Work Text:
Дима
За папкой с верхней полки Дима сперва тянется, потом тащит себе колченогую архивную скамеечку, и уже ставит было на неё ногу, когда Игорь подходит, встаёт вплотную, поднимает руку и, даже на цыпочки не вставая, берёт злополучные документы.
— На, не майся.
Он выше на голову и жутко близко.
Так и начинается, наверное.
Или не так? Будто можно понять, когда у тебя кукуха отъехала. Потерю кукухи уже постфактум регистрируешь, когда поздно.
Дима знает, что поздно.
Они друзья и напарники, спаянный тандем, доска почёта и доска позора созданы для них, потому что сегодня они берут банду, замаскированную под циркачей, а завтра в пафосном особняке мраморную лестницу разносят в погоне за преступником.
Игорь относится философски и предлагает всех уволить, раз не нравится.
Дима в глубине души дёргается, но молчит и привыкает, потому что их не увольняют, а от ругани никто ещё не умирал.
Если всё хорошо, — это закон Мёрфи или просто общая тенденция в диминой жизни? — значит, случится какая-то ерунда; что же, если тот факт, что запал на своего напарника является ерундой, то так тому и быть. Можно пережить, наверное. Сгорел на работе, — Дима сам над собой иронизирует, ему много раз доводилось убеждаться, что подставляться нельзя, нельзя чувства какие-то выражать. Это плохо заканчивается, точка, отправить твит.
Пусть Игорь смеётся над цифровой деменцией, но твиттер отлично подходит для нытья в пустоту (а десять тысяч подписчиков — пустота, а сотни артов с чужим придуманным теплом — нытьё).
Вообще-то Дима слишком ценит то, что есть, и не хочет портить даже намёками, так и молчит, в первый раз, что ли? Игорь — отличный, не надо вносить в их отношения неловкость, да, вот это правильно.
Все благие намерения разбиваются о несколько бутылок шоколадного стаута — «Смотри, пиво, смотри, шоколадное, выглядит бредово, надо попробовать, а?» На димин щенячий вес литр — это порядочно, Игорю-то в три раза больше надо, но он замотанный очень, а усталость всегда как будто рюмку водки в каждый стакан добавляет, поэтому оба они нетрезвы и глупо ржут над подборкой «Самые тупые коты и упоротые собаки», которую Олег Волков во «Вместе» выложил.
На светлой искусственной коже дивана рука Игоря кажется темнее, смуглее, чем есть, и Дима с дурна ума кладёт на неё свою. Не то чтобы он хоть когда-то комплексовал по поводу этого, но пальцы Игоря реально бесконечные .
— Я-а читал, — нетвёрдо выговаривает он, — что размер пальцев и размер члена как-то связаны.
— Какую хрень ты читаешь, — удивляется Игорь, закашливаясь. — И как мерить надо?
— Чтоб я помнил, — хихикает Дима, — но длинные же. Ваще, — и обхватывает ладонью указательный и средний.
— Слышь, провокатор, тебе показать, что ли? Наглядную демонстрацию устроить?
Диме ещё смешнее (это всё стаут, алкоголь — зло, точно-точно), он качает головой не то отрицательно, не то согласно:
— По пьянке фиговые демонстрации, но вообще да, но я бы посмотрел, но я бы не только посмотрел, а чего нет, работа, понимаешь? С этой работой ни-ка-кой личной жизни, одна печаль и тоска, скажешь, нет? — и отнимает, наконец, руку, но только для того, чтобы полезть целоваться. Думать ему не очень удаётся, извините-простите, не думается.
Надо полагать, насчёт совмещения работы и личной жизни Игорь тоже в курсе, потому что, оттаяв после полусекундной паузы, отвечает мокро и жадно, щетина обжигает подбородок, рука в волосах. Дима засовывает язык ему в рот, задирает футболку, тянет к себе, на себя — горячий, тяжёлый, хочется больше…
— Это очень, очень плохая идея, — бормочет Игорь, — мы в говно же. Завтра сбежишь с воплями, а работать потом как?
— Не сбегу. Тебе жалко, что ли? Я ж не твоей жопы домогаюсь, а свою подставляю.
— Ничего мне не жалко. А по пьянке фиговые демонстрации, сам сказал. Вот завтра, как проспимся, если не свалишь, я тебе всё… это… продемонстрирую, — и хозяйским жестом облапывает Диму пониже спины, — растяжка у тебя охуенная, я знаю, нравится ноги на плечи задирать?
— В том числе…
Самый что ни на есть жестокий стояк отвратительно сочетается с желанием спать и начинающимися вертолётами.
— Не забудь, — напутствует Дима и отрубается тут же, не заботясь о том, слезет Игорь с него или нет, выключится ли само видео с тупыми котами и вообще ни о чём не заботясь. Сны, конечно, видятся потрясающие, но к чему в последнем были тентакли, Диме не очень понятно даже в воображаемом процессе.
Утро приносит ему: а) сушняк, б) головную боль, в) некоторый стыд за своё поведение, но не очень значительный. Он кое-как садится, понимает, что находится в своей кровати, раздетый до майки и трусов, а на диване дрыхнет Игорь, завернувшись во все имеющиеся в доме пледы и покрывала, только босая нога сорок последнего размера наружу торчит. Идиллию нарушает омерзительная трель громовской «нокии», вот уже где деменция, и не цифровая, а старческая!
Игорь выползает из своего гнезда и скрипящим со сна голосом алёкает в трубку.
— Да. Ага. М-мать твою. Буду. Позвоню. Скоро. Оба. Да. До связи, — видимо, нажав отбой, он зевает и зовёт: — Димка, подъём, труба зовёт, нашего Марлинского у него же дома пришили!
Смерть свидетеля по делу — это повод пренебречь страданиями, встать и очень-очень быстро сообразить кофе, параллельно напяливая джинсы и разыскивая чистые носки.
— От слов, однако, не отказываюсь, — говорит он уже в парадном, с грохотом ссыпаясь по лестнице. — И всяких там предложений.
— Дают — бери, — делится мудростью Игорь, быстро шлёпает по заднице и убегает вперёд.
Понятые, с трудом найденные среди спящих по причине субботы соседей, колоритны. Любопытствующий дедок с истинно брежневскими бровями и флегматичный юноша в клетчатой пижаме, на которой недостаёт пуговицы, и насчёт него Диме сомнительно, кажется, что он в изменённом состоянии сознания находится, ещё и похмыкивает странно. Экспертка Ревякина монотонно бубнит протокол осмотра тела:
— Правая рука сжата в кулак, виден зажатый в ней кусок ткани, предположительно хлопковой, сине-зелёного цвета с клетчатым рисунком…
Дима даже не сразу въезжает. Недоумевающе глазеет на понятого в этой его пижаме без пуговицы и клочка ткани, к которому она была пришита. Считает сине-зелёные клетки.
— Расскажи подробнее, парень, — вкрадчиво начинает Игорь, до клетчатого доходит, что по-идиотски спалился, он мгновенно срывается с места и вылетает в парадняк. Чуть не столкнувшись плечами в дверях, они с Игорем бегут за ним, и догнать субтильного вроде юношу оказывается сложно. По пути вспоминается, что новые наркотики, из-за которых и завелось дело, погубившее свидетеля Марлинского, имеют свойство временно мобилизовывать силы организма употребляющего, как мощный допинг.
Клетчатый сворачивает в соседний двор, прыгает на припаркованную машину и сигает через забор. Портить дорогую тачку неохота, есть другой отработанный алгоритм — Дима взлетает вверх, подброшенный Игорем, Игорь со своим олимпийским атлетизмом справится сам. Кто вот скажет, что плохо мелким быть, особенно если есть кто-то вот такой здоровенный, кто с рук не уронит?
В одиночку ему бы, конечно, не задержать подогретого веществами бегуна в пижаме, но остановил, навязал драку, а там и напарник догоняет. Пара синяков — пустяк. Можно задерживать, оформлять, думать.
Думается скорбно и вяло, потому что арестант поёт песни, ругается и не собирается ни с кем общаться.
— Нафига такому торчку дело поручать? — размышляет Игорь. — Нафига всё… нафига я… нафига ты… Авось, когда прочухается, скажет чего-нибудь хорошее. И почему у преступности нет выходных — в кои-то веки мне вроде бы должно было обломиться!
— Теоретически мне тоже, — утешает Дима, — не всё потеряно, я не передумал.
Смотрят друг на друга. Ржут. Ну правда — идиоты.
Вечером они недолго, но яростно спорят, к кому идти: к Игорю ближе, у Димы, он точно помнит, есть еда в холодильнике.
— Шавуху купим! Тебе — с картошкой!
— Ну допустим, — смиряется Дима, — и с корейской морковкой.
— Мать моя женщина, с каким извращенцем я связался, — в притворном (а может, и непритворном) ужасе говорит Игорь, принимая капитуляцию.
Ему всегда было очень пофиг на раскладку и диспозицию в постели: сверху, снизу, с мальчиком, с девочкой, человеческое тело так дивно устроено, что по-всякому приятно, однако восхитительно двухметровый и потрясающе здоровенный Игорь Гром может вызывать фантазии только очень однозначного толка. Диме надо-надо-надо, чтобы его как следует трахнули, от одной мысли о разнице в размерах он теряет волю и связность мысли.
Целует: Игорю надо нагнуться, а ему — привстать на цыпочки, губы горячи, щетина уже знакомым образом царапает, можно ли лучше?
Можно. Игорь поднимает его на руки, держит без всяких усилий под бёдра, прижимает к стене, от этого ведёт, мажет, уносит, Дима запрокидывает голову, подставляя шею, и вцепляется руками и ногами крепко, крепко, ещё крепче.
Сам не помнит уже толком, как оказывается на кровати, плавится под колючими поцелуями-укусами, раскалённые ладони на коже — ох, кажется, Игорь его талию без усилий обхватить может, какой же большой , как его много . Много — а надо ещё больше, надо — всё; Дима дышит тяжело и рвано, пока Игорь берёт его член в рот так глубоко, что носом утыкается в волосы на лобке, а длинные скользкие пальцы пробираются между ягодиц, растягивая медленно, постепенно.
— Хватит, ну хватит! — он вполне успел уже оценить, что все шутки про сравнение длины пальцев и не пальцев оказались правдивы, но сил терпеть уже нет. — Трахни меня уже, ну!
— Командир, — у Игоря глаза шальные, тёмные, пьяные, — коленочки выше и расслабься…
Он входит неспешно и осторожно, понемногу; короткая вспышка боли быстро гаснет. На плечах блестит приступивший пот. Аккуратно Дима подаётся навстречу: невозможно долго так, тело горит желанием и жаждой.
— Такой горячий, так хочешь, чтоб я тебя выебал — да?
— Да, скорее уже! — лицо заливает краска, но не стыда, либо же этот стыд иного сорта, того, что ещё больше заводиться вынуждает, и дыхание у Димы прерывается, когда он чувствует Игоря внутри всего, заполненный до предела, и может только охнуть и впиться ногтями в его спину, и дальше только орать и царапаться, как кот, вздрагивая от размеренных и мощных толчков в себя.
Прижатый не всем весом, но близко к тому, потрогать себя он не может, но хриплый шёпот на ухо ничем не хуже других ласк, Дима слушает, какой он горячий, узкий, какой приятный, и уже видит звёзды, кончая и зажмуривая до боли глаза.
А чёртов грёбаный телефон снова звонит через целых двадцать минут, и за это ему, наверное, спасибо, но совсем-совсем маленькое.
Игорь
Хорошо иметь напарника — да, каждый понимает в меру своей испорченности, да, Игорь пиздец какой испорченный и понимает во всех смыслах, потому что хорошо, да. Разговоры о разных, извините, чувствах за пределами весёлого траха ему удаются с трудом, зачем притворяться, не удаются вообще, и хвала всем богам и пирогам за то, что Димке это не надо.
Был бы мир, где люди жестами и прикосновениями общаются — Игорь бы туда сразу переехал, честное слово, вот бы просто было, а тут сиди и думай, сильно ты накосячил или пока не очень, а параллельно думай о том, что наркоман в пижамке сдал заказчика, но хрен ты к нему подступишься.
Итак, иметь напарника прекрасно, напарник, бесстыжая котячья морда, сам напросился, а Игорь сам не отказался, и главное — не написать в протокол допроса какую-нибудь порнуху, потому что в голове только она.
И пропади пропадом все преступники, преступления и наказания, никакого спокойного существования, когда хочется.
Время идёт, погода шепчет, а работа работается; в свободное от вечной беготни время Игорь постоянно оказывается с Димкой — сказать бы, что в кровати, но не только в ней, и у стенки, и в кресле, и однажды в патрульной машине… Игорь оказывается с Димкой, вот здесь точку можно поставить.
Они это никак не называют и не обсуждают вообще.
Чёрт его знает: дружба с привилегиями? Или они, это самое, встречаются? Со словами плохо, с определениями того хуже, наверное, это скверно, но можно пытаться объяснять иначе.
Димка, он реально маленький. При всех его убедительных боевых качествах — маленький, и страшно сделать больно, бояться надо за обоих, потому что этот дурачок не боится совсем, смотрит восхищённо своими зелёными глазами, если видит Игоря полуголым, тает, если руку на плечо или колено положить, если в подробностях видно, насколько Игорь выше и больше, и от этого, кажется, тащится, как удав по стекловате.
Имеет право. Игорь вот тоже. Кто бы сказал, что этакая мелкость может так вдохновлять до срыва башки? Обнимает как в последний раз, висит на шее, лезет на руки, лёгкий, как пух, одно удовольствие держать. Ничего, ничегошеньки, блин, не стесняется и не опасается, седлает, садясь сверху, принимая в себя до упора, честное слово, Игорю даже боязно немного, он гладит бледные плечи, по бусинам позвонков пальцами ведёт, придерживает бёдра, просит без слов: да осторожнее же ты, не жалеешь себя совсем, что ли, безумный ты мальчишка?
Димка, может, потому, что мысли читать не умеет, не жалеет.
Всё, что Игорь может — неверными губами произнести:
— Да тише, маленький, тише.
Вообще не помогает, если только наоборот: ему нравится чувствовать себя маленьким, хватается за руки крепко: синяки, наверное, останутся, — и скачет, закусив губу.
Засранец.
Охуенный.
Как тут работать, как? На автомате если! Разматывается клубок того дела с наркотиками, в расследование заезжает сто лет знакомый Косыгин из ФСКН, попутно — другое убийство, покушение, убийство. Думать некогда (если не о деле). Говорить некогда. Пить кофе, обедать в забегаловках, по вечерам варить у кого-то дома пельмени, обжиматься, если останутся силы — это да, на это время находится.
Игорь за своего мелкого отбитого напарника вырвет глотку зубами у кого угодно.
Димка при необходимости защищает его, как пустынная змеючка: небольшая, а с ума сойти какая опасная.
Нет, нет, нет никаких слов, хотя бы чтобы как-то охарактеризовать то, что между ними есть; между ними всё. Даже ванну поменяли. Даже самые позорные истории из детства когда-то рассказали, сидя седьмой час в засаде. Знают… много. Не как следаки. Как люди.
Второй год уже пошёл, когда они так.
Не съехались, но ключей по две пары, от каждой квартиры.
Димкина мама и Прокопенки, кажется, договорились за них сами, и ездят в гости друг к дружке на дачи.
Игорь и Димка не договорились ни о чём, кроме того самого первого раза на перепихнуться.
Светлая встрёпанная голова ложится на плечо, приникая щекой доверчиво. Игорь перебирает мягкие волосы, протекающие между пальцами, второй рукой обнимает покрепче, чтоб уютнее спал.