар спозаранку отправился в лес. Смирен осознал, что тревожится за него. Это было непривычно. Стыдно… Но в то же время и отрадно — беспокоиться о ком-то, ждать его назад. Прежде Смирен даже не представлял, как славно, когда есть кого ждать.

Он откинул одеяло и вмиг начал мерзнуть. Мелко вздрагивая, стянул с лежанки простыню и очистил, как мог, измазанный жиром и семенем член. Угол простыни тоже был в засохшем семени: верно, ночью Евар вытер себе между ног. От этой мысли на Смирена накатило возбуждение; он согнулся пополам, надеясь просто переждать. Но в памяти уже одно за другим вспыхнули воспоминания — ощущения прошедшей ночи: крепкие Еваровы бедра, звук, с которым они отзывались на удары, жар и теснота между ними, сильный запах жира, свежего пота, волос Евара, в которые Смирен зарывался лицом, одеяла из овечьей шерсти.

Сплюнув себе на ладонь, Смирен размазал слюну по члену. С силой провел указательным и большим пальцами, оттягивая крайнюю плоть, сжал в кулак. Другой рукой поднес комок простыни к носу и рту и втянул в себя запах. Как жаль, что Евар не разбудил его перед тем, как уйти. Смирен мог бы… Он вновь сделал глубокий вдох, двигая кулаком быстрее. Да, он мог бы вычистить Евара сам, языком и губами. Вылизал бы его бедра и поднялся выше, к участку кожи между мошонкой и анусом. Поцеловал бы, а может, прихватил бы слегка зубами. Раскрыл бы Евару ягодицы и вдавился туда лицом, облизал, отыскал языком анус, на мгновение отстранился, чтобы набрать воздуха и посмотреть, как он сжимается в густых жестких волосах, влажных от Смиреновой слюны. А потом вновь припал бы к нему и не прекращал, пока Евар не взмолился бы о пощаде — или о том, чтобы Смирен им овладел.

Представив это, он громко застонал — благо, простыня, которую он закусил, заглушила стон. Он упал щекой на постель, наспех облизал средний палец на левой руке и, заведя руку назад, засунул его в себя. Получилось неглубоко, но от одного лишь этого ощущения Смирена затрясло. В последний момент он успел снова вцепиться зубами в комок простыни. Смирен закричал в него, дергаясь между пальцем в заду и рукой на члене — и залил семенем ладонь.

Ему пришлось полежать, чтобы прийти в себя. Он вытер руки о все ту же простыню, натянул шерстяные чулки, исподние штаны и рубаху. Судя по голосам снаружи, гарнизон уже проснулся. Смирен приоткрыл дверь, опасаясь, что наткнется на кого-то из солдат; но на его счастье коридор был пуст. Прихватив с собою простыню — надо будет исхитриться и незаметно подбросить ее в прочее грязное белье — он проскользнул из закута Евара в свою почивальню.

На полу стоял таз с водой — Смирен посмотрел на него, раздумывая, попросить ли на кухне горячую. Не хотелось совершать омовение холодной. Но он живо вообразил, как взглянет на него Велик-Господь: вот, мол, заспался, еще и воду ему грей — и решил ничего не говорить. Пускай думают, что он умылся ледяной ради усмирения плоти. Однако он обмакнул край простыни и еще раз тщательно протер палец на левой руке, стараясь не прислушиваться к уколу совести: отмываться после рукоблудия в воде для молитвы…

Одевшись, Смирен снял с крюка над изголовьем Око Господне. На ходу укладывая его на груди, он направился в общий зал, гадая, как долго проспал. Со стола уже убрали. В зале оказался только старый Фоназ — он подкладывал дрова в очаг.

— Призри Бог, возлюбленный, — поприветствовал его Смирен, против всякого здравого смысла волнуясь, что Фоназ догадается, почему он так задержался — и что он в очередной раз не помолился. — Что за шум?

Фоназ с кряхтением разогнул спину.

— Призри Бог, брат Смирен. Да это Прах — собирает людей поехать выгнать ялежей. Они всё еще стоят там лагерем. Ялежи, значится.

Смирен похолодел. Он вылетел на двор: солдаты уже выводили лошадей, а среди них крутились другие поселенцы, вооружившиеся кто во что горазд; Прах сидел в седле и поторапливал.

— Господь с тобой, брат Прах, без моего приказа?! — крикнул ему Смирен, еле сдерживая ярость.

Прах взглянул на него сверху вниз.

— Не желали тревожить сон возлюбленного брата, — сказал он, растягивая губы в ухмылке. — Благочестивый Смирен, должно статься, ночь напролет беседовал с Богом.

Смирен так и обмер: что, если Прах знает? Мог ли он их услышать? Или видел, как Смирен вошел вчера к Евару? Просто-напросто догадался? Уж не Праху его осуждать: Смирен как-то выслушал исповедь молодого солдата, что Прах посулами и угрозами склоняет его к непотребству — и будто не его одного. Смирен припугнул Праха судом общины, если он не оставит свои гнусности, — видно, тогда-то он и затаил на него злобу.

Охваченный ужасом, Смирен молча смотрел, как конные и пешие окружают Праха, точно это он был их старостой. Кто-то побежал вперед и растворил ворота. Люди выехали за стену, не обращая внимания на лесоруба, что показался перед ними. Но Смирен заметил — и ему захотелось сбежать, спрятаться, как в юности в монастыре, когда он увиливал от послушаний, — чтобы не объясняться с Еваром. Конечно же, он будет за своих ялежей. Конечно, он станет винить Смирена, что не остановил людей. Как будто Смирен недостаточно рисковал ради него — своим добрым именем, уважением в глазах поселенцев… душевным покоем. Он же ради него забыл об осторожности — и вот теперь трясется от страха, что треклятый Прах станет распускать слухи; а ведь Смирен всегда, всегда был так осторожен, считал недалекими тех, кто попадался…

Евар ничего ему не сказал. Пройдя мимо Смирена, он направился к конюшне.

Смирен не выдержал:

— Куда ты?

— За ними. — Евар даже не оглянулся.

Он вбежал в конюшню следом — Евар уже закинул седло и забирался на лошадь. Смирен перехватил удила.

— Куда ты один?! Ты их не остановишь…

Евар посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Ты мог бы остановить.

У Смирена кровь прилила к голове, оглушительно забилась в висках.

— Почему я должен защищать твоих ялежей?! Может, кто-то из них убил Почитая! Я помню ту косичку! Ты упорно их выгораживаешь — хотел бы я знать, почему! А впрочем, я знаю: ты питаешь слабость к этим безбожникам, потому как твой разлюбезный «друг» был одним из них, о да, слыхали мы о ялежских «друзьях», которые ложатся с любым мужчиной, кто ими не побрезгует…

Евар вырвал у него удила. Смирену показалось, он его ударит; он хотел, чтобы Евар его ударил — тогда Смирен пустил бы в дело кинжал, который так и просился в руку.

Но Евар просто сказал:

— Мой муж был достойным человеком. Подостойнее тех, кто зовет на исповедь, чтобы отсосать.

Смирен покачнулся как от удара.

— Один лишь Господь будет меня судить, — процедил он сквозь зубы, — а уж никак не каторжанский выблядок-полукровка.

Евар вскинул плеть — Смирен заслонился рукой, но Евар только хлестнул лошадь и поскакал к воротам. Сам не зная, что творит, Смирен взнуздал своего коня и бросился за ним.

Они нагнали Праха и его ополчение на самых подступах к становищу. Костры больше не горели, круг пепла припорошило снегом. Стояла странная тишина, крытые оленьими шкурами жилища казались покинутыми. Лошади забеспокоились. Уняв свою, Прах проехал между жилищ, тоже поставленных по кругу; за ним потянулись остальные.

Раздались вскрики. Смирен толкнул пятками коня — тот заупрямился, не хотел идти. Когда Смирен наконец управился с конем и въехал в круг, его глазам открылось побоище.

Повсюду лежали растерзанные, распотрошенные тела; многие с оружием в руках, некоторые обожженные — верно, подпалились, когда пытались защищаться огнем. На снегу замерзала кровь. Копыта лошадей скользили на кишках. У ялежа, что лежал неподалеку от Смирена, было сорвано лицо, глазное яблоко повисло на мышцах.

Солдаты медленно двинулись вперед, подняв взведенные арбалеты; поселенцы пошли следом, озираясь, то и дело спотыкаясь о мертвые тела. Смирен пожалел, что забыл про меч. Да что там — он пожалел, что вообще помчался за Еваром сломя голову. Дневной свет сменялся закатным. Будет худо, если их застигнет темнота: как знать, вдруг тот, кто сотворил это с ялежами, рыскает где-то поблизости? Дожидается своего часа… Смирен припомнил, что Евар рассказывал о звере из легенд. Что он убивает ради того, чтобы убивать, и никогда не насытит свою жажду крови.

Он оглянулся в поисках Евара. Тот отделился от толпы; шел, вглядываясь себе под ноги, будто высматривал следы. Хотя какие уж следы — всю ночь шел снег и до сих пор летит, ослепляя глаза. Вот Евар, откинув полог, нырнул в одно из жилищ — Смирен вытащил кинжал и пошел за ним.

Что-то прянуло вглубь жилища, прячась от света. Смирен остановился — после снега долго не мог приноровиться к сумраку. Он услышал, как Евар заговорил по-ялежски, тем успокаивающим мягким голосом, каким еще недавно говорил со Смиреном. Назвал его агнцем… Смирен вздрогул от тонкого поскуливания. Нечто большое, горбатое выбралось из темноты и подползло к Евару, прислонилось бугристым лбом к его руке. Смирен проморгался.

— Господь милосердный, — прошептал он, глядя на создание, словно выползшее из горячечного кошмара — или сошедшее с пугающих истинноверских картин о демонах из Преисподней. Оно было белесое, красноватое, в наростах и язвах. Оно было костлявое и в то же время раздутое, как утопленник. Оно было богохульством, оскорблением всему созданному Всевышним, попранием всех Его законов. И в то же время… В то же время в нем проглядывало нечто человеческое, словно насмешка над Творением. Оно повернулось на шепот — и на Смирена уставился совершенно человеческий глаз из-под косичек в черных бусинах.

Смирен попятился.

— Это он, — произнес Смирен, сам не веря своим словам. — Это он, твой потерянный друг. «Не в себе», — ты сказал. Теперь я вижу. — Он направил на них острие кинжала, хотя и понимал, как жалко его оружие. — Я верил тебе, — выговорил Смирен, давясь рыданиями. — Боже, Евар, я ведь… Ты был для меня… Ты единственный, кому я доверял! — Он прижал к глазам кулак, в котором сжимал рукоять кинжала.

— Пожалуйста, — сказал Евар. Он накрыл голову чудовища ладонями, словно пытался его заслонить от Смирена. — Пожалуйста, не зови своих людей. Он ранен, он… может быть… умирает. — Голос Евара пресекся от слез.

Смирен молчал. Евар поднялся на ноги, подобрав с пола свой топор.

— Пожалуйста, позволь нам уйти, — взмолился он — чудовище жалось к его ногам. — Он не понимает… Не его вина, что он переродился. Такие как ты — поселенцы, исповедники — напали на его род. Убили всех, сожгли… сжигали их заживо… Детей, Смирен! Детей бросали в огонь…

— Очищение Мезы, — узнал Смирен. — Тамошние ялежи разносили колвочь.

— Не было у них колвочи, — сказал Евар устало — и перехватил топор обеими руками. — Дай нам уйти. Мы отправимся на север, никто из ваших больше нас не увидит. Я даю свое слово.

Смирен посмотрел на топор. Вытер слезы, выпрямился, справляясь с собой — Евар вновь увидел безупречного старосту исповедников, каким Смирен предстал перед ним в день их встречи.

— Да будет так, — кивнул он. — Жди здесь. Я уведу людей — и тогда вы вольны идти, куда пожелаете.

Он вложил кинжал в ножны, нагнулся под низким проемом и вышел из жилища. Евар сказал ему в спину:

— Ты хороший человек, Смирен.

Ничего не ответив, Смирен пошел навстречу солдатам.

— Зверь — там, — сообщил он Праху. — Он изранен, но лесоруб будет его защищать.

Он не стал смотреть, как люди окружают убежище Евара и его чудовища. Подняв голову, он подставил лицо морозу. Солнце садилось; в холодном бледно-алом небе зажигались звезды. Вчера, когда они с Еваром лежали в постели, Евар спросил:

— Где эта звезда — Зегерщьерна?

Смирен улыбнулся его неведению.

— Нет такой звезды. Мы звались Хвидщьерна, потому что у нашего предка была белая звезда на щите. Моя бабка сменила имя после приказа императора о ссылке — дабы показать, что не стыдится изгнания. Поэтому Зегерщьерна. Звезда изгоев.

— Твоя бабка изменила родовое имя в отместку императору? — хохотнул Евар. Потом сказал задумчиво, перебирая пальцы Смирена: — А было бы славно, если б изгоям покровительствовала своя звезда. Есть же звезда мореходов. Или звезда влюбленных. А у изгоев была бы собственная звезда. Мы бы смотрели на нее — и знали, что мы не одиноки.