Archive of Our Own

Он стоял в очереди прямо за мной, но я не видел его. Удивительно, как легко ему удавалось быть незаметным при всей его внешней экстравагантности. Черный плащ и мрачный взгляд из-под насупленных бровей, и все же, я не обращал на него внимания, пока он не заговорил.

– Здесь не хватает, – сообщила кассирша, рыжая, с большой грудью.

– Что?

– Не хватает, – терпеливо повторила она, медленно проговаривая слова – словно для умственно отсталого. – Еще два фунта пятьдесят пенсов.

– Нет, это невозможно. Я-я… уверен, что точно все подсчитал. Пересчитайте еще раз.

За моей спиной раздался недовольный гул – очередь была еще небольшой, но двое с тележками как раз собирались пристроиться в конец, и скоро здесь могла возникнуть гудящая, раздраженная толпа. Я уставился на дутые пачки чипсов, лежащие сверху в корзине, пока кассирша пересчитывала монетки. Закончив, она наклонилась вперед, распластав свое жирное вымя по столику, и равнодушно повторила:

– Два пятьдесят.

– Это ошибка, – сообщил я, засовывая руки в карманы. – Мне хватало, наверное, мелочь куда-нибудь закатились.

– Поживее, – велел кто-то из очереди. Я ощупывал карманы куртки, затем похлопал по джинсам, заглянул вниз, под кассу, и снова встретился взглядом с кассиршей.

Стерва.

– Прошу.

На плоскую тарелку для мелочи упала бумажная банкнота.

– Сдачу оставьте.

Я схватил корзину, чувствуя, как лицо полыхает. Оглянулся через плечо и напоролся на спокойный, сосредоточенный взгляд.

Он ждал, засунув руки в пальто, пока я запихивал покупки в бесплатный шуршащий пакет.

– Спасибо, – я вынужден был это сказать. Он только наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, к воображаемым голосам. Потом я тоже использовал этот жест.

Спустя двадцать минут мы сидели за пластиковым столом кафетерия, с распакованными коробками китайской лапши с креветками. Я вертел в пальцах палочки, подавляя желание побарабанить ими по столешнице, он вытянул ноги, его ступни были где-то под моим стулом, шарф свисал со спинки, касаясь пола.

Ни к еде, ни к кофе он не притронулся.

– Шерлок Холмс, – сообщил он.

– Очень приятно.

– Не спешите с выводами.

Все это казалось странным, но безумно интригующим. Я уже примерял его на себя, эту сногсшибательную смесь аристократичной вальяжности и джентльменской скованности. Впитывал все: его движения глаз, когда взгляд перебегает от лица к пальцам, скользит по контуру фигуры, будто вырезая ее из пространства, а затем поднимается к лицу, но не для того, чтобы встретить взгляд, а будто бы изучая цвет радужки, морщины на нижнем веке или еще какую хрень. Его позу: вытянутую, нарочито удобную, агрессивную – как будто он хочет занять больше места в пространстве. Его манеру говорить: постепенно выдавать информацию четким, чуть скучающим тоном.

Кажется, я тогда подумал, что это большая удача – встретить такого яркого человека, готовый типаж. Подумал, что мне повезло. Даже не представлял себе.

– Мне нужен актер. А вы нуждаетесь в деньгах.

Мне в голову не пришло удивиться, откуда он меня знает – в последние полгода я разослал столько резюме и портфолио, что с тем же успехом мог просто раздавать их прохожим на улице. В актерской среде нужно быть готовым к внезапным встречам. Втайне каждый мечтает, что каким-то чудом его анкета попадет в руки начинающему продюсеру, агенту или режиссеру.

Но он не был ни продюсером, ни агентом, ни режиссером. Он был Шерлоком Холмсом.

Он рассказал мне все обо мне, до малейших деталей – мою биографию, адрес, историю неудавшейся карьеры и материальное состояние. Все это казалось каким-то фокусом, хотя звучало совершенно логично, когда он объяснял таким образом:

– Вы не достали кредитные карточки, потому что знаете, что их не примут. Вместо фотографии в вашем бумажнике проездной метро, так что нет ни девушки, ни жены, возможно, разведены, но нет светлой полоски от кольца, и вы не настолько стары, чтобы цвет кожи успел сравняться. К тому же покупки – закуски, пиво и консервированный суп, типичный ужин холостяка. Бумажник – поддельный LV, такие можно купить как минимум в восьми точках города, ближайшая к этому магазину – на Петтикоут Лейн, чуть дальше станция, купили по дороге в метро, значит, живете где-то между магазином и точкой продажи, иначе отправились бы в другой супермаркет. Скорее всего, многоквартирный дом, верхний этаж, судя по вашим кроссовкам – они довольно старые, но не стоптаны спереди, что бывает, если часто взбегать по лестнице – пользуетесь лифтом. Далее – имя, с этим просто, выбито на кредитке. В соседнем отделении пятифутовая банкнота, но вы ее не использовали. Два пятьдесят – экономия незначительная, но все же. Судя по тому, что вы отправились в этот супермаркет, а не тот, что прямо напротив вашего дома, там вас уже запомнили, а значит, этот трюк вы проворачиваете регулярно. И при этом очень органично краснеете. Хотя вы полный неудачник, вы хороший актер, а мне именно такой и нужен.

Я мог только разевать рот. Наконец, выдавил:

– Неплохо, – и Холмс ухмыльнулся. – Прежде меня никто не ловил.

– Не принимайте на свой счет – здесь дело во мне.

– Я уже понял. Супермозг и суперзрение, да?

Он снова ухмыльнулся, на этот раз шире. Вдруг одним резким движением изменил позу – наклонился вперед, подогнув ноги под стул, а локтями уперевшись в колени. Его руки, стиснутые ладонями вместе, встали перпендикулярно ухмылке.

– Ошибаетесь, Ричард, – сказал он насмешливо. – Я наблюдал, как вы делаете это, по меньшей мере трижды в разных магазинах. Провожал вас до дома четыре раза, один раз ехал в метро в соседнем вагоне, но вы ненаблюдательны. Собрать информацию, изучив профили в социальных сетях, не составило труда – люди готовы выкладывать о себе практически все. К тому же, актеры склонны к демонстративному типу поведения, и я нашел ваши портфолио на шести разных сайтах. Я знаю о вас абсолютно все – в какую школу вы ходили, на что у вас аллергия и какие сексуальные предпочтения, и для этого мне не нужно обладать суперзрением или супермозгом – достаточно потратить немного времени и приложить старание.

Выдохнув, он откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией из-под опущенных ресниц. Он звучал, как полный псих, и вычислил мой адрес, и должен был напугать меня всем этим – но… мне все еще было интересно.

«От любопытства кошка сдохла», – вспомнил я любимую присказку своей тетки.

Забавно, ведь она умерла от болезни печени, хотя вечно совала свой нос в чужие дела.

– Необходимо время, чтобы осмыслить всю эту информацию, я понимаю, – наконец, произнес Шерлок. – Я с вами свяжусь, и в следующий раз хочу услышать четкий ответ – да или нет – на мое предложение.

Он так и не объяснил, для чего ему нужен актер и кто он такой. Бесполезно было спрашивать. Он только оставил белую визитку с фамилией и сайтом, чашку с остывшим кофе и нетронутую лапшу в коробке. Ушел, взмахнув полами пальто напоследок, затягивая шарф на ходу.

Таинственный мистер Холмс – он заманивал меня в ловушку, соблазнял, интриговал.
Он не понимал, что в этом нет необходимости.

Я уже тогда принадлежал ему.

***

– Любому герою нужен антигерой, – сказал он в следующую нашу встречу.

Черная рубашка и бледное лицо, весь его вид был довольно болезненным. Но и мой не лучше. Глаза, воспаленные после ночи, проведенной за монитором, хаос на голове – я не мог себе позволить хорошего парикмахера, но и идти на риск, доверить свою шевелюру какому-нибудь Эдварду Руки-ножницы, тоже не собирался. Холмс пригласил меня к себе, в квартиру, которую он тогда снимал: сущий клоповник. Я ожидал чего-то готического, внушительного, как декорации: большой библиотеки, мраморных бюстов и кресел с потертой бархатной обивкой какого-нибудь благородного болотного цвета.

Он провел меня на кухню, крохотную и вонючую – в воздухе витал какой-то едкий дым, он резал глаза и спирал дыхание. Холмс распахнул окно и уселся на подоконник, прихватив пепельницу. Пепельница точно была благородной – тяжелая бронзовая, такую обязательно используют как орудие убийства в старомодных детективных сериалах.

Мы заговорили о философии. Точнее, говорил он, а я мусолил в пальцах чайную ложечку. Предложенный кофе подернулся какой-то мутной пленкой, за окном то и дело хлопали крыльями голуби – квартира Шерлока была под самой крышей – и дул сквозняк. Холмс произносил свой монолог с наслаждением – он вообще был больше по монологам.

– Добрый гений и злой гений. Защитник и убийца. Охотник и дичь.

Он прихватил сигарету губами.

– Я еще не решил, что интереснее, но по большему счету мне все равно. Я могу с равным успехом как раскрывать, так и совершать преступления, но в любом случае, для этой игры мне нужен партнер. Противник, было бы вернее сказать, но к чему мечтать о несбыточном? Я согласен на партнера, лишь бы найти применение моему таланту и избавить себя от скуки.

Он прикрыл глаза, наслаждаясь первой затяжкой, и выпустил дым из носа.

– Я буду платить тебе – и немалые деньги – а в ответ рассчитываю на полное подчинение. Ты можешь мне доверять, я не умею ошибаться, считай это патологией – слишком хорошо рассчитываю все ходы и последствия, чтобы проигрывать. Это невероятно скучно и не приносит никакой радости, надо заметить. Но я много работал над тем, чтобы сделать эту игру чуть большее интересной. У меня есть определенный имидж – я сотрудничаю со Скотланд-Ярдом, там меня считают гением и обузой одновременно, также я консультирую анонимно некоторых преступных лидеров, которые очень заинтересованы в моих советах. Но делать это в одиночку утомительно, к тому же не приносит никакого азарта, как одинокая партия в шахматы. Кстати говоря, – он выплюнул сигарету за окно и соскочил с подоконника. Схватив меня за руку, выпихнул в гостиную и буквально швырнул в продавленное кресло. На низком журнальном столике, помимо различного мусора, стояла шахматная доска – фигуры уже перемешались по центру, но Шерлок быстро расставил их по местам.

– Выбирай, – махнул он рукой на доску, нервно вышагивая по гостиной. Я потянулся к черным, и Холмс досадливо поморщился. – Придется бросать, – он вытащил пачку из нагрудного кармана рубашки и швырнул куда-то за спину. Потом забрался в соседнее кресло с ногами и сцапал с доски белого короля. Удерживая кончиками пальцев корону, он поднес фигурку к самым глазам, разглядывая ее со странным выражением лица.

До сих пор я думаю, как бы все повернулось, выбери я белые.

– Пока веди себя тихо и не привлекай лишнего внимания. Ты должен быть незаметным, посредственным, таким, чтобы никто даже случайно на тебя внимания не обратил – полным ничтожеством. Думаю, с этим ты справишься. Когда я скажу, сделаешь ход. Начнем, пожалуй, с убийства, замаскированного под самоубийство – классика. Разумеется, через посредника – его поисками я займусь самостоятельно, тебе нужно будет только пару минут пообщаться с ним в интернете, не давай слишком много информации о себе, только имя, возможно, и наведи его на меня – пусть сам кинет вызов.

Заметив выражение моего лица, он нахмурился.

– Не беспокойся, я объясню, как себя вести и что говорить.

– Нет, дело не в этом. Убийства, ты сказал? – я нервно улыбнулся, но Холмс оставался серьезен. – То есть… это какая-то шутка, верно? Это же будет не по-настоящему? Инсценировка, игра?

– О да, – уголки его губ медленно поднялись. – Игра, верно.

Мне нужна была работа и нужны были деньги. Я понимал, что мистер Холмс с легкостью найдет другого на мою роль – любой бы ухватился за такую возможность. Но он предлагал мне. Хотел меня. Потому что я хороший актер, как раз такой, какой ему нужен.

Уже прощаясь, я спросил:

– Зачем тебе это все? Организовывать преступления, потом раскрывать их – в чем тут интерес?
– В том, чтобы не попасться, – он переступил с ноги на ногу, стоя на пороге. Ему не терпелось от меня избавиться. Возможно, подобрать пачку с пола. Я вдруг заметил, что он мой ровесник – вряд ли старше тридцати. – К тому же, я нуждаюсь в признании. Хочу, чтобы люди узнавали меня на улице, чтобы мое имя появлялось в газетах.

– Обычно люди стараются не показывать свое тщеславие, – заметил я.

– К обычным людям я не отношусь, – он захлопнул дверь, отсекая окончание фразы, – К тому же, моя слава будет вполне заслуженной.

***

Я ненавидел квартиру, в которой жил, и дом, в котором находилась эта квартира, и город, в котором находился этот дом. Я перебрался в Лондон пару лет назад, и был уверен, что это лучший город на планете. Если бы я только знал, если бы хоть на секунду догадался, что мне предстоит пережить, я бы тут же развернулся и сел в обратный поезд.

Стены в моей квартире были сделаны из гребаного картона. Я слышал все, что происходит у соседей справа, и у соседей слева, и у соседей снизу и сверху тоже. Зимой здесь было адски холодно, а летом стояла удушающая жара, окно же выходило на пустырь, где сжигали мусор. Дома вроде моего следовало запретить законом, их стоило взрывать, оставляя зияющие воронки – много пространства, чтобы построить что-нибудь приличное.

Когда Холмс пришел ко мне, я чуть не подох со стыда, хотя сам он обитал в условиях не намного лучших. Но он словно не замечал окружающего убожества, слишком занятый дотошными наставлениями и инструкциями.

Мне приходилось работать с несколькими режиссерами, и, хоть у меня не самый богатый опыт, общий принцип я ухватил. Надо соглашаться и делать вид, что вникаешь во все тонкости той белиберды, что исторгается из их болтливых ртов, а затем осторожно внедрять собственное видение персонажа. В лучшем случае тебя похвалят за удачную импровизацию, в худшем режиссер будет уверен, что это его находка и его сценическое решение, а ты просто выполнял инструкции.
Шерлок дал мне имя. Мориарти. С этого уже можно было начинать. Я закрывал глаза по ночам и думал о нем – о Мориарти, иногда – о Шерлоке, иногда о них обоих. Отталкивался от Шерлока – какой ему нужен партнер на сцене? Какой ему подойдет Мориарти? Мне не слишком нравилась система Станиславского – она слишком популярна, чтобы относиться к ней серьезно, это как любительские рассуждения о теориях Фрейда в разговоре с психотерапевтом. Но, невольно для себя, я начал придумывать Мориарти прошлое, привычки и вкусы, влезал в его шкуру постепенно – иногда стоял у раковины, погрузив руки по локоть в мыльную воду, и старался мыслить как Мориарти. Это было жутковато, ведь Мориарти выходил конченым психопатом. Но такой Шерлоку и был нужен – с его-то рациональным, трезвым безумием. Немного огонька на этой скучной вечеринке.

Шерлок дал только имя, остальное предоставил мне. Он хотел, чтобы я доверял ему безраздельно, а для этого должен был отплатить таким же доверием. Думаю, ему бы хотелось все контролировать, но он боролся с собой. Позже я имел удовольствие познакомиться с его братом, и понял, почему Шерлок так ненавидит некоторые качества в себе.

Теперь, когда начало игры было так близко, и предвкушение буквально звенело в воздухе, я наконец-то почувствовал себя свободным. Я обещал не болтать лишнего, и поэтому достаточно долго хранил все в тайне, но когда приготовления были готовы, а первая сумма перечислена на мой новый банковский счет, я проболтался Себу.

Себастьян был из тех, кто играл русских дуболомов в малобюджетных боевиках. Он обычно просто угрюмо смотрел в камеру, держа винтовку наперевес, а потом ему как-нибудь кроваво сносил башку хороший парень.

Мы познакомились на одном из кастингов в мой первый месяц в Лондоне. Себастьян тоже был здесь чужаком – он приехал из какой-то глуши, это бросалось в глаза. Он сам весь бросался в глаза. Слишком высокий – плохо для камеры; необаятельное лицо, неприметное. К тому же он глуховат на одно ухо – какой-то несчастный случай в детстве, он однажды рассказывал, но я уже не вспомню. Над ним смеялись. Я тоже – но не слишком злобно. В конце концов, неудачники должны держаться вместе.

Мы держались вместе вот уже шесть лет. Выручали друг друга деньгами, подкидывали работу, если нашим режиссерам требовалась массовка. Каждые выходные Себ заявлялся ко мне, выпить халявного пива.

Он растягивался на моем диване, положив ноги на подлокотник, прихлебывал пиво и бестолково переключал каналы. Это страшно отвлекало – бубнеж телевизора, вонь от его носков и редкие, тяжелые реплики, которые он подавал совершенно неожиданно. Я обычно общался с компьютером, не обращая на гостя особого внимания. Чаще всего, когда я выключал компьютер, он уже спал, посапывая вечно заложенным носом. Я вынимал из его пальцев пульт, подбирал с пола банку пива и приносил плед, если был в настроении. За стеной по ночам вечно верещали, выясняли отношения и кидались чем-то тяжелым, так что спать в таких условиях было невозможно, но только не Себу.

Он подрабатывал в торговом центре, что-то грузил или фасовал, не знаю точно, только уставал будь здоров. Однажды он и меня пытался устроить туда, не спросив даже, хочу ли я горбатить спину пять дней в неделю за такие гроши. Мы тогда здорово поссорились. Он считал, что я просто сижу на шее у родителей и ною на несправедливую судьбу, но вряд ли он хотя бы догадывался, сколько прослушиваний я посещал, скольким заносчивым выскочкам облизывал задницы, чтобы получить хоть крохотную роль. Он думал, что можно работать, пока что-то не подвернется – но вряд ли ему могло что-то подвернется, если пять дней из семи он не был занят поисками. Быть может, его все устраивало, но я был рожден для другого. Я осознал, что буду актером, еще не окончив среднюю школу, и всегда помнил об этом. Нищета и отказы – обычное начало голливудской истории, главным правилом было не сдаваться и ждать, когда Та Самая Роль найдет тебя.

Теперь это случилось, и я больше не мог молчать.

– У меня новый проект, – сообщил я, когда он занял свое место перед телевизором.

– Ммм, – он поднял светлые брови, кинув на меня короткий взгляд, и снова уставился на девчонку в бикини: прогноз погоды. Почему они вечно были в бикини, даже если пророчили дожди и ветер? – И что это будет?

– Арт-проект. Пока не могу поделиться подробностями. Но что-то колоссальное.

– Ты так говорил и в прошлый раз, когда тебя позвали озвучивать сказки на детский канал.

– Вижу, ты писаешься в штаны от радости за меня, – я отобрал у него пульт, выключил телевизор и подошел к окну. На пустыре подозрительный тип выгуливал большущую черную псину. Я взлохматил волосы себе на затылке, глядя в оконное отражение.

– В холодильнике пусто? – раздалось неодобрительное с кухни. Хлопнула дверца. Мне хотелось сказать, что на счету у меня двадцать пять тысяч фунтов – и это только аванс. Я подмигнул своему отражению. – Приготовлю спагетти, - буркнул Себ, громыхая чайником.

Вряд ли это была профессиональная зависть – уж точно он не мечтал быть актером, скорее, к этому его привела череда случайностей. Просто Себастьян не мог представить себе, какое величие меня ждет. Он всегда был чурбаном, начисто лишенным интуиции – да и куда ему, с его скудным эмоциональным диапазоном и маленьким скучным мозгом! Себ не улавливал тонкие колебания воздуха, не замечал дрожи, проходящий по всему моему телу – дрожи азарта и предвкушения. Он не слышал треска электрических разрядов над нашей головой, хотя тучи сгущались.

Следует сказать в его защиту, что я этих разрядов не слышал тоже.

***

– Теперь это – твоя одежда, – он пришел ко мне и швырнул пакеты на рабочий стол. Кофр осторожно уложил на диван, как мешок с покойником. Я расстегнул молнию, вытащил ярлычок – ого, Вествуд! Шерлок уже сидел за компьютером, что-то печатал на высокой скорости. В этом они с Себастьяном были похожи – оба чувствовали себя хозяевами в этой квартире. Все здесь чувствовали себя как дома, кроме меня.

– И как же это сочетается с просьбой не привлекать внимание? – уточнил я, заглядывая в пакеты. Не одноразовые рубашки из Marks&Spensor. Шерлок крутанулся на стуле, окинул меня брезгливым взглядом.

– Мориарти не носит футболки.

К тому времени он уже называл меня только так, или говорил в третьем лице. Иногда мне казалось, Шерлок верит, что Мориарти – реальный человек. Это значило, что я делаю все как надо.

– Откуда тебе знать? – мне хотелось поддразнить его. – Ты ведь не Мориарти?

Он высоко задрал брови, наморщив лоб. Секунда внимания – и вот он уже снова обратился к монитору.

– Хорошо, но хотя бы без принта. Что-нибудь белое, нейтральное.

От треска клавиш у меня заломило в висках.

– Что мне делать дальше? Надеть костюм и прогуляться?

– Читай газеты. Хочу, чтобы ты был в курсе. Завтра с тобой свяжется Паучиха – она глава организации «Черный Лотос».

Он прервался, чтобы вынуть гудящий телефон из кармана. Взглянул на экран и закатил глаза к потолку.

– Надо идти. Мой сосед попался в лапы к Майкрофту.

– Твой сосед?

– Джон. Вы познакомитесь, если повезет.

– Ему или мне?

– Ему, – Шерлок поднял на меня глаза, недоуменно нахмурившись. Большим пальцем продолжал набирать смс, не глядя. Его удивило, что мы так долго говорим о Джоне. – Не уверен, что он продержится дольше этой недели.

Я проводил его к лифту.

– Как продвигается? – спросил я, когда он вдавил кнопку вызова. Шерлок дернул уголком губ. Ему понравилось, что я интересуюсь этим, хотя в другой раз он наказал меня за любопытство. Но в этот раз ответил:

– Если я правильно все рассчитал, таксист прибудет за мной сегодня. Это будет восхитительная игра, – он был так счастлив. Так взбудоражен. Я не мог оторвать глаз от него.

Дверцы лифта распахнулись.

– Спасибо за Вествуд, – крикнул вслед, когда лифт уже поехал вниз.

Я был жалок.

***

Джон продержался дольше недели. Он показал себя с неожиданной стороны и заинтересовал Шерлока. Я не знал подробностей, выяснил только, что с таксистом покончено. Смерть – и я к ней косвенно причастен. Хотя нет. Я даже близко к нему не подходил. Не разговаривал лично, ни разу. Не видел его лица, не знал имени – безликие цифры в интернете, двоичная система координат, долгота и широта наших ночных бесед. Он был философом. Любил рассуждать о том, кто чего заслуживает в этой жизни. О людях, которые следуют судьбе, и людях, которые заставляют судьбу следовать за ними. Меня от него тошнило.

Его смерть казалась фальшивой, как на экране. Брызги бутафорской крови в камеру. Хлопок за кадром вместо выстрела. Хороший парень сносит башку плохому – классика жанра. А он был плохим, очень плохим. Убивал людей по моей подсказке. Конечно, подсказки принадлежали Шерлоку, это он придумал игру с двумя капсулами. Очень драматично, полностью в его вкусе. Вот смешно было, когда таксист предложил Шерлоку сыграть, искренне считая, что правила диктует он.

К тому же, бедняга был смертельно болен. Он сам мне рассказал. Крохотная аневризма, но она могла взорваться в его мозгу в любую секунду любого дня. Раз – и моментальная смерть. Может, так и произошло за секунду до того, как пуля попала в него. Может, это и не было убийством.

Да, и еще его жертвы. Четверо, принявших пилюлю. Но жертвы есть всегда – откройте любую газету. На свете столько маньяков. С нашей помощью или без нее, этот человек решил убивать, и он бы убивал. Но только, может, не так изящно и просто. Была бы погоня, кровь и крики, простреленные животы и окровавленные кишки, словно в любительском хорроре. Он бы увозил своих жертв за город и забивал до смерти чем-то тяжелым, а потом любители утренних пробежек находили бы их тела. Так всегда и происходит. Эти четыре смерти не были на моей совести.

Игра принимала крутые обороты, но Шерлок предупредил в самый первый день. «Может быть опасно, – сказал он, а потом добавил, – И будет». Прозвучало, как обещание.

Я выпал из реальности. Я слишком долго просидел без работы. Когда все происходящее начинало пугать – когда мне снились плохие сны, или я вспоминал про ад, про все, что о нем рассказывала мама – я снимал немного наличности и уезжал за город. Бейсболка, темные очки, наушники, торчащие из-под ворота футболки. Я был неотличим от толпы туристов, безликий и безымянный.

Мне нравилось тратить деньги, мне нравилось вырываться из ненавистного Лондона, и мне нравилось не бояться, что я упущу свой шанс стать настоящим актером (что бы это ни значило).

Но больше всего мне нравилось становиться им. Мориарти. Я выключал свет, надевал костюм и садился в кресло. Я расправлял плечи, хрустел шейными позвонками, а потом позволял лицу принять это выражение: жадного голода. Улыбка расползалась по губам. Даже мой запах менялся. Мориарти сидел на мне идеально, как Вествуд. Я думал, как он, выглядел, как он, и жаждал, как он.

– Шерлок, – говорил я в темноту. – Ше-е-ерлок. Приходи ко мне играть. Или я к тебе приду. Кто не спрятался… – я отталкивался ногой от пола, заставляя стул вращаться. Это было так нелепо – сидеть одному в полной темноте и изображать злодея. Не хватало только перстня и кота.

Я хохотал, запрокинув голову, и кто-то сердито долбил мне в стенку.

***

С Шерлоком я стал общаться все реже. С того раза, как он приходил по поводу китайской мафии, он позвонил только раз. Велел не высовываться. И я не высовывался. Был послушным песиком. Сидел и ждал его, а он, похоже, был слишком занят. Чем?

Ну, это просто. Новый сосед.

Я начал читать его блог. Этюд в розовых тонах. Дело о слепом банкире. Неплохо. Но мне больше нравилось, когда он писал о Шерлоке. Так, будто изучал повадки неведомого животного. Я бы тоже так писал, если бы умел. Стоило догадаться: Шерлоку нравились слова. Актерство его не впечатляло – он и сам это умел. Но слова, целые оды в его честь… о да, хороший подход, умный. Иногда я оставлял комментарии, регистрируясь под глупыми никами. Спрашивал, каков Шерлок в постели. Джон пару раз закрывал комментарии из-за меня, но потом снова открывал. Он вел блог, и хотел знать, что люди его читают. Ему тоже нужно было признание.

Всем нужно.

Я бы свихнулся от скуки, если бы Себ время от времени не приходил навестить меня. Я ценил его присутствие – он плохо слышал и мало говорил, это было удобно, все равно, что комнатное растение завести. Вот только растения у меня долго не жили.

Я упустил из виду, что с глазами у Себа все было в порядке.

– Ты влюбился, – сказал он как-то, предварительно набив рот пиццей. Мы сидели на ковре, играли в карты и смотрели вечернее телешоу. Там среди зрителей иногда встречались знакомые лица. Канал просто приглашает людей с улицы, если они способны посидеть спокойно сорок минут, выдавая «уууу» и «аааа» по команде. Но иногда кто-нибудь из актерской братии просится в зал, бесплатно, просто примелькаться. Хорошо, если твое лицо вызывает смутное чувство узнавания. Лучше, если тебя узнают мгновенно, но для этого нужно работать.

– Ты влюбился, – заявил Себ, и это был не вопрос, а диагноз. Я скорчил гримасу, но это его не проняло. – В очередного мудака.

– Почему это?

– В других не влюбляешься. Вкус дерьмовый.

– Кто бы говорил!

Он только хмыкнул с самым самодовольным видом. Значит, недавно ему что-то обломилось – какая-нибудь плоская отштукатуренная девица-продавщица с работы раздвинула перед ним ноги. Большая удача.

– Я знаю тебя, Ричи, – он лег на спину, положив руку на впалый живот. Затылком на мои карты. – Ты влюбился, и следующие пару месяцев будешь страдать, придумывать себе несуществующие отношения и сходить с ума, а потом нарвешься на неприятности, потому что он либо слишком хорош для тебя, либо занят, либо вообще не гомик.

Эта длинная реплика утомила его, так что он закрыл глаза и не видел моей перекошенной физиономии.

– Ты уже на территории «не твое дело», и скоро окажешься в округе «катись в задницу», – прошипел я. Всегда говорю глупости, когда злюсь. А сейчас я был просто в ярости – даже не знаю, почему так взбесился. Мне захотелось ударить его. Мне часто хотелось, но никогда еще так сильно.

Себастьян был сильнее меня в два раза, никаких шансов. Я даже пробовать не стал. Наговорил гадостей, а он состроил каменную рожу. Поднялся на ноги, напряженные плечи были подняты, в глазах застыло недоумение, как у псины, которую вдруг пнули ни за что.

– Зря ты так, – сказал он перед уходом. Знаю, что он имел в виду: «Я забочусь о тебе», вот что. Так он и поступает: вмешивается в мои дела, пытается навести свои порядки, решать, где мне работать и по кому сохнуть – просто потому, что считает нас друзьями. Считает, это дает ему какие-то особые права и привилегии. Я никогда раньше не спорил. Ссорились, бывало, но я первым шел на мировую. Просто боялся, что не протяну в одиночку, но теперь мне не о чем было волноваться – не с моим счетом в банке, не с моим Шерлоком.

Я решил, пусть катится к чертям.

Дело в том, что у меня не было друзей. Ни одного.

***

Он заскучал. Прошло чуть больше месяца после того, как с Черным Лотосом было покончено. Конечно, он заскучал! Слышал, он брался за другие дела, но все они были жалким подобием нашей игры. Мне было не понять, почему он не приходит. Почему не хочет делать следующий шаг. И тогда я сам прислал ему напоминание. Просто маленький подарочек. Аккуратный направленный взрыв, ничего особенного! Я уже был знаком с нужными людьми, и устроить все это не составило труда. Я не планировал причинять никакого вреда – разве что, чуть подпортить его уютную милу квартирку. И напомнить о себе.

Он пришел мгновенно. Поджидал меня в полумраке лестничной площадки. Я только вернулся с пробежки, потный, глухой от ревущей в ушах музыки. Надо держать себя в форме.

Он ударил меня.

В тот раз – не сильно, еще не сильно. Удар – это самое легкое и безобидное, на что он способен. Он знал тысячи способов донести свое недовольство. У него были вещества, от которых кожа раскалялась и становилась слишком чувствительной. Легкий укол иголкой мог привести к болевому шоку. Вещества, от которых желудок начинал отвергать пищу – меня рвало сутками, я ползал по квартире, не в состоянии подняться и не смея позвонить в скорую, перед глазами мелькали черные мушки, запах рвоты вызывал новые спазмы. У него было вещество, от которого начинались галлюцинации – страшные, неотличимые от реальности. Вещество, заставляющее легкие сжиматься так, что каждый следующий вдох меньше предыдущего – ощущение было, словно я на тонущем корабле, на гребаном Титанике. Шерлок никогда не повторялся. Он мог играть с моим сознанием так же легко, как и с телом, и это ему нравилось, я знаю.

Но тогда он просто меня ударил. Куда-то под грудь и чуть сбоку – не знаю, что это была за точка. Потом даже синяка не осталось. Я просто свалился, как подкошенный, распахнув глаза и рот. Смотрел на его ботинки. Потом мы прошли в квартиру.

Он оседлал спинку дивана, зарыв ступни в диванные подушки. Сложил кончики пальцев под подбородком. Сказал, что сейчас расследует одно дело – ищет какие-то чертежи, я не запомнил. По просьбе брата.

– Я бы предпочел отказаться, но этот мерзавец будет давить на меня, пока я не сдамся.

Он выглядел осунувшимся. Усталым. Его лицо было таким худым, что мне захотелось взять его в ладони. Крупный план: мои руки и его потухшие серые глаза, взгляд – куда-то мимо моего рта, сквозь голову. Романтический момент без малейшей слащавости. Мне стало жалко его, захотелось утешить. Я потрогал бок – боль была тяжелой и ноющей, мне нужно было прилечь.

– Мой брат – единственный человек, которому известно, что никакой я не гений – в том смысле, который вкладывает в это понятие общество. Но ему безразличны методы, пока они приносят результат. Ему все равно, каких это потребует стараний и затрат с моей стороны. Чертов эгоист. Ставит меня в неудобное положение, пользуется Джоном, как рычагом.

– Ты должен по-настоящему его ненавидеть, наверное, – крикнул я из ванной. Стянул влажную майку и бросил ее в корзину для грязного белья, посмотрел на себя в зеркало, сначала – в глаза, затем ниже, туда, где еще болело. Провел рукой по груди и вышел из ванной, чтобы обнаружить Шерлока на кухне. Он стоял лицом к окну, сложив руки за спиной. Я вытащил два пива из холодильника, одну бутылку протянул Шерлоку, но тот проигнорировал мой жест.

– Каждый раз, когда мы встречаемся, в его глазах я вижу это. – Шерлок сморщил нос, глядя в окно. Все его лицо исказилось, но через секунду уже стало расслабленным. – Пренебрежение, – пояснил Шерлок, повернув ко мне голову. Я все стоял, сжимая бутылочные горлышки в пальцах, они были ледяными и влажными, норовили выскользнуть. Один поворот головы – и вот уже наши носы едва ли не соприкасались, а Шерлока это, конечно, ни капли не волновало. – Пренебрежение и превосходство. В чем он меня превосходит? Интеллектом? Нет. Физическими данными? Опять нет. У него отсутствует даже музыкальный слух. Все, чего он добился – иллюзии контроля над весом своего тела. Иллюзии контроля над политическим положением. Иллюзии контроля надо мной. Все, что у него есть – иллюзия. Я же контролирую практически весь Лондон – его подземные течения, сети бездомных, криминальные группы, имею доступ к закрытой информации в Скотланд-Ярде, к мертвым телам, к живым телам, в моем левом кармане лежит удостоверение старшего инспектора Скотланд-Ярда, в правом – универсальный пропуск уровня ультра на имя Майкрофта, я как ключник в мире дверей, но все, что я делаю – создаю иллюзию, будто не контролирую ничего. И получаю причитающееся мне пренебрежение.

Шерлок отвернулся, и я прижал холодные бутылки к животу.

– Временами мне кажется, что я его заслуживаю, – пробормотал он едва слышно и стремительно прошагал в комнату. Я последовал за ним.

– У всех бывают тяжелые дни.

Он уже лежал на диване, скрестив руки на груди, как пародия на вампира.

– Ты взорвал мою квартиру, – равнодушно констатировал Шерлок.

– Пришли мне счет за ремонт.

– Нет. Это было весело.

Я сгрузил бутылки на стол, включил компьютер.

– Но больше не повторится, – добавил Шерлок. – Я не терплю импровизаций. Ты делаешь все точно по моим указаниям.

– Мне было скучно-о-о-о, – протянул я издевательски, крутанувшись в кресле. Шерлок ухмыльнулся уголком рта.

– Не скучают только мертвецы.

Мы помолчали. На экране поплыла заставка – «Астроном» Вермеера. Я решил, что Мориарти любит искусство. То, которое можно купить.

– Ты никогда не думал, – начал я медленно, – никогда не думал…

– Я делаю это постоянно.

– …что если бы с твоим братом что-то случилось, не осталось бы никого, кто усомнится в твоей гениальности?

– Нет.

Это было сказано таким тоном, что я понял – мне пора заткнуться.

– Почему люди предпочитают эффектные фокусы тяжелой работе? – воскликнул Шерлок тоном обиженного ребенка. Он даже распростер руки в воздух, а потом уронил их вдоль тела. – Почему всем кажется, что восхищения заслуживает что-то вроде врожденного сбоя мозга, природной проницательности, а вовсе не постоянная тренировка внимания, тщательная подготовка и логическое мышление? Почему никто не способен оценить это?

Я понял, что он может ныть и жаловаться весь вечер и принес ему сигареты. Шерлок нахмурился, глядя на протянутую пачку. Я купил специально для него, той марки, которую он курил во втрорую нашу встречу. Я тоже могу быть внимательным.

– Нет, я бросил, – сказал Шерлок, не сводя глаз с пачки в моей руке. – Нельзя.

– Будешь послушным мальчиком? – я оттопырил нижнюю губу, глядя на него с жалостью. – И кто же тебе запретил? Кто может тебе запретить, Шерлок, детка?

– Я… – он осекся, нахмурился сильнее и выхватил пачку. Жадно затянувшись, он закрыл глаза и издал дрожащий стон. Лоб его разгладился, короткие густые ресницы спрятали круги под глазами. Так-то лучше. Я повертел одну сигарету в пальцах, разглядывая ее почти с ревностью. Потом сунул в нагрудный карман его рубашки.

– Пусть у тебя вся одежда пропахнет, и тогда строгий доктор Джон тебя накажет. Что он ставит – уколы или клизму? Что ты сам предпочитаешь?

Я свернул пиву башку и поднес к губам бутылочное горлышко. Сунул туда язык, так глубоко, как только мог. Повернувшись, увидел, куда устремлен взгляд Шерлока.

Он смотрел на экран монитора.

– Да, – сказал он таким знакомым, опасным тоном. – Да. Пришло время новой игры.

Когда он ушел, в комнате остался витать призрачный запах сигарет. Я лег на диван, подтянув колени к груди. Смотрел на тусклые блики света, пока экран не погас. И тогда просто смотрел в темноту перед собой.

За все время, что длилось наше партнерство, Шерлок лишь пару раз бывал в подобном настроении – настроении, чтобы говорить о личном. Это всегда были просто монологи, не требующие ответных реплик. Он словно сам с собой разговаривал, но ведь почему-то делал это в моей квартире, а не в одиночестве! Я до сих пор пытаюсь это понять. Почему он приходил ко мне, чтобы поговорить? Почему – из всех – именно ко мне? Как к единственному соучастнику? Или здесь пряталось что-то другое? Быть может, я казался ему таким ничтожеством, что он без смущения рассказывал мне все, как неодушевленному предмету. А может, все было ровно наоборот.

Теперь уже я никогда не узнаю.

***

Пришло время мне появиться. Сказать, что я волновался – ничего не сказать. Мандраж первого выхода. Тошнота, головокружение, потливость, учащенное сердцебиение и дрожь. Кто по доброй воле захочет испытывать такое? Да любой. Говорят, у любви все те же симптомы.

Шерлок решил ввести меня в паре с Молли.

– Кто такая Молли? Что еще за Молли?

Признаюсь, это звучало немного истерично. Просто новость сбила меня с толку. Я не понимал. Он ни разу не упоминал ни о ком по имени Молли, доктор Уотсон о ней не писал. Была какая-то Молли_Хупер, которая комментировала записи, но я не придавал этому значения.

А теперь оказалось, что милашка Хупер снабжает Шерлока мертвецами, и это, разумеется, больше, чем все мы для него делаем. Я собирался закатить сцену, но Шерлок смотрел на меня с брезгливым недоумением, так что я передумал. Снова стал хорошим мальчиком и сел на диван рядом, чтобы выслушать все до конца.

У Шерлока были планы на эту некрофилку. Он давно уже заметил, что мисс Хупер очень услужлива и готова выполнить практически любую его просьбу, даже противоречащую моральным нормам или законам госпиталя, за одну только улыбку и вежливое словцо. Шерлок не до конца понимал причины – и правда, Шерлок, с чего бы это она? – но считал, что Молли может стать еще одной его сообщницей в нашей игре. Мне это не нравилось, но кого интересовало мое мнение.

Для начала Шерлок хотел свести нас, чтобы посмотреть, как мы будем работать в паре. Я должен был предстать перед Молли, как работник IT-отдела, славный парень Джимми. Шерлок решил, будет удобно, если мисс Хупер станет жертвой моего обаяния. Чудно! Ему было наплевать на мои протесты; когда я заявил, что девушки меня в принципе не интересуют, он холодно пожал плечами.

– Как и меня. Работа на первом месте. И это твоя работа – завести отношения с Молли.

Он явно не принимал в расчет, что девушка давно уже была влюблена в одного несносного типа. Недавно Уотсон написал, что Шерлок удивительно невежествен в некоторых вещах. Не знает самого элементарного, вроде того, что Земля вращается вокруг солнца. Теперь я и сам стал свидетелем близорукости Шерлока. Он вовсе не замечал, что является солнцем в нашей маленькой замкнутой системе.

Предстать в виде Джимми было… полезно. Я чувствовал себя прекрасно, играя Мориарти, играющего Джима из IT. Всегда любил сложные задачи. Доктор Уотсон не показался мне хоть сколько-то примечательным, а вот Шерлок сразил наповал. В окружении всех этих штуковин – пробирок, микроскопов и центрифуг, в этом жестком белом свете – он казался совершенно другим, незнакомым мне человеком. Да он и был другим. Игра его была безупречна.

А вот бедняжке Хупер явно не светила карьера актрисы. Даже простейшие женские хитрсти давались ей с трудом. Наверное, поэтому мне было так легко с ней – в ней почти ничего от женщины не было, даже когда она пыталась это исправить. Помада, декольте, сладкий цветочный запах духов – все это казалось на ней инородным и смешным.

Шерлок даже бровью не повел, когда мисс Хупер, пронзительно хихикнув, похвасталась мной.

– У нас с ним служебный роман, – сказала она Шерлоку, а Шерлок ответил:

– Гей.

Я оставил ему крохотную записку. Просто маленькое хулиганство. Написал, что стоит принять мисс Хупер в свои ряды, ведь по крайней мере один талант у нее есть. Хороший минет стоит риска, не так ли? Понятия не имею, что Шерлок с той запиской сделал. Надеюсь, что прочитал хотя бы, прежде чем выбросить.

Он был слишком занят игрой.

Для разминки Шерлок решил использовать то дело про кроссовки пловца. Его первое дело. О нем знал только узкий круг людей, и это показалось мне слишком рискованным, слишком явным. Но Шерлок был не согласен.

– Люди глупцы. Они не видят дальше своего носа, не хотят видеть.

Мне показалось, в его голосе прозвучало сожаление. Он оставлял подсказки, но тогда я этого еще не знал. Он оставлял следы из хлебных крошек, хотел, чтобы кто-нибудь пришел за ним. Дорогой мой Шерлок.

Но он оказался прав – снова. Никто не задался вопросом, откуда таинственный Мориарти может столько знать о расследовании, которое даже не попало в местные газеты. Люди действительно были глупы. Да я и сам таким был, пока не встретил Шерлока. Мне стоило испытывать благодарность, но роль Элизы Дулиттл, комедийно-трагедийную, я никогда не мечтал заполучить.

Обратный отсчет был моей идеей. В фильмах так всегда и бывает: хороший парень успевает в последний момент. Все было рассчитано по секундам. Ужасная ответственность и подлинное доверие. Управлял всем я, я сам. Шерлок подготовил для меня все, но когда занавес поднялся, на сцене был я один. Я писал слова жертвам на пейджер, они читали Шерлоку в трубку, а он размещал ответ на сайте. Я обновлял страницу каждые две секунды. Я дрожал от напряжения. Больше суток я ничего не ел, не смыкал глаз и едва осмеливался отлучиться в туалет. Шерлок действовал быстро, и о, как же это впечатляло! Даже зная, что все дотошно срежиссированно, я все равно начинал постепенно верить, что он расследует в режиме реального времени, что он ищет подсказки и находит их где-то в чертогах своего разума. Волшебство искусства.

Потом случился прокол. Та старушка начала болтать, я занервничал, и… это добавило драматизма. Шерлок не проиграл, не ошибся, я не выставил его дураком – ему не за что было злиться. Просто старуха начала болтать, и я нажал кнопку.

И она умерла.

Это было похоже на компьютерную игру. Я смотрел на свою руку, лежащую на мышке. Пальцы казались очень холодными. Задница болела – целый день на чертовом стуле. В наушниках была оглушительная тишина, постепенно заполняющаяся шипением. Я даже на секунду почувствовал запах дыма. Натура впечатлительная.

Игра продолжалась.

Финальным залпом выстрелил Вермеер. Шерлока явно посетило вдохновение, когда он придумывал развязку для шоу. Красиво, символично, значительно. О том, что картина поддельная, он знал с самого начала, задолго до начала игры. Он сам помог разработать план, чтобы обдурить всех – это было неплохое развлечение и, к тому же, заработок. Но теперь появилась задача поинтересней, чем доказать в очередной раз себе, что люди глупы. Доказать самим людям, что они глупы – что может быть приятней? И вот уже он – прославленный детектив, гениальный сыщик со своим безымянным напарником, его лицо – притворно недовольное – на первой полосе, а Джон Уотсон никогда больше не станет сомневаться, что Шерлок чего-то там не знает про космос.

Он бы ни за что не признался, как сильно его эта насмешка задела.

***

Настало время мне по-настоящему познакомиться с Джоном Уотсоном. Большая игра и большой взрыв в самом конце. Ну, может быть, только обещание взрыва.

Шерлок долго колебался. Ему не нравилось, что риск так велик. А все из-за нестабильного элемента, Джонни-боя. Шерлок мог просчитать и предугадать все, кроме его поведения. По мне, так это добавляло остроты, но я уже усвоил, как Шерлок не любит экспромты.

Он держал меня в неведении до последнего. Сказал, что свяжется, как только примет решение. Сколько раз я слышал это от разных людей в своей жизни? Редко кто перезванивал. И все-таки, ближе к полуночи на сайте появилось приглашение на вечеринку в бассейне.

Веселье началось.

Шерлок предоставил мне нескольких помощников, которые погрузили Джонни-боя в фургон, а потом доставили в бассейн, и все это с величайшей осторожностью. Я не собирался так церемониться. Он приходил в себя – достаточно медленно – но постепенно во взгляде появилась осмысленность. Он смотрел на меня снизу вверх, лежа на кафельной плитке раздевалки. Он не боялся. Вот что поразительно – он не боялся. Я начал понимать, что Шерлок в нем нашел.

Все прошло идеально. Снайперские прицелы, плеск воды и голубоватые блики на лицах, жилет со взрывчаткой – по крайней мере, Джон в это верил. Акустика была волшебной. Я наслаждался каждой секундой, впервые за долгое время, да что там – впервые в жизни мне было так хорошо. Никогда раньше игра не приносила такого удовольствия. Никогда, даже в самом начале моей карьеры.

Шерлок был хорош. Напряженный, сосредоточенный, злой и самую чуточку напуганный за своего соседа – но вполне заметно скрывающий это. Его игра была лишь самую капельку утрирована – думаю, для Джона, который и в обычных-то обстоятельствах далек от понимания всяких тонкостей, не говоря уже о нашей нервирующей ситуации. Это разочаровало меня. Конечно, всегда надо ориентироваться на зрителя, но если стоит выбор – сыграть идеально или сыграть так, чтобы олуху в зале было понятно, что к чему, думать тут не о чем. Так мне казалось. Но не Шерлоку, нет.

Он подавал реплики легко, будто мы действительно просто говорили. Текст никакой заранее не готовили, так что я ввернул небольшую провокацию, потом еще одну… Шерлок оставался серьезен. Какая жалость.

Мне не приходилось задумываться над тем, что сказать. Я поступал так, как мог бы Мориарти. Шутил, как он. Был им. Казалось, невидимый суфлер нашептывает мне на ухо, низко, глухо, возбуждающе. У моего воображаемого суфлера был голос Шерлока. Шерлок шептал в моей голове, что говорить, а я диктовал это Джонни-бою через наушник. И он выдавал – своим деревянным тоном – в лицо Шерлоку. Ах, что за прелесть.

Шерлок взял меня на мушку, я выбросил в воду флешку, мы друг друга удивляли. Нас обоих удивил Джон, пыхтящий коротконогий Джон, запрыгнувший вдруг мне на спину. Он мне Вествуд помял.

Выражение лица Шерлока. Вы его не видели. Никто его не видел. Уж точно не Джон, слишком занятый нашим неуклюжим единоборьем. Только я. Только я.

В тот момент, кажется, все пошло не так. Дало сбой, перекосилось, начало разрушаться. Падение; оно началось именно тогда. Долго же он летел. Бам-с.

Я не мог больше удерживать образ. Стало так… неприятно, и… нужно было уйти. Я не подозревал, что меня это так заденет. Что меня вообще что-то может так задеть. Испугался и смылся оттуда. Но далеко не ушел, занял наблюдательный пост, с каким-то нездоровым любопытством глядя, как Шерлок избавляет своего приятеля от жилета. Как они обмениваются тихим: «В порядке?» – «В порядке». Как они смотрят друг на друга, а потом смеются.

В тот момент я понял. Это не помешает моей игре. Не заставит маску сползти. Просто Мориарти – он тоже в бешенстве. Ему тоже не хватает сил на это смотреть. Мы с ним оба хотели одного и того же.

Так что я вернулся. Вот это сюрпри-и-и-из! Мне удалось его удивить. Его глаза округлились. Он растерялся. Ха! Он действительно растерялся, не знал, как себя вести. Вцепился в свой игрушечный пистолетик. Я поставил ему пат – он, я и жилет с фальшивой взрывчаткой между нами. Будь это многосерийный фильм, было бы самое время сделать перерыв до следующего сезона.

Напряженный момент. И я был спасен звонком.

Мы все были спасены.

Себастьян звонил, чтобы помириться.

***

Шерлок попросил, чтобы я запретил Себастьяну приходить в ближайшие дни. Вежливо попросил, раскладывая ампулы на моем кухонном полотенце.

Следующую неделю я помню смутно. То агония, то краткая передышка. Все плыло и плавилось, изнутри и снаружи. Шерлок то появлялся, то исчезал из поля моего зрения. Думаю, он уходил домой, вряд ли он готов был посвятить моему наказанию все свое внимание безраздельно.

Но иногда он был здесь. Я поворачивал голову и видел его забравшимся на мой расшатанный компьютерный стул; он сидел на корточках, подобрав ноги, будто на насесте. Сложив руки и закрыв глаза, он думал, пока я пытался перевернуться на живот или дотянуться до стакана с какой-то кислой жидкостью, которую он давал мне вместо питья.

Временами были моменты, когда я пытался понять, Шерлок передо мной или иллюзия. Я видел его в крови – половина лица окрашена вишневым. Я видел его мертвым. Он шагал по комнате, с волос его капало. «Дождь за окном?» – то ли думал, то ли спрашивал я заплетающимся языком. Иногда Шерлок подходил ближе, чтобы сделать еще одну инъекцию. Он крепко и осторожно удерживал мое вывернутое запястье. Страшно хотелось закрыть глаза – с детства не выношу уколов – но я не мог, я смотрел, как легко он встряхивает ампулу, отламывает наконечник… как идеально. Его пальцы были сухими и шершавыми, как наждачка. Его глаза были так близко, смотрели так внимательно… О, я сумел его заинтересовать. Шерлок тщательно следил за реакциями моего тела, проверял дыхание и пульс, трогал меня. Так близко, так близко – я протягивал руку и цеплялся за ворот его рубашки, притягивал к себе, дышал ему в подбородок, закатив глаза. Зрение было ограничено черными пятнами прямо по центру перископа, помехи в эфире… его голос доносился рывками.

«Сердце», – говорил он. Я смеялся, смеялся от боли и восторга.

«Сердце», – говорил он, – «почему», – говорил он, в ушах жгло, под кожей шевелились пчелы. Комками по всему телу, вылезали из-под кожи жалами вперед, мне казалось, это смертельно, я кричал, кричал и, кажется, обмочился.

«Ты сказал, что сердце мне выжжешь».

Правда? Я этого не запомнил. Правда, Шерлок?

«Что ты имел в виду?» – он наклонился так низко, шептал, после каждого слова поджимая губы, мой бедный мальчик, такой бледный, такой жесткий. Я смеялся, Мориарти во мне смеялся, наслаждаясь моментом, складка между бровей у Шерлока становилась все глубже. Он следил за моими зрачками, оттянув нижнее веко. Я позволил бы ему коснуться пальцем моего глаза, проткнуть зрачок и растянуть эту дырку, чтобы удобней было трахать мозг.

Не знаю, что я тогда имел в виду. Наболтал что-то, нес привычную чепуху, это у меня всегда хорошо выходит. Обычная злодейская речь. Как неосторожно! Знал же, что Шерлок тщательно заносит в мысленную картотеку каждое слово, каждое гребаное словечко.

Он был напуган, я смог это понять только благодаря туману в голове. Он был напуган и хотел знать ответ. Вот зачем это все было.

«Я тебе сердце выжгу».

Мне показалось, что звучит хорошо. Вот и все, Шерлок, вот и все.

Он не поверил, конечно.

***

– Это кишечная инфекция. Я на девяносто восемь процентов уверен, что это кишечная инфекция, – сказал Себастьян, аккуратно счищая апельсиновую корку. Я не стал его переубеждать. Лежал в пижаме и с мусорным ведром возле дивана, на случай, если меня снова начнет тошнить.

Корки Себ складировал на всех свободных поверхностях, иногда просто на пол бросал, но ни разу не кинул в ведро. Весь дом пропах апельсинами. Себ приносил их мне, бестолково бормоча что-то про витамины, но съедал все сам.

Меня знобило. Долгое голодание и перепады температуры сделали мое тело легким. Чужим. Все казалось немного нереальным – как во сне или в воспоминаниях. Скинув с себя груду одеял, я на слабых ногах поплелся в туалет. Потом завернул на кухню, допил остывший кофе из кружки. Полегчало. Я подошел к окну, шаркая ногами. Дрожащий, бледный, отощавший, воняющий потом и блевотиной. Я будто вдруг состарился. Может быть, умирал. Себ решил, я принимаю наркотики. Он ничего не сказал, но подумал именно об этом.

Я прижался лбом к стеклу. На пустыре местами виднелся съеживающийся серый снег. Везде выпадал и тут же таял, а на пустыре мог протянуть всю зиму – солнце там редко светило.

Теперь стало жарко. Назойливый запах был почти невыносим, опять затошнило. Я смахнул рукой засохшие рыжие корки с подоконника. Но призрак сигаретного дыма уже растворился бесследно.

В холодильнике тоже были апельсины, сок – апельсиновый. Похоже, так Себ представлял себе заботу о больном. Он был ужасно неуклюжим во всем этом; вся эта ерунда с эмоциями. Удивительно, как он вообще сподобился найти подружку, если изнутри и снаружи был похож на бетонный серый блок.

Когда я вернулся в комнату, он сидел за компьютером.

– Нашел что-нибудь? – полюбопытствовал я, бесшумно встав за его спиной. Себ дернулся, но тут же принял невозмутимый вид.

– Нет.

– Ничего и не найдешь, – заверил я. Конечно, я регулярно чистил историю посещений. Заметал следы любой активности. Скрывал файлы. Когда-то учился на программиста, но хватило меня только на три года.

Себ запустил старую стрелялку, которую я забросил года два назад. Нацепил наушники. Я стоял за его спиной и смотрел, как он убивает. Смотрел сверху вниз на его макушку, на уязвимое темечко, точным ударом в которое можно расколоть голову, как яйцо.

– Просто это странно, – сказал Себ, когда взрывы в наушниках затихли. – Обычно ты треплешься о своих проектах, как ненормальный.

– Но не об этом.

– Нет, не об этом.

– Слева заходит.

Он снял противника метким выстрелом. Внизу экрана замигало предупреждение о том, что патроны на исходе. Себ прибавил звук и рванул в гущу сражения. Его палец колотил по мышке, взгляд не отрывался от экрана, а голос звучал слишком громко.

– Я тут подумал… унизительное это дело, быть актером. Постоянно предлагать себя и ждать вердикта: нужен ты или нет. Мне такого и в жизни хватает.

Я положил ладони на полусферы наушников, прижал их к его ушам плотнее.

– Унизительно тем, кто не нужен.

Я смотрел, как экран вспыхивает красным каждый раз, когда его ранят.

– Унизительно быть таким, как ты. Обычным, послушным, сдавшимся.

Он вздрагивал каждый раз, когда в него попадали. Выстрелы и взрывы ревели на всю комнату.

– Я тоже таким был. Не помню, как выносил себя все эти годы. А теперь наконец чувствую себя живым.

Он потратил свой последний патрон. Экран погрузился во тьму, потом вылезло меню. Себ тряхнул головой, скидывая мои руки. Стянул наушники.

– Мне пора. У меня тут свидание намечается.

– Любовь повсюду в воздухе… – протянул я мечтательно, потом поморщился. – Нет, это вонь апельсинов.

Себастьян поднял лицо, посмотрел на меня снизу вверх. Я встретил его взгляд. Себ моргнул первым.

– Ты… какой-то другой, – пробормотал он.

Потом ушел, а я врубил диско, разделся догола и в сотый раз принялся читать о видах табачного пепла.

***

Я знал, что после Большой Игры последует долгий перерыв. Оно и понятно: опасно прискучить зрителю, а если уж в зрителях весь мир, действовать нужно вдвойне осторожно. Но когда я почувствовал этот перерыв всей его тяжестью, каждой секундой и неделей, чуть не подох от тоски. Такие одинаковые дни. Такая примитивная жизнь.

Хуже всего, я не знал наверняка, что это – вынужденный перерыв или очередное наказание. Вспомнит ли обо мне Шерлок? Нужен я ему, или он взялся обрабатывать дурочку Хупер? Но она даже коту своему не могла как следует соврать; какой с нее толк?

В блоге то и дело появлялись записи о раскрытых делах. От скуки Шерлок брался за все подряд, могло ли ему быть так же невыносимо, как и мне? О да. Он скучал по нашей игре, я знал это, читал между скупых строчек Уотсона. Эти строчки были ступенями, по которым я взбирался на верхушку своего срока. Одиночное заключение; мне хотелось царапать палочки на обоях, подсчитывая прожитые недели. Я боялся надолго покидать квартиру, ведь Шерлок мог прийти. Я боялся спать, ведь Шерлок мог позвонить. Я отказался от предложения с киностудии; роль с камерном сериальчике, раньше убил бы за такую.

Себастьян навещал меня время от времени, приносил запах свободы и пиво. Надолго не оставался – кажется, я заставлял его нервничать. Мне это льстило.

Шерлок смотрел на меня со страниц газет. Бледный от вспышек, в глупой шапке, надвинутой на брови. «Интернет-феномен», «Сетевой сыщик», «Детектив и его блоггер». Этого он хотел? Славы, признания? Стать новостью на день, забавной темой для обсуждения?

Вряд ли. Недостаточно. Всегда мало.

Он объявился на Рождество, когда я уже почти вернулся к прежней жизни. Я даже отправил открытку родителям с обещанием приехать на праздники. Но вместо этого встречал Рождество в шумной пестрой компании, где все друг с другом были знакомы по кастингам, афтепати или согласно теории пяти рукопожатий. Я напросился и был приглашен в просторную квартиру-студию на двенадцатом этаже. Стены под известняк и елка, украшенная черными галстуками. Сначала я скучал и выходил в интернет с телефона, но за ужином на стул рядом со мной приземлился птенчик с большими грустными глазами. Звали его Энди, и его гладкое лицо было мне смутно знакомо – не то ролик о пользе сока, не то реклама пылесоса с функцией влажной уборки. Я беззастенчиво флиртовал, он смущался, но выглядел польщенным. Робкие да тихие – совсем не мой тип, но не хотелось быть одному на Рождество.

Шерлок позвонил после полуночи. Я поднялся на крышу, чтобы поговорить без посторонних ушей. Забыл накинуть куртку и теперь дрожал, подойдя к самому краю. Внизу город сверкал разноцветными гирляндами, дороги опустели, черные во тьме; Темза казалась асфальтовой. Падал снег, но его было слишком мало. Всегда недостаточно.

Шерлок говорил коротко, голос его звучал гулко, будто он звонил из пещеры.

– Мой брат навязал мне дело. Снова.

– А я уже решил, ты вспомнил о дядюшке Джимми по случаю Рождества, – я улыбался в трубку, покачиваясь с пятки на носок.

– Сначала я разозлился. А теперь знаю, как ему отплатить. Как сделать так, чтобы он никогда не совал длинный нос в чужие дела.

– Ай-ай-ай. Мне всегда казалось, Рождество укрепляет семейные узы.

– Рождество! Да что за навязчивая идея у всех? – в его холодном тоне вдруг прозвучало горячее раздражение. Я понял, что поздравлений можно не ждать. Еще понял, что нужен ему наконец-то. Чтобы достать братца. Конечно, Шерлок не мог рисковать и собственнолично вступать с ним в бой. Туда шел я – его верный оловянный солдатик. Я, а не Уотсон.

Он терпеть не мог обсуждать дела по телефону, но встречи не назначил – неохотно пояснил, что «в связи с некоторыми обстоятельствами» за ним теперь будут усиленно приглядывать. Из лучших побуждений, все из лучших побуждений. Вкратце он описал ситуацию. Объяснил, что я должен делать. Четкие инструкции, смутная угроза. «Не подведи меня». «Снова» – это слово не прозвучало, но я его услышал. Еще один шанс и еще одна женщина, с которой я должен был встретиться.

– Постарайся не переигрывать, – утомленно добавил Шерлок. – Она умна. Очень.

Умна? Вот как.

– Страсть как люблю умных шлюшек, – Шерлок встретил мое заявление тяжелым молчанием, и я прошептал в трубку, – Не хмурься, детка! Морщины будут.

Нажав «отбой» и сунув телефон в карман, я вдохнул полную грудь морозного воздуха и выдохнул белый пар. Поднялся на цыпочки, стоя над ночным Лондоном. Красиво отсюда падать, наверное.

Энди меня караулил в студии. Неуверенно улыбаясь, он спросил, где я пропадал так долго. Коснулся ладонью холодной щеки. Ладони у него были такими же гладкими, как и лицо. Мы тискались в спальне, среди сваленных на кровать пальто и шуб, я все время соскальзывал с шелкового покрывала, Энди жалобно постанывал – такой тихий, раздражающий звук. Когда он спустил штаны, его смехотворный маленький член уже стоял торчком. Я лизнул Энди в ухо, шепнул:

– Извини, но я больше по мальчикам.

– Что? Но ведь… – он осекся, когда я засмеялся. Я ничего не мог с собой поделать. Стискивал зубы, но смех клокотал внутри, просился наружу. Было так хорошо, и я едва соображал, что вообще происходит. Энди судорожно натягивал штаны, скрючившись.

– Куда ты? – я схватил его за шею. – Нет, оста-а-анься, поговорим об искусстве…

Он взглянул на меня так, словно его вот-вот стошнит. Отстранился и вышел из комнаты; приоткрытая дверь на секунду впустила отравляющий мир, но тут же снова захлопнулась, отсекая меня от шума и света. Я повалился на спину, зарываясь в мех и шелк. Это было не счастье, а что-то яркое и короткое. Наркоманский приход. Эйфория. Кайф.

Бедняга Энди. Позже он поймет, как ему повезло. Когда узнает, кто я такой. Когда узнает, что едва не переспал с опаснейшим убийцей, террористом, злом во плоти! Шерлоку нравилось сравнение с пауком в центре паутины, но я никогда не любил насекомых.

Интересно, а малютка Хупер догадалась, что чудом избежала смерти? Мы с ней не зашли дальше поцелуев, да и я не слишком рвался в ее спальню – у нас все было чинно-мирно, пара свиданий в кафе, прокат DVD и ее длинные монологи о работе. Что же она теперь? Пристыженная, жалкая, а самооценка упала ниже некуда – бери и пользуйся. Быть может, Шерлок это тоже просчитал? До чего теперь просто было сыграть на ее вине – она лично привела бойфренда-маньяка к своему кумиру, подвергла его такой ужасной опасности! И наверняка теперь решила не заводить романов – кругом столько плохих мужчин. Лучше уж любить одного-единственного, сыщика в сияющих доспехах, сражающегося на стороне ангелов.

Шагающего белыми – с обеих сторон шахматной доски.

В то Рождество я думал о ней. Смешно, но так и было; я пытался представить, что сейчас глупышка Хупер делает. Наверняка уже в пижаме у телевизора, нацепила на хвостатого старину Тоби миниатюрный красный колпак, упаковала подарок для Холмса – очередную конечность.

Я задумался, не записаться ли в бисексуалы. Удобно, и не приходится ограничивать себя одним скучным полом. Впрочем, девочки, мальчики – все не то. Всего мало. Всего недостаточно.

Всегда недостаточно.

***

Мне было пятнадцать, когда мы переехали из Дублина в Бристол. У меня был гипс на левой руке и акцент, который окружающие нашли забавным. Большинство людей притворялись, что не понимают ни слова из того, что я говорю. С другой стороны, когда я избавился от акцента (на это ушел семестр), меня по-прежнему не понимали.

Когда люди слышат «ирландец», они представляют рыжебрового недотепу-пропойцу с оттопыренными ушами. Или думают об ИРА. В крайнем – о лепреконах. Я находился где-то на перекрестке этих понятий.

В средней школе была тоска зеленая, но в старшей оказалось еще хуже. Большую часть времени я проводил, прячась в школьной библиотеке – пропыленная комнатка под самой крышей. Заведовала там женщина со старомодным именем, Марлин или Надин, она была добра ко мне. Надо бы послать ей открытку. В библиотеке было спокойно. Я делал там уроки, пережидал большую перемену и слушал плеер; тяжелый новенький плеер, я сам на него накопил. Никто из моих одноклассников не мог купить себе плеер с карманных денег, и думаю, это была подходящая причина для ненависти, хотя глупо искать причины. Просто хотелось думать, что мне завидуют, или боятся, или попросту неправильно поняли. А сигара оставалась сигарой. Им просто нравилось изводить меня, вот и все.

Впрочем, не так уж мне доставалось. Другим приходилось хуже, а я всегда умел выставить себя идиотом. Я смешил всех до икоты. Потом мишенями для моих шуток стали остальные неудачники. Теперь смеялись не надо мной, а с моей подачи. И все-таки никуда не девалось это ощущение, что я иду по натянутой проволоке – это называлось «профилактическая взбучка», чтобы я не забывал, что своим здесь никогда не стану.

Какое облегчение! Меньше всего я хотел иметь с ними что-то общее. Я знал, что никогда не стану одним из них. Здоровые, прожорливые мальчишки с громким смехом… Они ходили в ярких дутых куртках, в которых были похожи на нахохлившихся тропических птиц. Рюкзаки за плечами, дружба навеки, кексы с марихуаной. Или вот они – руки согнуты в локтях, лбом против ветра, вдох-выдох, серые спортивные шорты обтягивают мускулистые ноги; круг за кругом по стадиону, пока учитель не дунет в свисток. Круг за кругом и мимо ограды, частокол тонких прутьев, снаружи шагали прохожие и наверняка думали: «Что за славные юноши!».

Я таким не был. Во мне не было ничего мужественного; ни широких плеч, ни низкого голоса, ни твердого характера. Я стеснялся размера своей обуви. Решил, что стану геем, когда меня тискали в спортивной раздевалке. В той школе все было спортивным – раздевалки, поля и ученики. Темные следы на полу от спортивной обуви. Спортивные снаряды летели в цель и взрывались спортом, раня всех зазевавшихся.

В раздевалках было много мокрых от пота или воды мальчишек, голых и громких. Они размахивали полотенцами, носились по скамейкам, перевозбужденные после жесткой игры на поле. Их причиндалы свободно покачивались, когда они выходили из душа, расправив плечи и выпятив животы. Отворачиваться или стесняться было нельзя – ясно, как день. Шкафчики грохотали, когда в них кого-то толкали. Дверцы все были погнутые и мятые. Хохот звучал громче дурашливых воплей и остроумных издевок, почти неразличимых в общем шуме. Вода в душе хлестала на всю катушку, воздух становился влажным и спертым, я дышал ртом, из носа текло, сердце колотилось. Меня затирали в угол или к стенке между шкафчиками, начинали щупать, тыкать, а может, прижиматься и дергаться, изображая оргазм. Я смеялся громче других. Чмокал губами и мял в ладони член. Потом приходил учитель и орал, какого хрена мы все еще не одеты.

Почему я выбрал для своей привязанности тех, кто меня мучил? Что за глупый вопрос.

Потому что мог.

***

Адлер казалась опасной женщиной, но в конечном итоге – только женщиной. Мы немного обсудили нашего любимчика. Она пыталась казаться незаинтересованной. Презрительно называла его «младший Холмс» и подшучивала над его джентльменскими манерами: ни единого взгляда ниже глаз, но как удивительно точно он подметил ее параметры. Равнодушие ей удавалось лучше, чем Хупер, но в них обеих было что-то одинаково жалкое.

Впрочем, к делу! Она облизала свои красные губы, опустила взгляд на бокал в руке. К делу, к делу.

– Я не представляю для вас опасности, – солгала, склонившись к моему лицу. – Можете отпустить своих людей.

Я притворился, что обдумываю эту мысль. Огляделся незаметно; кто? Мужчина за угловым столиком читал газету, но вопросительно поднял брови, почувствовав мой взгляд. Я растянул губы в улыбке. Решил, это от Шерлока. Ошибся, конечно.

Мы с Адлер немного поиграли. Встретились в ресторане отеля, потом поднялись в номер – не мог же я привести такую особу в свою замусоренную квартиру! Номер оплачивал Шерлок, кстати – не смешно ли? Секс не имел никакого отношения к нашей маленькой сделке, но нам обоим было скучно, к тому же, мисс Адлер показалась мне несколько озабоченной. Она с большим облегчением распаковала себя, выбравшись из узкого платья. Причиняла боль и наслаждение с большим мастерством. Когда я проснулся, она завтракала в постели; ни следа косметики. Я понял, что это за тип женщин. Обнаженное тело – их лучший костюм, а грим – отсутствие косметики, иллюзия открытости. Такие не перестают играть до последней своей секунды, даже когда вокруг не остается зрителей: они сами к себе выходят на поклон.

Когда я был в душе, она ушла. Я выписался из номера лишь к вечеру – целый день лежал на широкой кровати, смотрел кабельное и донимал службу доставки. Меня удивило терпение Шерлока – он позвонил, только когда стемнело. Должно быть, доктор отлучился в магазин. Я вышел на балкон в халате, закинул пластинку жвачки в рот. Шерлок звучал раздраженно: снова на пластырях? Я испытывал на прочность его нервы, а после сообщил по большому секрету, что просил пощады. Дважды.

– Знаешь, ты устроил мне отличный уикенд, – промурлыкал я в трубку, стряхивая снег с балконной ограды. – Будем считать это рождественским подарком. За мной должок.

– Ты знаешь, что я хочу найти под елкой, – ровно сказал он.

Да. Я знал.

Несколько цифр, номер рейса. Одна короткая смс-ка – и что за переполох в Британском правительстве! Ох, это было красиво. Я выбросил телефон в урну рядом с аэропортом – мне показалось, они оценят шутку.

– Твой брат в бешенстве?

– Близок к тому, – Шерлок опустился на стул. – Почему у тебя нет кресла? – раздраженно поинтересовался он, разглядывая комнату, будто очутился тут впервые. – Он был в панике, и думаю, заедал ее пирожными. Запивал бурбоном. Выглядел ужасно, во всяком случае. Но я спас его карьеру в последнюю секунду – а заодно и государственный бюджет. Возможно, теперь меня посвятят в рыцари.

– А что с той женщиной?

Он поднял на меня свои глаза – блеклые, почти белые. Острый взгляд оцарапал кожу.

– Ей обещали защиту. Она покинула страну прошлым утром.

– Ты будешь скучать по ней?

Шерлок досадливо поморщился, но затем сказал:

– Она умна.

– Ум – это новая сексуальность, не так ли? Теперь тебе снятся мокрые сны, Шерлок, детка?

И снова этот взгляд.

– Ты назвал меня девственником.

– А это не так?

Вздохнув, Шерлок откинулся на спинку стула, запрокинул голову. Выставил беззащитную белую шею с выступающим кадыком. Я подошел ближе, обхватил ладонями его горло, обводя большим пальцем выступ. Нежно, осторожно – пока. Шерлок глядел в потолок, не моргая. На лице застыло выражение мучительной скуки. Я тренировал это выражение перед зеркалом – безрезультатно. Мое лицо слишком выразительно, мимика слишком экспрессивна.

– Я уже говорил однажды, но видимо, выразился недостаточно четко, – сказал Шерлок. Голос его звучал иначе, ведь я сжимал его горло. – Отношения меня не интересуют.

– А кто здесь говорит про отношения?

Я наклонился и прихватил губами адамово яблоко. Под моими пальцами бился пульс – будто я сжимал в руках птицу, сжимал все крепче, желая раздавить…

Я оказался на полу, Шерлок сверху. Мое плечо было вывихнуто, запястье крепко сжимали холодные пальцы. Другой рукой Шерлок сжимал мои волосы на затылке, вжимая меня лицом в половицы.

– Тогда скажу иначе. Меня не интересует ничего из того, что ты можешь предложить.

Он ошибался. Кое-что я смог ему предложить; правда, у него не было никакой возможности отказаться, но это было интересно. Это ведь было интересно, Шерлок?

– Польщен твоим вниманием, но нет, – он сидел на мне верхом, не спеша отпускать. Его голос звучал спокойно, но я еще помнил быстрые толчки пульса. Я чувствовал крепкую хватку пальцев на запястье – крепче, чем требовала ситуация.

– Недостаточно умен для тебя? – спросил я, задыхаясь. Стало вдруг смешно, и его пальцы сжались сильнее, будто в судороге. – Недостаточно сексуален? Или ты предпочитаешь мужчин в свитерах?

– Я не предпочитаю мужчин, – произнес он жестко, отпустил меня, буквально отпихнул от себя. Брезгливое выражение на его лице мигом сменилось холодной вежливостью. – Хотя это сейчас и считается нормальным.

– Я знаю, – запястье болело, мой собственный пульс разрывал кожу, улыбка – лицо. – Девственник в тридцать лет – вот это уже ненормально. Что такое, Шерлок? Проблемы на нижнем этаже? Моральная травма? Тебе трахал папочка? Расскажи Джимми, будь умницей.

– Найди себе дружка, – бросил он через плечо, уже надевая пальто. – Или справься с этим как-нибудь. Ты нужен мне вменяемым – я не справлюсь без своего актера.

Я купил для него кресло.

***

Я бегал, когда меня схватили. Вдох-выдох, локти прижаты к бокам, бейсболка прижимает головастики-наушники, мой плей-лист изменился в последнее время. Ричарду нравилась клубная музыка – нагромождение шума и стонов – а Джим слушал диско вперемешку с классикой, лишь бы мотив был приятным. Вдох-выдох, лбом против ветра, в яркой куртке меня видно издалека, но таких курток множество, так сейчас носят. Бесконечное однообразие индивидуальностей.

Я бегал по привычному маршруту, вниз по подъездной дорожке, в сторону пустыря, машина с темными стеклами скользила вдоль обочины следом за мной. «Crazy music», - звенело в наушниках, вдох-выдох, я не смотрел по сторонам. «For crazy people», - звенело в наушниках, вдох-выдох, мне и в голову не приходило беспокоиться. Джим Мориарти мог бы нанять охранников для себя, но кому придет в голову искать Ричарда Брука? Я бы уверен, что становлюсь невидимым, снимая Вествуд. Был уверен, что мое ничтожество служит отличной маской.

Я ошибался.

Меня запихнули в машину весьма профессионально, как когда-то Джонни-боя. Я был уверен, это все Шерлок.

Я ошибался.

Не могу точно сказать, сколько меня продержали в этой комнате. Время течет совсем по-другому, когда ждешь, а я ждал смерти. Я был напуган, как никогда прежде. Сначала я решил, что все это зашло слишком далеко – с меня достаточно, достаточно! Я просто актер, сэр, просто безработный актер, не государственный преступник, я самый обычный человек. Сначала я решил, что расскажу все, но некому было рассказывать – ко мне никто не приходил.

Затем я подумал, что не могу предать Шерлока. Нет, дело даже не в нем – я не мог так глупо сдуться. Серьезно, Риччи? Маленький петушок испугался? Пришли большие дяди, и вот он уже в штаны наложил? Я решил, что проведу их всех. Что буду издеваться над ними так долго, как только сумею.

Потом я снова передумал. Что за чушь собачья? Я ни в чем не виноват. Я никого не убивал, не делал ничего, это была даже не моя идея. Я просто выполнял указания режиссера, ради всего святого, не убивайте меня. Просто отпустите, отпустите отсюда, я уеду из страны.

Конечно, я бы не уехал.

В какой-то момент я подумал: «Они хотят Мориарти? Они получат Мориарти».

Потом опомнился: «Это безумие, безумие! Что со мной сделают?».

Я не помню, сколько времени провел там. Я вообще плохо помню, что происходило. Все словно в тумане. Туман, везде туман, и шепот, и смех, и луч фонарика прямо в глаза, ослепляет, оставляет на изнанке век два белых пятна – две белых луны – а потом снова туман и, темной вспышкой, пальто Шерлока. Лицо Шерлока, искаженное ужасом. Шерлок, кричащий: «Выходи!», и гулкий смех внутри меня.

Когда возник Майкрофт Холмс, я уже не знал, что говорить, что делать. Я все ждал, что придет отец и защитит меня – как когда-то от школьных хулиганов; я еще учился в младшей школе, и он не говорил мне тогда: «Будь мужиком! Дай сдачи!». Майкрофт Холмс пришел ко мне, одетый с иголочки, поставил ноги в первую позицию и улыбнулся.

Я не мог дать сдачи, папа, я был привязан к стулу.

Я ждал, что сейчас начнется. Я думал, что как бы ни сопротивлялся, все равно рано или поздно расскажу все, что он захочет знать.

Я ошибался.

Он уже все знал. Он разглядывал ногти. Он вздохнул, глядя с притворной жалостью. Или это была настоящая. Не знаю. Там было много тумана.

- Я хочу поговорить о Шерлоке, - сказал Майкрофт Холмс.

Лицо Шерлока, искаженное ужасом. «Выходи», и «Покажись» и «Где ты?» - да еще все эти пляски на болоте. Откуда взялось болото? Нет, про болото я прочитал позже, много позже.

- Мистер Брук, - сказал Майкрофт Холмс, - я хочу поговорить о Шерлоке.

Но говорил в основном он. Я скалился, а потом, обессилев, обмяк на стуле, широко расставив колени. Майкрофт Холмс гляделся в зеркальное стекло, сложив за спиной руки.

- Шерлок всегда был особенным ребенком, - говорил он.

- Иногда он переступает черту, - говорил он.

- Я не ожидал повторения того случая. Вы слышали о Карле Пауэрсе? – говорил он.

Бедный мальчик. Бедный мальчик. Бедный мальчик. Кто из нас это сказал? Не вспомню и под дулом пистолета.

- Вы разумный человек, Ричард, - предположил Майкрофт Холмс.

- Меня зовут Джим, - выплюнул я.

- Пожалуйста, отпустите меня, - скулил я.

- Я уеду из страны, - обещал я.

- И какая от этого польза? – грустно вздыхал Майкрофт Холмс, глядя, глядя, глядя на свое отражение. Меня бы уже затошнило смотреться в это зеркало. Если бы у меня было его лицо.

- Я закрывал глаза на некоторые его… проделки, - сказал Майкрофт Холмс. – Но Шерлок не знает меры. Приходится постоянно сдерживать его.

- В каком-то смысле он действительно гений, - сказал Майкрофт Холмс.

- Его организационные способности поражают. Я много раз предлагал ему сотрудничество, - сказал Майкрофт Холмс.

Но он всегда отказывался, всегда отказывался.

- У моего брата мозг ученого или философа, - сказал Майкрофт Холмс. – И совершенно никакого сердца.

- Я принесу то, что от него останется, - пообещал Джим. – В качестве доказательства. Несколько ма-а-аленьких угольков.

Майкрофт Холмс недоуменно наморщил лоб, наклонив голову. У него образовался второй подбородок. Его галстук был завязан виндзором, до чего скучно. Скучно, скучно, ску-у-у-учно!

- Любопытное обещание.

- Он заставляет меня делать ужасные вещи, - сказал Ричард.

- Я буду сообщать вам все подробности, - сказал Джим.

- Отпустите меня, - сказал я.

Уже знал, что отпустит.

И в этот раз не ошибся.

***

– Во что ты вляпался? – спросил Себастьян. К тому времени я и сам задавался этим вопросом.
Ричарда Брука больше не существовало.

Официально – меня не было. Никаких данных в интернете. Персональный сайт исчез, портфолио были удалены, профили в социальных сетях заблокированы. Я не сразу это заметил; у меня теперь были дела поважнее, чем зависать на фейсбуке. Захват мира и все такое.

Шерлок работал тщательно и методично, как и всегда.

Все меньше следов Брука, зато каждый в криминальном мире знал о таинственном Мориарти. Только имя – не лицо. Им мог оказаться любой. Им должен был оказаться я.

Себ позвонил и спросил, какого черта я игнорирую его в чате. Мой компьютер подцепил странный вирус и подох. Уничтожены были все мои фотографии, хранившиеся на жестком диске. А через пару дней телефон оказался заблокирован; я мог пользоваться только тем, что выдал мне Шерлок «для работы». Счет в банке был заморожен, деньги от Холмса стали поступать в безымянных конвертах: уличные мальчишки, наркоманская шпана, просовывали их в почтовый ящик. Я позвонил в свою школу, противно изменив голос, и узнал, что никогда там не учился. По крайней мере, о студенте по имени Ричард Брук записей нет. Я не стал выяснять, помнит ли кто-нибудь из учителей такого мальчишку. Старался быть реалистом.

Я мог бы спросить Шерлока, какого хрена он творит. Но уже знал, что услышу в ответ.

«Скоро твой выход. Я хочу, чтобы все выглядело правдоподобно. Станет скучно, если кто-нибудь узнает твою настоящую биографию».

Потому что нет никого скучнее Ричарда Брука.

Бедный, бедный Шерлок. К тому времени я знал все его реплики наперед так, словно успел заглянуть в сценарий. Мог предсказать каждый следующий ход.

Шерлок сам загонял себя в ловушку.

Сам пятился к краю.

Я начал свою игру, мне следовало торопиться – дело шло к развязке. Шерлок тоже спешил; мне даже показалось, нервничал. Зашел ко мне лишь однажды, выдал набор стандартных инструкций – не высовываться, не привлекать внимания, не искать себе неприятностей – но приходил он не за этим. Шерлок присматривался ко мне. Искал что-то, сканируя холодным взглядом мое лицо (тщательно изучал подбородок, крылья носа, надбровные дуги, минуя глаза). Мне казалось, я иду сквозь металлические ворота и вот-вот запищу; контрабанда свободной воли, бунт на корабле.
Я мог бы прикинуться безобидным, но что тогда за веселье? Состроить забавную мордашку, ослепить добротой в моих больших, печальных карих глазах. Вместо этого развалился в кресле, выстукивая пальцами барабанную дробь. Смертельный номер! Состыковка произошла: глаза в глаза, зрачок ко зрачку (смотри на меня, смотри на меня, смотри). Шерлок нахмурился. Должно быть, его беспокоила какая-то деталь, ускользавшая из памяти… что-то было неправильно, но Шерлок не мог вспомнить. Еще бы! Он всегда удалял несущественную информацию.

Ничего важного: просто мои большие печальные глаза больше не были карими. Линзы сделали их черными. Мне показалось, это будет стильно (и пойдет к моему Вествуду). Мне понравилось уничтожать Ричарда Брука.

Шерлок, наконец, отвернулся (не захотел прыгать в нору; не побежал за белым кроликом). Беспокойный и взъерошенный, он не мог устоять на месте. В нем не осталось ни следа от прежнего вальяжного Холмса, который разглагольствовал о природе добра и зла, сидя на подоконнике. Этот метался по моей тесной комнатушке, чесал облепленное пластырями предплечье, сминал идеально выглаженные брюки, выискивая что-то в карманах.

Я часто думаю, что он тогда испытывал: страх или вину? Вину или страх? Зависит от того, что он успел к тому времени решить на мой счет. Понял уже, что я – живая улика, оставлять которую будет слишком по-дилетантски? Как именно он собирался все устроить – лично, через посредников, руками общественности?

О, я хотел бы знать.

Что бы ни произошло между ним и его верным другом на болотах, это сильно повлияло на всех.

На Джонни-боя, чьи записи в блоге стали короче и загадочней (лучше бы он продолжал публично подтрунивать над Шерлоком и препираться с ним в комментариях – мило и безобидно. Теперь все было иначе. Я догадывался, что слишком многое – и слишком важное – остается за кадром).

На Шерлока, который внезапно решил, что игру пора заканчивать (подозреваю, он разрывался между желанием спрятать концы в воду, чтобы Джон никогда не узнал его истинного лица, и желанием завершить прекрасную игру достойным шоу).

И на меня. Я должен был действовать, быстро и осторожно.

И я начал действовать.

***

Для начала я разыскал журналистку. Одна из тех, кто всегда ходит на пресс-релизы убогих провинциальных дебютов. Там даже закусок не разносят; настоящее дно, но парочка журналистов с унылыми лицами обязательно присутствует, потому что в любой сфере есть свои неудачники, ждущие Большого Шанса.

Я знал, чем ее завлечь. Разыграл все, как по нотам. Запуганный, мямлящий, сломленный мужчина. Достаточно подозрительный, чтобы она заинтересовалась. Достаточно безобидный, чтобы она не использовала на мне свой газовый баллончик. Придавленный раскаянием и страхом за свою жизнь. Рискующий этой самой жизнью в последнем героическом рывке: остановите его, пока не поздно. Остановите нас обоих.

Только вы можете мне помочь.

Никаких точных дат, никаких имен я ей не дал. Шерлок еще не озвучил последний сценарий. Несколько туманных намеков, оборванных фраз, но этого хватило. (Я использовал метод Шерлока: «Может быть опасно». Не представляете, как это действует на людей).

Быстрый взгляд за плечо. «Лучше говорить не здесь. Где-нибудь, где не так людно». Притом, что я подловил ее в переулке рядом с домом. Она позвала на кофе. В ее крохотной, провонявшей горелым кофе квартире было даже хуже, чем в моей. Жесткий электрический свет лампы. Трусы, развешанные на сушилке в ванной. Провода от различных приборов сплелись в змеиный клубок. Ни следа кошки или хомяка; никаких растений на подоконнике. Никаких фотографий в рамках. У Китти Райли не было личной жизни; никакой жизни, в общем-то.

Я нашел то, что мне нужно.

Мы сидели в тесной кухоньке. Я давился чаем (без молока, сахара, чашка со сбитым краем). Давился словами. Меня использовали. Мне угрожали. Меня убьют. Она слушала с жадным интересом. В какой-то момент положила руку мне на запястье, побуждая продолжать. Я прикинул, стоит ли разрыдаться. Но боялся переиграть – мне говорили, я вечно переигрываю. Каждый мнит себя великим критиком, большим знатоком. Как бы там ни было, эта идиотка ни на секунду во мне не сомневалась! Самое смешное, даже лгать не пришлось. И никакого грима: я действительно не спал несколько ночей. Меня действительно использовали; угрожали; собирались убить.

Замечательно!

Я сказал, что не знаю точно, что он заставит меня делать в следующий раз. Но это будет что-то масштабное. Грандиозное.

«Как считаете, получится предупредить меня заранее?»

Она едва не поскуливала от нетерпения; охотничья сучка, которой сунули под нос кролика, но не спускают с поводка. В конце концов, каждому нужно признание.

Я обещал позвонить.

И, в отличие от людей, говорящих подобное, я действительно позвонил.

***

Я помню, как по выходным за мной приезжала тетка; та самая, которая сдохла не от любопытства, а от печени. Говорят, ее печень раздулась до невероятных размеров, говорят, она плавала в какой-то жидкости там, внутри тела, словно законсервированная гусеница в бутылке мескаля.

Но пока тетка была еще жива, а мы не бежали из Дублина, она приезжала за мной каждые выходные. Я забирался в ее минивэн, зеленый, как костюм Святого Патрика. Мы ехали с превышением скорости и распевали песни по дороге.

Я помню магазины; помню бесконечные ряды сверкающих безделушек. Медузьи облачка прозрачных сорочек. Черные, розовые, голубые – тетя мусолила ткань между пальцев, проходя мимо. Помню полы, натертые и скользкие. Мои сандалии оставляли на них черные полоски, когда я шаркал ногами.

Пока тетя выбирала себе роман в мягкой обложке, я погружал руки в ящик с игрушками. Медведи в боксерских перчатках, пушистые птицы с длинными шеями, Капитан Галактика с пластиковыми, гнущимися ногами. Я хватал тигра, прижимал к груди. «Надо показать ей», – думал я. Увидит, какой он крутой, и сразу купит. Тетя кивала, листая книжку. Тигр падал на дно тележки. Его голова застревала между прутьями, хвост свисал и покачивался, когда я толкал тележку вперед. Я перебегал от одной полки к другой. Книги про машины – с настоящими колесами внизу. Я водил их по полке с превышением скорости. Тетя пожимала плечами. «Если надо, кидай». Машинки парковались в тележке. Я бежал дальше, резиновые подошвы сандалий издавали противный звук, скользя по кафелю. Шлем и меч; игрушки, растущие в воде; вертолет на резинке; трансформеры-убийцы. Сердце колотилось. Я боялся, что она мне откажет. Велит выбирать. Я не хотел выбирать, я хотел еще ту печать. Настоящую печать с чернильной подушечкой; «собственность Риччи» на каждой книжке, каждом мяче, каждой ступеньке крыльца. Я готов был умолять, обещать, устроить сцену.

Она улыбалась. «Как ты это дотащишь до машины?». Просто дразнила – но в носу начинало щипать. «Хорошо», – отворачивалась она к книжной полке. Слюнявила палец, прежде чем перевернуть страницу. Она была прекрасна; я любил ее больше жизни. Больше, чем себя. Я успевал прихватить по дороге к кассе еще что-нибудь.

Продавщица улыбалась мне. До тех пор, пока тетя не поднимала изумленно брови. «Послушай-ка, – в мою сторону. – Не помнишь, я где-нибудь оставляла кошелек? Сбегай, посмотри у книжной полки». Там ничего не было. Никогда. Мы уходили, а полная игрушек тележка оставалась.
В машине тетя расстегивала верхние пуговицы блузки. Вынимала книжку в мягкой обложке и швыряла ее на заднее сиденье. Замусоленные уголки страниц. Обложка пахла потом и сладкими духами. Чтиво на неделю.

Я смотрел в окно и молчал всю дорогу до дома. К следующим выходным я забывал все обиды и снова верил, что мне позволено все.

Тупица.

***

Для того чтобы поставить Шерлоку шах и мат, я использовал три фигуры. Три секретных оружия, и вторым был Майкрофт Холмс.

Старший братец навещал меня чаще, чем младший, но никогда не поднимался в квартиру. Его черный автомобиль останавливался на пустыре, где теперь не появлялись собачники. Мы разговаривали в салоне; я бы душу продал, чтобы мне хоть раз позволили порулить, но мы не трогались с места.

К тому времени я уже понял, что Майкрофт Холмс предпочитает не совершать лишних движений. Зато любит поговорить; в этом братья Холмс были похожи. Я и помыслить не мог, сколько у них окажется общего! Нет, ни следа порочного очарования на лице старшенького я не обнаружил – типичный политик, страшилище с двумя подбородками – но самомнение! Манеры! Абсолютная безмятежность в сочетании с подозрительностью, почти паранойей. А еще оба – любители долгих монологов. И тема для монологов была у них общей.

Шерлок Холмс, центр вселенной.

Разговор всегда начинал Майкрофт. И направление нашей беседе тоже задавал он. По крайней мере, так он считал. Он задавал мне вопросы, но с каждым разом наши разговоры все меньше походили на допрос, и все больше – на сеансы психоанализа. Мы обменивались информацией. Походило на обмен пленными – каждый боялся продешевить, оба соблюдали предельную осторожность.

Сначала я раздумывал о том, чтобы предложить Холмсу сотрудничество. Он явно был измучен попытками держать в узде безумного братца; все еще зол за ту историю с самолетом; было и что-то еще, что я не мог разгадать, но отчетливо чувствовал. Что-то ужасное между ними, что превратило обычные братские потасовки в непримиримую вражду. Но я быстро понял, что этот номер не пройдет: Майкрофт Холмс не сделает ничего, что причинило бы вред брату.

Забавно, ведь я узнал у него все, что мне было нужно.

***

Шерлок получил то, что хотел. Его лицо все чаще мелькало на газетных фотографиях: рябое от типографской краски, угрюмое, как посмертная маска. Заголовки гласили: «Светило», «Гений», «Герой Рейхенбаха» – а ведь Шерлок уверял, что героев не существует. Подарки от спасенных клиентов, откровения случайных свидетелей, непримиримое «без комментариев», только разжигающее интерес. Шерлок расследовал несколько дел; обычная рутина – кражи, похищения, убийства. Официальная благодарность от Скотланд-Ярда. Он получил то, чего хотел так сильно. Но ему, понятно, было мало.

Всегда мало.

Он разбудил меня среди ночи. Лаконичное смс. Адрес, приписка: «Срочно». И джентльменское: «Такси тебя ждет». Думаю, он ускользнул из квартиры, когда малыш Джонни отправился на боковую в своей славной розовой пижамке; сбежал на цыпочках, карикатурный, как койот из мультика, пока Уотсон храпел в своей спальне. Или у них общая спальня? Быть может, они натрахались вдоволь, а после Шерлок выскользнул из-под одеяла, бессонный, бессовестный.

Машина притормозила у ресторана с зашторенными окнами. Пришлось спускаться под землю; пол светился красным, словно там, парой ярусов ниже, жарили грешников. На самом деле, думаю, там жарили креветки в кисло-сладком соусе. Китайская кухня; Шерлок пригласил меня на прощальный ужин.

Как мииииииииииииило.

В кабинку, где уже ждал Шерлок, меня проводил высокий худой азиат со шрамом, пересекающим губы. Владелец ресторана. Одного взгляда на него хватило бы, чтобы понять – этот человек не на стороне ангелов. Как и многие другие, он был чем-то обязан Шерлоку.

Шерлок сказал, это будет преступление века. Три точки, три самых защищенных крепости Лондона; удар будет нанесен с трех сторон, и у Лондона не останется ни единого шанса.

Я так старался не засмеяться.

Мы столкнули бокалы. Красные отблески делали лицо Шерлока чужим, незнакомым. Мне хотелось облизать его щеку, проверить, окажется ли она раскаленной или фарфорово-ледяной.

Мы выпили за успех.

***

Накануне дня Х я позвал Себастьяна выпить. Набрал его номер по памяти.

– Если удобно, приходи. Если неудобно – все равно приходи.

Он пришел. Он всегда приходил. Притащил пакеты – темное бутылочное стекло, холодные банки консервов. Прошелся по квартире, всюду сунул свой нос – в пустой холодильник, в пустые шкафы, в пустую гостиную. Если ему и было что сказать по поводу нового интерьера, он оставил это при себе.

Я постепенно освобождал свою старенькую, вонючую квартиру, и чувствовал по этому поводу добродушную сентиментальность. Теперь мне казалось, здесь было не так уж плохо.

Я исчезал отсюда, но пока еще не появился нигде больше. Меня становилось все меньше.

Себастьян выложил продукты на стол. Пошарил в кармане. Два одиноких ключа на кольце, зато вместо брелока тысяча тяжелых мелочей, среди них и открывашка нашлась. Себ занялся пивом, сосредоточенно сведя брови. В тишине слышалось его сопение; дорожный гул вдалеке за окном; жестяной звук, с которым открывашка неуклюже царапала горлышко бутылки.

Сложно было поверить, что завтра все изменится раз и навсегда. Это казалось иллюзией, розыгрышем – особенно сейчас, особенно здесь, на кухне, где ничего опасней просроченных суши не случалось.

Себастьян решил, мы запиваем мой неудачный роман, потому что мы так уже делали раньше. Ему всегда нравилось жалеть маленького грустного педика. Это делало его таким хорошим другом; должно быть, он сам от себя балдел.

В этот раз он был не в восторге. По правде говоря, он был в полнейшем ужасе. Его версия про наркотики, помните? Ну, он бы предпочел, чтобы я торчал на коксе. На героине. ЛСД.

Есть хорошие наркотики, и есть плохие. Так вот, плохой наркотик – это когда ты убиваешь людей по чьему-то приказу, когда ты нарушаешь закон и рискуешь своей долбанной шкурой, чтобы получить новую порцию. Еще одну дозу Шерлока.

Я рассказал Себу все. Ну, почти все. Ладно – только лучшие моменты. Избранное. Режиссерскую версию. Я вам не сказал? Роли поменялись. Теперь я был режиссером. Это веселее, чем играть. Конечно, все внимание достается кому-то еще. Зато никогда не чувствуешь себя отвергнутым. Ты можешь сам отвергать. И отвергаешь – делая кого-то еще более жалким, чем ты.

Или приглашаешь – и возносишь тем самым на самую вершину.

Я вознес Себастьяна.

Он не выглядел благодарным. Он казался испуганным. Слишком разумным и трезвым для четвертой бутылки пива. Я понюхал горлышко его бутылки – показалось, что себе он налил воду. Нелепо, ведь все бутылки были закупорены. Паранойя начинается с пустяков.

– Хочешь сказать, это уже никак нельзя остановить? – спросил меня Себ. Мы сидели на полу в моей темной гостиной; на полу – потому что я продал диван через е-bay. В темной, потому что нам было страшно включать свет. Себастьян хватал меня за локти, встряхивал, повторял:

– Что ты наделал? Рич, ты во что вляпался?

Я улыбался. Клацнул зубами в воздухе. В дюйме от его уха. Он замер. Хороший мальчик. Хороший Себастьян. Вот так.

– Остановить ничего нельзя, – прошептал я. – Игра началась. Взведен курок, крутится барабан, занавес поднимается. Публика ждет меня. Меня-я-я-я, – он отдернулся, когда я перешел с шепота на писк. – И его.

Ход пьесы ничто не остановит. Падение – как полет, только конечная цель ближе. Я тебе сердце выжгу (уже почти выжег. Еще чуть-чуть).

Набор красивых фраз; они просто возникали в моей голове. Главное, чтобы звучало зловеще и бессмысленно. В этом я профи.

– Завтра во всех газетах, – я обхватил Себа за шею, запрокинул назад голову. Мне было пьяно и смешно. Потолок рябил крапинками. Себастьян снова встряхнул меня за плечи. Его пальцы больно впивались в кожу. Он будто хотел разорвать меня пополам. Вырвать плечевые суставы, растащить в стороны руки, обглодать, как индюшачьи ножки.

– Ты совсем чокнулся, – сказал он злобно. Я вдруг вспомнил, какой он сильный. Зря я вообще забывал. – Ты хоть представляешь, что наделал?

– Все под контролем.

Он снова меня встряхнул.

– Нет, не под контролем. – Его голос дрожал. – К хуям собачьим такой контроль.

– Фу, Себ.

Я вдруг понял, что совсем темно. Зря мы не зажгли свет.

Он навалился на меня, дыша тяжело и горько. Теперь все четыре бутылки действовали в полной мере. А его разочарование прибавляло градуса.

– Все из-за этого гребаного гения? – спросил Себ. – Из-за него? Или чтобы денег заработать? А может, известности захотелось? Вот такой вот известности?! Ты же труп. Ричи, ты все равно что умер. Гроб заказывай.

Я рассмеялся.

– Уже заказал!

Забавно. Чего только не купишь через интернет!

Хватка на моих плечах – по правде сказать, это было дико неприятно. Кто мог подумать, что старина Себастьян такой паникер.

– Расслабься, детка, – посоветовал я, лежа на ковре. Придавленный его телом, скованный им по рукам и ногам. – Расслабься, – велел я. – Мы еще не проиграли.

– Мы?

– У меня есть отличный план. Тебе понравится.

– При чем здесь я?

– Ну ты же в деле, Себ, дорогой. Не огорчай своего друга.

Он зарычал. В смысле – как дикое животное. Это был до странности нелепый и неестественный звук. Он ненавидел меня. Прижался всем телом, уткнулся носом мне в щеку, горячо выдыхая. Одной рукой схватил меня за волосы. Так сильно ненавидел.

– Ты пользуешься мной. Пользуешься этим. Тем, что я…

– Мне больно, Себ.

– Закрой рот! Ты просто ничтожный… конченый… псих! Ты просто скучал, верно, Рич? И подумал, это то, что тебе нужно. Это тот, кто тебе нужен. Снова, Рич, как тысячу раз раньше. Мало я этого дерьма слушал? Каждый раз, когда ты влипал в историю…

Я снова засмеялся. Мне было тяжело – попробуйте смеяться, когда на вас давят двести фунтов – но я засмеялся, потому что… сравнить нашу игру, наше шоу с какой-нибудь банальной моей неудачей в любви?.. Прелесть.

– Ты ведь не видишь? В упор не видишь, верно? – спросил он, хотя это была моя реплика. – Я знаю, что тебе нужно. То же, что и всем другим людям. Тебе просто нужно, чтобы тебя кто-то…

– Трахнул? – оборвал я его. Дернулся, рванул из-под него, но без толку. Снова раздался этот долгий, звериный стон.

– Я другое собирался сказать.

– Просто предупреждаю, Себастьян. Сделаешь это – я тебе не помешаю. Но потом застрелю. В голову, чтобы наверняка.

Он засмеялся, содрогаясь всем телом.

– Ты в руках пистолета не держал, кроме бутафорского.

– Не веришь? – мне стало скучно. Скучно и холодно лежать на полу. Себастьян отшатнулся. Видно, что-то услышал в моем голосе. – Вставай и убирайся.

Он неуклюже слез с меня, и я сделал глубокий вдох, чтобы успокоить колотящееся сердце.

Себ подошел к окошку и уткнулся лбом в стекло.

– Просто расскажи мне про свой дурацкий план.

***

Было глупо просить пощады; наверное, мне следовало пригрозить им так же, как я пригрозил Себастьяну. Но кого испугают угрозы хнычущего мальчишки?

Маленький секрет: когда меня зажимали в раздевалке после уроков физкультуры, когда терлись, и хохотали, и похабно двигали бедрами, мне не хватало чувства юмора включиться в игру.

Я просил прекратить.

Хуже я придумать не смог бы.

Мне следовало пригрозить им. Так всегда – когда все уже позади, думаешь снова и снова, крутишь все так и эдак, сочиняя лучшие решения. Они всегда приходят после, лучшие решения. Гениальные ходы.

Мне следовало пригрозить и исполнить угрозу. Никто не послушает хнычущего мальчишку. Но никто и не заподозрит хнычущего мальчишку. Даже самые умные; самые проницательные.

Тогда-то я и понял, что легко обыграю Шерлока. В ту ночь, когда он узнал, как, но не смог узнать, кто. И никогда не узнает. То-то был бы сюрприз.

Всего и пришлось, что помазать шнурки. Можно было добавить яда и внутрь, но не хотелось трогать стельки. Вонючие стельки. Хотя они не были такими уж вонючими, но я боялся, что стошнит. Меня в те времена часто тошнило. Огромные вонючие стельки – в огромных вонючих ботинках. У него был мужской размер ноги. С этим никаких проблем.

А потом – все случилось так просто. Это даже не ощущалось, как убийство. Несчастный случай, вот как это назвали. Несчастный случай, только он сделал меня немножко счастливее. Мне кажется, поступок нельзя назвать плохим, если он приносит кому-то счастье. Ведь все так неоднозначно. Черное, белое… ску-у-ука-а-а.

А я был счастлив. Я бы просил у Санты, чтобы все они подохли – каждый из них, я мог бы называть их поименно каждое Рождество. Но вместо этого просил игровую приставку или ролики. Знал, что Санта не любит плохих мальчиков. Он ведь тоже на стороне ангелов.

Нет, конечно, я соврал. Не убивал я Карла Пауэрса. Я даже не знал беднягу. Фантазии, видения… иногда кажется, что мог бы. Иногда кажется, что смог. Хоть кого-то из них. Вместо того чтобы морщится и канючить: «Ну ладно вам, парни. Ну хватит». Убивать – это просто. Это легко. Не обязательно даже пачкать руки. Но, в конце концов, вынужден заявить прямо и чистосердечно: я никого не убивал.

А Майк Конноли вечно торчал от своих марихуанных кексов, так что под машину он прыгнул сам. Я просто шел мимо – случайное совпадение, ничего больше.

Шутка-а-а!

***

Когда я чуть подрос, мы с теткой стали заезжать в закусочные по дороге домой. Разноцветные бра, похожие на торчащие из стен грибы, клетчатые клеенки на столах, липкие, если поставить на них локти, Элвис, мычащий из колонок под потолком. Каждый раз это было новое место, но все они слились для меня в одно. Идеальная закусочная.

Мы садились за столик для двоих, друг напротив друга. Я болтал ногами под столом и задевал теткины коленки – иногда пачкал, иногда пинал. Она не обращала внимания. Она изучала меню так, словно там была написана тайная истина.

Потом подзывала официанта.

– Готовы сделать заказ? – спрашивал он с улыбкой. Тетя улыбалась мне:

– Ты готов?

– Нет, – я улыбался официанту.

– Пока только воду, – говорила тетя. Когда официант уже отворачивался, она возвращала его возгласом: – О! И апельсиновый сок.

Когда он возвращался с соком, она добавляла к своему заказу вафли. Сквозь улыбку официант перечислял:

– Сиропы: карамельный, шоколадный, ореховый, ягодный…

Она выбирала карамельный, но когда вафли приносили, просила заменить на ореховый.

Когда перед ней возникала тарелка, перемазанная ореховым сиропом, она снова улыбалась:

– И немного льда в мой сок. Риччи, ты уже выбрал?

Я выбирал в четыре присеста. Официант скользил от нашего столика к стойке и обратно. Потом желал нам приятного аппетита. Мы опять улыбались.

– Да, и как насчет хлебных палочек? Добавьте к ним свежих овощей, только без зелени.

Тетя говорила: трюк в том, чтобы не отпускать официанта. Чтобы за жалкие два пятьдесят, которые стоит на завтрак, нам досталось лучшее обслуживание.

Она говорила, что передумала: вафли не лезут ей в горло. Лучше пару тостов с беконом. Только без бекона, потому что она не ест мертвых животных. И несколько булочек для меня – с маслом и пудрой. Но никакой шоколадной посыпки – мне такое нельзя.

Она говорила: успей придумать что-нибудь прежде, чем он улизнет. Останови его, когда он уже решил, что свободен. Верни его к столику и закажи по новой.

И улыбайся.

Она это умела. Она умела тысячу разных вещей; думаю, она стала бы потрясающей старухой, если бы дожила.

– Хочешь в туалет? – спрашивала она меня под конец завтрака. – Ну, а я схожу.

Официант подходил к столику и ставил перед ее пустым стулом тарелку с тостами. Я ронял вилку неловким быстрым движением, и официант наклонялся, чтобы ее поднять. Мы смотрели друг на друга пару секунд.

– Я заменю, – говорил он, убирая вилку в карман передника. И улыбался, хотя его зубы были плотно стиснуты. Удивительно.

Пока он ходил за вилкой, я успевал дойти до машины, припаркованной возле закусочной. Тетка уже ждала меня там. Мы выруливали на шоссе, и она опускала окно, чтобы не дымить на меня сигаретой.

– Большинство людей не догадываются, что можно просто прийти и взять, что захочешь, – говорила тетя. – Все боятся, что их остановят, поймают за руку. А кто не боится, тот получает награду. С ума сойти! Как это просто.

Она учила меня разным вещам в каждую нашу поездку. Со стороны казалось, это просто семейный уик-енд, но на самом деле, это скорее напоминало курс молодого бойца. Мама боялась, что тетя меня разбалует. «Она тебя слишком любит», – повторяла мама, словно можно любить «слишком». «Своих детей у нее нет», – говорила мама, нахмурив брови. Наверное, она боялась, что однажды тетя повернет машину в сторону границы, вместо того, чтобы вернуть меня домой. Похитит, как что-то ценное, вроде плазменного экрана.

Вот что я загадывал Санта-Клаусу.

Прежде, чем умереть, тетя научила меня многим вещам. Жаль, я не помню ни слова из той ахинеи, которую она несла. Выдумываю на ходу. Может, она говорила:

– Относись ко всему, как к игре, чтобы справится со страхом. В игре, даже если ты умрешь, это будет всего лишь проигрыш. Ничего хуже проигрыша тебя не ждет. Сделай все, чтобы не допустить его.

Но с тем же успехом она могла сказать:

– Никогда не пей холодное молоко после того, как поел баранины. Если не хочешь, чтобы кишки затянулись в узел – похуже, чем на твоих кроссовках. Помнишь, пришлось резать шнурки ножницами? Ты бы не хотел, чтобы такое случилось с твоими кишками, да?

Или она могла бы сказать:

– Перестань придумывать, Джимми. Тебя никогда так не звали. Не было у тебя никакой тетки. Никаких родителей. Ты просто вылез из-под земли, как маленький педерастичный лепрекон. Маленькое темное помешательство в чьей-то чужой голове. Так ты себя и ощущал все эти годы, верно? Что ж, не смей ныть и жаловаться. Сам знаешь, что бывает со слабаками.

Они падают, падают до тех пор, пока не разобьются вдребезги.

А это, очевидно, проигрыш.

***

На суде я был хорош. Нет-нет, к черту скромность. Я был великолепен. Сделал все точно так, как и велел мне Шерлок. Иными словами – не делал ничего. Не говорил. Не двигался. Не оборачивался, чтобы взглянуть на Китти Райли в репортерском секторе.

Зал суда был похож на библиотеку. Так же пахло пылью, кругом все было обшито деревом, и запрещалось говорить громче шепота. Зрителям, разумеется. На сцене же говорили в полный голос.

Судья накричал на Шерлока.

Шерлок был лучше, чем великолепен. Я даже не ожидал от него. Боялся, он сможет включить Мистера Очарование и испортит все веселье. Но он остался самим собой, и хуже придумать не мог. Его вывели из зала суда под руки. Он казался раздосадованным, но не удивленным. Это не входило в сценарий, но Шерлоку было не в новинку наживать себе неприятности.

Спорить могу, в детстве ему чаще всего приходилось слышать выражение «не умничай». Это из серии «будь мужиком». Советы, которым невозможно следовать, приказы без инструкций, наиболее раздражающие слова.

– Шерлок, милый, – я распластался по кирпичной стене, пачкая костюм. – Вечно между нами преграды…

Из соседней камеры не доносилось ничего, кроме тишины. Либо он дулся, либо думал, а скорее, все сразу.

– О, да ладно… не обращай ты на них внимания, – я облизал шершавую стенку. На языке остались крупицы побелки. – Они тупые и не могут оценить красоту гениальной речи. Паук в центре паутины? Браво! Каким идиотом надо быть, чтобы требовать от тебя уважение к суду?

Уважение хоть к кому-то, если на то пошло.

– Ну, хочешь, я их всех убью?

Шерлок молчал.

Он уже сказал достаточно – и перед присяжными, и в лицо моей дурочки-журналистки.

Любое ваше слово может быть использовано против вас.

И оно будет использовано.

Шерлок молчал до тех пор, пока Джонни-бой не пришел и не вызволил его.

***

На повторное слушание он не явился. Что ж, жаль. Доса-а-ада. Я так хотел бы смотреть на него в тот момент, когда судья зачитал вердикт.

Джонни-бой вскочил на ноги. Я подмигнул ему.

Когда мы обсуждали все это – суд и прочие мелочи – Шерлок особо напирал на то, что я не должен защищаться. Никаких свидетелей. Никакой жалобной речи. Никаких доказательств моей непричастности. Так эффект будет ярче.

Он сказал: ну конечно, тебя оправдают.

Он закатил глаза к потолку, немного раздраженный, что я спрашиваю. Вопросы всегда его злили. Гениальным людям только дай повод поговорить; но для Шерлока каждый вопрос был словно экзамен. Вечный экзамен, и всегда можно проколоться на пустяке.

Но в этот раз он знал, как меня успокоить.

«Присяжные», – сказал он. «В каждой комнате есть телевизор», – сказал он. «Лица их детей на широком экране будут выглядеть впечатляюще». Это то, чем мы занимались: впечатляли. Шерлок сказал, у него есть человек, который без труда выведет картинку на экран. И небольшое предупреждение. Каждому есть, что терять.

Потом он вернулся к инструкциям.

Как я должен выглядеть: опасным.

Как я не должен выглядеть: виноватым.

Кем я не был? Идиотом. Шерлок всех считал идиотами. Он такой душка. План с присяжными был хорош, но я же не собирался ставить на него все фишки? Просто улыбаться и смотреть, как меня приговаривают к годам колонии. Одиночная камера. Высокие стены. Да, это было бы неприятно. Если бы человек Шерлока случайно не справился с заданием, или, допустим, Шерлок забыл бы отдать нужное распоряжение. Оказался бы слишком занят другими делами – игрой в Клюедо, например.

Майкрофт сам не появился, конечно же, но со мной поговорил один из его людей. Адвокат, государственный адвокат, которого мне назначили. Такой непримечательный мужчина. Он не особо старался на заседании; скорее, играл роль наблюдателя.

– Мы оба знаем, что вы не способы Тауэрскую систему охраны… – сказал он. Я думал, это то, что обычно говорят адвокаты своим подзащитным. Что-то вроде кредита доверия. Но он имел в виду другое. Он имел в виду Шерлока. Майкрофт наверняка был очень обеспокоен всей этой шумихой.

– Он с легкостью сделает это снова, – сообщил я по секрету. – Тюрьмы, военные базы, банки. Государственные объекты. Даже те, про которые обычным смертным знать не положено. Теперь у него есть доступ ко всему.

Я видел, что меня внимательно слушают. Я взял паузу. Покачался на стуле, хрустнул шеей.

– В мире дверей тот, кто владеет ключом, король.

Больше я ничего не сказал. Если Майкрофт хочет услышать сказку полностью, пусть сначала вытащит меня отсюда. Это было что-то вроде превью. Трейлера, рекламы фильма на большом экране. Всполохи, крики, лицо героя крупным планом, камера наезжает… а после, сияющие в густой темноте, слова: «Скоро во всех кинотеатрах».

Кино мне всегда нравилось больше театра. Спецэффекты, знаете ли. Я от них без ума.

***

Когда огласили вердикт, Джон почти выбежал из зала суда. Так спешил сообщить Шерлоку. Хотел испортить мой сюрприз. Но выбрал длинную дорожку, а я пошел по короткой.

Я много раз бывал на Бейкер-стрит – бродил вокруг да около – но в тот день впервые смог переступить порог дома. Поднялся по лестнице, обмирая от страха и предвкушения. Не хотелось наступить на скрипучую ступеньку и все испортить. Мне хотелось, чтобы Шерлок играл, чтобы продолжал играть.

Но он опустил смычок. Кудрявая макушка над спинкой кресла.

– Чайник только закипел.

Ни слова не вспомню дальше. Не помню, о чем мы говорили. Я едва ли себя слышал… Набор фраз, ловкое жонглирование словами с единственной целью: видеть его лицо. Смотреть, как оно меняется. Искать страх, искать понимание.

– Ты вроде собирался мне… сердце выжечь.

Как немое кино: важна только мимика. У бедняжки Шерлока была проблема с мимикой. Как будто ему вкололи слишком много ботокса. Даже его губы едва-едва шевелились – а ведь я мог бы читать по ним. В ушах как будто шумело, шумело вплоть до полной тишины, оглушительно. Реплики на черном экране, в витых белых рамках, а потом лицо крупным планом, камера наезжает, ближе, хочет врезаться и раздавить, хочет пройти сквозь поры в кожу, глубже, обнажить до лицевых костей. В арт-хаусном театре мы бы вели эту беседу голыми, Шерлок. Но на мне мой Вествуд, а на тебе – твой.

Черный экран: «Жаль, что ты в короне меня не видел…»

Крупный план: его губы, смоченные белым молочным чаем.

Его глаза. Он все понял; умный Шерлок. Умный, хороший мальчик. Хотя не очень-то и хороший. Он знал, что без него мне из зала суда свободным не выбраться. И все же я здесь. Простое уравнение, Шерлок. Какое-то из неизвестных оказалось даже слишком неизвестным. Ах нет, не будем про математику, слабое место.

Шерлок не казался особо удивленным моим визитом. Все та же проблема с ботоксом, или он все-таки надавил на жюри? Что, если он сдержал свое слово? Может быть, Шерлок никогда не хотел прекращать веселье – куда же он без своего злодея? – а я все испортил своими угрозами? Поддался складным байкам его старшего брата…

Как знать. Но было уже слишком поздно. И, в любом случае – последняя игра стоила того, стоила чего угодно.

Черный экран: «Что теперь?»

Его руки, сложенные у подбородка. Длинные средние пальцы соединились подушечками и касаются нижней губы.

Черный экран: «Осталось совсем недолго, Шерлок».

Яблоко в моих руках. Глянцевое, как будто из пластика, такое же неживое, что и твое лицо, Шерлок. Бутафория. Все это, весь этот мир.

Черный экран: «Совсем недолго до падения».

Его глаза. Зрачки – две крохотных точки. Я уже мог себе представить наш последний диалог, последнюю сцену. Будет так красиво. Так эффектно. Мыслями я был уже там. Джонни-бой был уже на подходе. Хотелось убраться до того, как он придет – мало ли, какие выходки от него можно ждать. Напрыгнет сзади, коротышка. Сдавит рукой шею. «Шерлок, беги». Словно есть, куда бежать. Словно можно убежать от собственной тени.

Чем отличается герой от злодея? Только маской.

Мы поднялись одновременно. Шерлок показался мне немного напряженным. Что такое? Будто драться со мной собрался (но это же нелепо). Потом я сообразил: ножик в моих руках. Ну надо же! А я и не заметил. Ножик и яблоко. Ему следует больше бояться яблока, но Шерлок не из тех, кто читает сказки перед сном.

Черный экран: «Пора идти. Много дел… ты даже себе не представляешь. Ну, до встречи».

Много дел, это уж точно. Подготовить пряничный домик; написать завещание; трахнуть малышку Китти (так и быть, один раз, в виде исключения).

Я двинулся к выходу, а он остался стоять. У меня возникло неприятное ощущение, что нам больше не выпадет шанса нормально поговорить. Мне столько нужно было ему сказать; так много, но ни одна из этих фраз не вписывалась в действие, не выглядела достаточно уместной. Да и толку констатировать очевидное? «Это твоя вина», «ты сделал меня таким», «ты, Шерлок, всегда только ты, навсегда ты».

Яблоко сказало за меня.

Наплыв камеры: крупный план, глянцевый бок, вспоротый ножом.

«Я должен тебе».

Затемнение.

***

В следующие дни у меня действительно было дел невпроворот. Чтобы все завертелось. Это на сцене все уже просто и молниеносно: громы, молнии, пылающие мосты. Но за кулисами всегда кто-то стоит и колошматит по жестяному листу, чтобы создать нужный эффект.

Эффект – вот чего я хотел. Удивить Шерлока как следует. Может быть, я даже слишком старался.

– Что это? – Себастьян нашел мой маленький алтарь. Ничего особенного – пара вырезок в коробке, фотография, смятая рубашка на размер меньше моего. Еще кое-какие мелочи. Просто милые трофеи на память. Ведь все забудут о тебе так скоро, мой бедный Шерлок… но не я, не я.

– Ты просто… псих! – он вытащил из коробки смятый окурок. – Ты одержимый! Еще немного, и я подумаю…

– Что такое, детка?

Его лицо исказилось («Не называй меня так!»). Я был за компьютером – переписывался кое с кем. Много важных людей в моем чате. Много вопросов, которые следовало обсудить. Чего я обсуждать не собирался, так это коробку, найденную в глубине моего стенного шкафа не в меру любопытным помощником.

– Как давно это длится? – он держал окурок тремя пальцами, вытянув руку перед собой. – Ты помешался на нем, верно? Как долго? Как сильно?

Знаю, о чем он подумал.

– Может быть…

Может быть, и нет никакого Шерлока-злодея, великого режиссера ужасных преступлений? Может быть, ты лжешь мне, потому что хочешь чужими руками уничтожить того, кто тебя отверг – так унизительно, так грубо? Может быть даже, ты исказил всю эту историю до неузнаваемости – и ты сам, только ты, с самого начала, был этим гребаным злодеем, потому что мне прекрасно известно, как невыносимо ты скучал в последние годы?

Вот что он должен был сказать. Если бы так же хорошо умел подавать реплики – но у Себа всегда лучше получалось грозно хмурить брови во время крупного плана. Будь я режиссером, отвел бы ему роль крохотную, но мощную. Ни единого слова в кадре, промельк плеча, прищур глаза – это все, что нужно, этого достаточно. Остальное придумают зрители. Будьте уж уверены, они придумают.

Что сделал я? Я широко улыбнулся. Закатил мечтательно глаза к потолку. И сказал:

– Может быть…

Может быть, ты и прав. Может, я чокнутый, опасный человек, всю жизнь выдающий себя за типичного неудачника – образ настолько естественный, что кажется вершиной лицедейства. Может быть, я был немного сдвинут на Шерлоке Холмсе еще до нашей личной встречи. Такая загадочная, эпатажная фигура. Гениальный сыщик, который по запястью определит летчика, а по часам – банкрота. Сам весь – сплошной вызов и приглашение поиграть. Как тут удержаться?

И, быть может, все эти случайные жертвы – просто выбывшие статисты? Нужно было как-то поддерживать должный уровень напряжения. Мне всегда говорили, что шоу-бизнес – жестокая игра на выживание.

Я мог бы сказать что-то подобное. О, это был бы взрыв – в переносном смысле, конечно же. Стоило сочинить это, просто чтобы увидеть, как изменится лицо Себастьяна.

– Может быть, ты уже выбросишь этот хлам? Я тут немного занят, – вот что я сказал тогда. Мой собеседник в чате отключился. Себастьян еще пару минут не сводил с меня глаз. Воздух был густым от его подозрений.

Словно это преступление – хотеть кого-то. Обожать. Любить слишком сильно. Словно это разновидность безумия, еще один медицинский диагноз.

Все, чем занимаются люди – каждый из них – сводится к одному; все это – просьба, мольба, требование любви. Никто не сознается, но ведь только это и нужно. Постоянная, патологическая потребность быть любимыми. Быть замеченными.

И Шерлок не был исключением. Скорее наоборот.

Но стоило мне дать ему то, что он так явно хотел, и это сразу стало «слишком». Это стало одержимостью. Называйте, как вам угодно.

Я знал Шерлока так хорошо, что мог бы стать им. Заменить, встать на его место, достаточно пожелать. Я мог бы жить за него, стать памятником, надгробным камнем из плоти и крови (но думаю, с этим прекрасно справится и Джон). Вместо этого я разработал пути отступления. Я предусмотрел каждую мелочь – пытался мыслить, как он. Действовать хладнокровно и методично. Не слишком-то вышло – прежде всего, я получал удовольствие. Сходил с ума от азарта.

Себастьян не знал, что на этот раз задействованы дети. Не моя затея – Шерлока; ему нужно было срочно восстановить репутацию. Нет ничего действенней, чем спасение котят или детей; а Шерлоку и правда требовался славный подвиг. На суде он показал себя не лучшим образом. Джон, опять же, нервничал, а Шерлок не любил, когда его питомец находил себе лишнее время для размышлений. Как это грустно – в конце концов, все свелось к тому, что Шерлок придумывал развлекательную программу для своего дружка. Это все равно, что купить роскошную машину, чтобы слушать в ней радио. Могу поспорить, Уотсон всегда по утрам слушает радио. Всякие скучные вещи вроде прогноза погоды и ситуации на дорогах.

Было не сложно разузнать планы Шерлока. Может, потому, что он всегда продумывает наперед и не отступает от заданного курса. Или может, потому что я внедрил в его компьютер вирус-шпион. Или может, потому что теперь все его «знакомые» были моими «знакомыми» – и, больше того, они подчинялись именно моим указаниям, ведь это я был легендарным Мориарти. Репутация, которую Шерлок зарабатывал много лет и которую всегда скрывал, как постыдную тайну, больше ему не принадлежала.

Вообще-то, я собирался отнять у него все.

Что касается детей – это были маленькие избалованные негодяи. Шерлок, разумеется, не похищал их лично; слишком осторожный для этого. Но разыграл все как по нотам – невидимые следы, дремучий лес… я прислал ему небольшую подсказку: крошки и почва. Он, должно быть, был в ярости, когда понял, что дети спрятаны в другом месте. И мог бы отступить. Провалить дело. Один разок – не так уж страшно! Я почти надеялся, что он поведет себя разумно; что он струсит.

Ртуть была моей идеей. Хотелось, чтобы их сознание уже уплывало, когда я появлюсь в луче прожектора. В своем новом черном пальто, с густыми кудрями, надменный и бледный. Я расставил локти, как он, и посмотрел на них пристально, как он. Чужими светлыми глазами. Можно было поступить проще, использовать фотографию или какое-нибудь видео – у меня теперь было много видеоматериала – но я не собирался упускать такой шанс. Хотел убедиться, что правильно ухватил образ.

И – да. Девочка закричала. Игра началась.

***

Последние дни – те суетливые, полные забот дни перед моей смертью – Себастьян провел в моей квартире. Во-первых, мне нужна была его помощь двадцать четыре часа в сутки. Следовало все урегулировать, а я не мог находиться в двух местах сразу, увы и ах. И, во-вторых, я должен был его подготовить. Себастьян из тех, с кем нужно долго репетировать перед выходом.

Он не знал всей правды, и хотел, чтобы так оставалось. Никто не знал всей правды – даже я уже начал запутываться, что реальность, а что я только что сочинил. Так бывает, если хорошенько войти в роль. Открыть сознание слишком широко. Я вспоминал, как мы курили марихуану в гримерной – я и еще несколько человек из массовки. Кажется, мы записывали какую-то детскую сказку на студии. Материалы так и не вышли в эфир, но мне удалось раздобыть несколько отрывков.

Себ выполнял мои указания, не задавая лишних вопросов. Он больше не прикасался к моим вещам – ни к телефону, постоянно гудящему в кармане брюк, ни к пистолету. Я приобрел его через наших с Шерлоком общих знакомых. Не собирался использовать, но мне нравилось, как он оттягивает карман моего пиджака. Себастьян спросил, умею ли я ставить на предохранитель. Я прицелился ему в голову, и вопрос был снят.

Несмотря на все заботы, несмотря на мучительное предвкушение, это было славное время. Словно мы вернулись на много лет назад, в те годы, когда каждый новый день мог стать Нашим Днем.

Один вечер мы провели за игрой в «Бродячих Мертвецов», как в старые добрые времена.

Себастьян располагался на диване. Последние полгода он прожил с подружкой, но теперь она выставила его. Из-за того, что Себ проводит со мной больше времени, чем с ней. Не знаю, зачем он мне это рассказал – может, чтобы я извинился. Или сказал спасибо. Или подрочил ему. Или взял в рот, глубоко, чтобы нижняя губа достала до мошонки. Понятия не имею.

Ночь накануне мы провели перед телевизором. Вечерние шоу сменились рейтинговым кино, потом – в глухой предрассветный час – включился магазин на диване, специально для тех, кто в отчаянии пьет свой валиум, сидя на ковре перед экраном, и заказывает без остановки яйцерезки, непромокаемые термо-часы и чугунные крышки для колодца.

Я все никак не мог согреться; закутался в одеяло, лег набок, макушкой уткнулся в твердое бедро Себастьяна, смотрел в экран, пока глаза не устали. Потом закрыл их, но веки подсвечивали вспышки, а комнату заполнял телевизионный шум. Когда он вдруг затих, я открыл глаза. За окном светлело, по стене поползли розовые пятна. Себ запрокинул голову, положил руку мне на шею. Большим пальцем вверх и вниз по коже. Когда мне надоело так лежать, я встал с дивана и пошлепал босиком в свою спальню, волоча за собой одеяло. На кровати, среди проводов и мусора, лежал пистолет. Лондон за окном заполнялся нарастающим жужжанием, как большая сонная машина, как пчелиный улей.

Я зевал во весь рот, стоя возле окна. Глупо было бы спать в последнюю ночь своей жизни.

***

Улыбка лжеца. Этот термин ходит среди полицейских психологов. Улыбка лжеца, полная триумфа: когда ему удалось обвести всех вокруг пальца.

Вы можете видеть ее на допросах.

Вы можете видеть ее всюду.

Но не на моем лице. Нет, я закрывал его руками.

Улыбка лжеца, она возникает, когда победа уже близка. Выдает его с головой.

Шерлок не улыбался. Он смотрел во все глаза. Тебе понравилось мое маленькое представление, Шерлок? Только ты мог оценить его. Никто другой не понял бы, отчего это так смешно.

Китти Райли, держащая в руках мое портфолио. Китти Райли, размахивающая доказательствами того, что я не существую.

– Это Ричард Брук, безработный актер, – сказала она, подсовывая бумаги Уотсону. Он отворачивался и тянулся к ним одновременно – бедный доктор Уотсон, так запутался. Бумажки разлетелись веером по полу, на каждой – мое имя, мое лицо, мои роли.

Ричард Брук, безработный актер.

Это был мой лучший выход. Сердце колотилось; так бывает, если стоишь за кулисами и смотришь в зрительный зал. Ты видишь зрителя, а он тебя – нет. Потом все будет наоборот, но пока ты можешь впитать в себя их лица, их позы, их нетерпеливое бормотание, когда они ворочаются в тесных креслах. Если зал полон, то увлечь его – все равно, что гипнотизировать змею.

Мне не доводилось работать в переполненных залах.

Я появился вовремя; взъерошенный, с утренней чашкой кофе в бумажном стаканчике. Припухшие веки после бессонной ночи, хриплый ужас в голосе.

– Ты обещала, что здесь меня не найдут, что мне ничего не грозит!

– Не бойся, Ричард, – эта самоуверенная женщина, нелепая защитница, махнула рукой, – Он не тронет тебя при свидетелях.

Ей было плевать, тронет или нет; она бы дорого отдала, чтобы присутствовать при расправе, хотя бы – при попытке. О, она была бы счастлива, если бы Шерлок озверел, потерял лицо и рассудок, кинулся на меня, чтобы убить голыми руками. Словно вишенка на торте, острая деталь во всей этой сенсационной истории. Я чувствовал ее дрожь – предчувствие славы, обманчивое и упоительное; я чувствовал, как трусики Китти Райли намокли от одной мысли о будущем газетном развороте – но меня это все мало заботило. Я смотрел на Шерлока, только на него. А он смотрел на меня.

И Джон; Джонни Уотсон, он все не мог успокоиться. Тыкал пальцем, брызгал слюной, вел себя безобразно.

– Это же он! Он! Я знаю его, это Мориарти!

Праведный гнев обманутого ребенка.

– Мориарти не существует, – возразила Китти, – Это подделка, выдумка; Шерлок Холмс нуждался в подходящем злодее, вот и нанял актера.

– Мне жаль, мне так жаль, – проблеял я, глядя на Джона. Протянул к нему дрожащую руку, отгородился от его выставленного, как пистолет, пальца. От его нелепого обвинения:

– Это же ты! Ты – Мориарти! Ты пытался взорвать меня, помнишь?

– Мне жаль, мне так жаль! Но я не мог… я не хотел, но он платил мне деньги… сказал, убьет меня, если испорчу игру…

Взгляните на меня, на эти слезы. Я был жалок и так напуган. В растянутой майке, небритый, слабый. Ну какой из меня злодей? Подделка, выдумка.

Твоих рук дело, Шерлок.

Он так смотрел. Так смотрел, и только на меня. Джонни все оглядывался, ловил его взгляд. «Ну же, сделай что-то. Скажи им, останови это. Скажи им, что это неправда». Ему бы хотелось услышать, как Шерлок оправдывается, все отрицает. Но тот молчал. К тому времени ты уже понял, верно, Шерлок? Понял, как далеко все зашло.

Как глупо он во мне ошибся. Впрочем, его вины здесь не было. Человеческий фактор. Он никогда не был в этом силен – все эти чувства, эмоции. Люди с их глупыми маленькими сердцами.

Я загнал его в ловушку; травил, как зверя, атакуя то с одной стороны, то с другой. Все, что он строил годами, все эти кропотливые, маниакально выверенные детали, сложенные в грандиозную картину, в портрет гения, в дорожку из домино, я разрушил за один день.

Такое разочарование.

Это оказалось просто; просто и скучно. Мне не пришлось ничего делать, он выполнил всю работу сам. Его идея с ключом – и вот уже по соседству расположились снайперы. Его выходка в суде, злая отповедь, что он устроил Райли – и вот уже настроение в прессе изменилось. Но до сенсации оставалось еще несколько часов. Китти обещала, что моя история получит разворот, а может даже, первую страницу. Но я знал, что этого не произойдет.

Утром выйдут газеты, и в верстку они отправятся с последними исправлениями. Наскоро состряпанные статьи, перебивающие друг друга заголовки. Как это напишут?

«СМЕРТЬ ДЕТЕКТИВА-ЗЛОДЕЯ».

А может: «ГЕНИЙ ИЛИ ФАЛЬШИВКА?».

На крайний случай: «САМОУБИЙСТВО ИНТЕРНЕТ-ФЕНОМЕНА».

Моей заслуги тут почти и не было. Оставалось только провести Шерлока по темному лесу, оставив тут и там несколько хлебных крошек – надпись на стене, в окнах и на экране его мобильного. «Я должен тебе». Просто для нагнетания атмосферы.

Потом еще был славный ход: та поездка в такси. Он так ничему и не научился. Вскинул руку, стремительный, властный. Нырнул в салон, оставив Уотсона на обочине. Слишком высокомерный, чтобы обращать внимание на невидимок, вроде тех, что везут его по ночной улице.

Шерлок за моей спиной. Такой бледный и задумчивый. Унылый даже. Лицо голубое, инопланетянское в мелькании телевизионных помех.

– Выключите, – велел он сквозь шипение, сквозь белый шум. – Выключите это.

Шерлоку не понравилась сказка, что я для него написал. Нарезка из старой пленки вперемешку с новыми кадрами; неуклюжий монтаж, зато от души. Хотелось показать свои старые работы. Там я моложе, и волосы лучше лежат.

Нет, неа. Не стоило ждать, что он оценит. Он и в детстве-то сказок не читал, могу поспорить! Бедный малютка Шерлок. Бедный Сэр Хвастун, от которого все отвернулись. Слишком умным себя считал. Но никто ему больше не верил. И даже он сам.

Даже он сам начал сомневаться, что такой уж умный.

Потом я натравил на него полицию. Они только повода ждали. Годами он изводил их своими насмешками, задирал нос, и думал, что они принадлежат ему; так же, как и Джонни-бой, так же, как и я. Даже помыслить не мог, что однажды его ручные полицейские приедут с ордером.

На него надели наручники; до чего жаль, что я это не видел лично, только через камеры. Ужасно обидно. Шерлок был прекрасен, от начала и до конца. Поставил все полицейское управление на колени двумя выстрелами в воздух, а после бежал во мрак – и был таков.

Он мог бы бежать один. Мог бы раствориться, исчезнуть, перевоплотиться в кого-то другого. С его способностями и возможностями это легче простого. К утру покинул бы Лондон, оставив здесь и свое имя, и свою репутацию, и свою хромую собачонку.

Вместо этого он застыл в гостиной у журналистки, которая уверенно и торжествующе объясняла:

– Он выдумал и Джеймса Мориарти, и все его преступления. Удобно, не так ли? Какой герой без злодея? Он собирался использовать Ричарда в своих целях, а потом отправить под суд, переложив на него вину. Сначала платил, а потом, когда все зашло слишком далеко, угрожал убить, если Ричард хоть в чем-то ослушается.

– Да это же бред! Вы только послушайте себя! – закричал Джон Уотсон, отпихивая листы, что подсовывала ему Райли. – Какое-то безумие… – но мы оба, я и Шерлок, мы оба слышали, что он фальшивит. Что он уже не так убежден, как раньше. Все еще упрям и верен, это да. Но придет время, когда здравый смысл и доказательства одержат верх, скоро, уже вот-вот. Ты чувствовал это, Шерлок? Должно быть, да. Ты был героем для Джона Уотсона, но беда в том, что героев не существует.

Тебя не существует; подделка, выдумка. Мы оба.

– Скажи им, – обратился я к Шерлоку, держась на безопасном расстоянии. Но он не шевелился. Ни единой попытки схватить меня, ни звука, чтобы защититься. Может, он не хотел, а может, не мог. Говорят, самое страшное для лжеца – попасться.

– Теперь уже все, теперь уже все известно.

А еще говорят, каждый лжец в глубине души хочет быть пойманным.

– Можно сказать всю правду.

Я дал тебе шанс, Шерлок.

– Скажи им.

И может, я сохранил бы тебе жизнь.

– Скажи.

Хотя кого я обманываю.

***

Итак, последняя сцена. Ничего лишнего. Крыша, Шерлок, мы с Ричардом. Принарядились, надели наш лучший костюм. В каком-то роде, это было свидание.

Я тщательно выбирал саундтрек для финала. В подходящей музыке – половина успеха, это каждый знает. Ричард хотел что-то эпичное, с духовыми и органом, но Джим предпочитал старое доброе диско. Нотка иронии, немного стиля; мы остановились на старой песенке, которую я напевал под нос всю неделю, пока шли приготовления.

“One way ticket,

One way ticket, one way ticket to the roof”.

Немного переврал слова, но кто станет придираться? Вот только Себастьян тайком поменял треки. Трогательное послание от него, с просьбой – stay alive, но я не мог, не собирался. Мне следовало исчезнуть вместе с Шерлоком. Не только потому, что история о мальчике, кричащим «волк», плохо заканчивается (а преступный синдикат действительно хотел заполучить несуществующий ключ, любыми средствами). И не потому, что добрый доктор недрогнувшей рукой убивает за своего друга.

Нет. Просто без Шерлока здесь – ску-у-у-у-ука-а-а. Смертная.

Я пришел первым. Было время подумать, послушать музыку. Шерлок неспешно пересек крышу, остановился рядом, заложив руки за спиной. Я видел, как шевелятся его губы. Убавил звук.

– Ученик, превзошедший учителя. Создание, восставшее против создателя. Какое клише.

– Я предпочитаю называть это классикой.

– Мне казалось, ты чуть интересней остальных. Но ты заурядный, как и все люди.

Я выпятил нижнюю губу, скорчил обиженную гримассу. Но он не повернулся даже в мою сторону. Скользил взглядом по тротуару внизу. Бормотал задумчиво, обращаясь к самому себе:

– Придется начинать все заново с кем-то другим. А может, в этот раз попробую обойтись без посторонних.

– Ты сдаешь, Шерлок. Совсем не следишь за происходящим на поле. Не будет никакого следующего раза.

– Тебе кажется, ты победил меня.

Он скривил губы. Я покачал головой, глядя на него снизу вверх.

– В конечном счете, это было легко. Сплошное разочарование.

– Мне ничего не стоит снова уничтожить все данные, что ты восстановил. Нет никакого Ричарда Брука. Ни кредитной истории, ни школьного аттестата, ни свидетельства о рождении. Майкрофт уладит проблемы с полицией, Джон по-прежнему безоговорочно мне доверяет.

– Надолго ли? Завтра выйдет статья. О-о-о, до чего люблю прессу! Гениальный детектив оказался прохвостом. В газетах написали, значит, это правда.

– Досадная помеха, не больше.

– Послушай, Шерлок, кончай ты уже с этим. Прыгни с крыши, сделай одолжение. Пожа-а-а-а-а-а-алуйста!

Он отшатнулся, когда я заверещал. Распахнул свои голубые глаза.

Проснулся, наконец, и теперь слушал меня внимательно.

– Все ненавидят всезнаек, ты должен это знать. В газетах все расскажут – как ты готовил преступления, как ты хотел прославиться. Каким занудой ты оказался, и ни капельки не гением! Твои поклонники, Шерлок, будут разочарованы, возненавидят тебя. Они будут рады, что ты упал, людям нравится смотреть, как падают кумиры. А твой дружок – ну, он останется рядом, конечно, но со временем и он начнет сомневаться, а самое худшее – ты будешь это видеть, но не сможешь предотвратить. Показать ему пару фокусов? Он не слишком смышленый у тебя, это точно, но и он заметит разницу между ловкачом и волшебником. Твой брат будет недоволен, ведь это и на нем отразится. Ты достаточно испытывал его терпение, но он прикрывал тебя и твои грязные делишки, пока мог. Вот только в этот раз все будет публично, Шерлок. Станет он жертвовать своим статусом? Или может, отойдет в сторону, чтобы ты получил по заслугам? Ты сам-то как думаешь?

Он смотрел на меня с таким странным выражением… уголки губ чуть-чуть приподнялись.

– Продолжай.

– Допустим, ты избежишь ареста. Но подозрения останутся. Да что подозрения – все будут знать, что ты виновен. Чуть не убил тех бедных деток, старушку взорвал. Ай-ай, Шерлок, до чего некрасиво. Работать с полицией ты уже не сможешь, да и вообще работать не сможешь – не настоящие же преступления тебе раскрывать, верно? И чем же ты займешься? Что будешь делать, а?

– Я недурно играю.

– Ску-ука. Если бы тебе хватало этого, мы бы здесь не стояли.

Он снова улыбнулся. Прищурил глаза. Солнце ему прямо в лицо светило.

– Неплохо.

Похвала от Шерлока; как раз тогда, когда она мне больше не нужна. Когда я одолел его.

– Я впечатлен, – сказал он вполголоса, спокойный, словно мы с ним – соседи, беседующие о погоде. Погодка, кстати говоря, была просто дрянь. У меня нос на ветру покраснел, у него тоже. – Но если я даже… что изменит мое самоубийство?

– Оу. Нет-нет, ты не понял. Твоя репутация погибла в любом случае, с этим уже ничего не поделаешь, – я развел руками. – Все, что ты сейчас можешь – попытаться сократить жертвы.

– Жертвы? – быстро переспросил он.

– Три пули. Три снайпера. И три жертвы.

– Кто?

– Догадайся.

– Джон. – Он нахмурился. – Кто еще? Лестрейд? Миссис Хадсон?

Мне даже говорить не пришлось; он сам себе угрожал. Сам себя скрутил, сцепив руки за спиной, и сам должен был сделать последний шаг с крыши.

В чем же моя вина, Шерлок? В том, что я оказался лучше?

– Блефуешь.

– Не веришь дядюшке Джиму? Ну ладно, ладно. Помаши моему снайперу – только осторожно, а то он отстрелит тебе пальцы. Во-о-он то окошко, в доме напротив. Видишь?

Короткая вспышка: блеск окуляра. Снайперская винтовка выглянула из приоткрытых створок, дуло приветственно качнулось из стороны в сторону. Крайне непрофессионально, но Шерлока впечатлило. По правде сказать, он совсем потерял над собой контроль после этого. Вдруг схватил меня за отвороты пальто, притянул к себе, к самому своему лицу, искаженному гневом.

– Ты безумец, – сказал он сдавленно. Ворот рубашки съехал в сторону, передавив мне шею, нечем было дышать. Но я чувствовал слабый приятный запах, исходящий от Шерлока. Чем он пользуется? Одеколон, туалетная вода? Я хотел бы купить такую же, присвоить себе этот запах, сохранить его, когда Шерлока уже не станет. Еще один маленький трофей.

Мы пятились, сцепившись, пока я не оказался на самом краю крыши. Шерлок встряхнул меня, почти опрокинув вниз.

Но он держал, и держал крепко.

– Можешь ударить меня, – сказал я, облизнув губы и улыбаясь. – Можешь сдать в полицию, можешь убить. Это ничего не изменит. Снайперы выполнят работу, и тот, что сейчас тебя на прицеле держит, тоже. Но только я могу отменить приказ. Ах да, и еще твое самоубийство. Не умрешь ты, умрут твои друзья.

Он был так близко, что это казалось почти приглашением. Я положил руки ему на талию, нащупав ее кое-как через толстое пальто. Он молчал, только дышал тяжело, и его выдохи светлым рассеянным паром касались моего рта.

Честно говоря, я не думал, что это сработает. Вся эта ерунда с самопожертвованием.

Он медленно разжал пальцы. Погладил отвороты пальто. Снова хладнокровный и собранный, будто не было этой вспышки секунду назад. Бездушная машина.

Кивнул.

– Спасибо.

А потом засмеялся.

– Что?

– Спасибо, Ричард.

Он протянул мне руку.

– Это была славная игра. Большое удовольствие. Я почти не скучал.

Я смотрел на его руку, руку без перчатки, ровные пальцы прижаты друг к другу.

– Даже жаль, что все конечно.

– Что ты задумал? – спросил я немного нервно. На какое страшное мгновение показалось, что я упустил какую-то мелочь. Какую-нибудь глупость. И сейчас все рухнет. Но он покачал головой, торжественный, довольный.

– Все конечно, – повторил еще раз. – Я проиграл, а ты выиграл. Но мы оба слишком увлеклись.

Увлеклись?

– Зашли слишком далеко. Я не гениальный детектив, а ты не злодей-консультант. Пора выходить из образа, Ричард.

Мне хотелось оглохнуть. А он смотрел мне прямо в глаза, уверенный, что достаточно объявить о своем поражении. Будто мы еще играли по старомодным рыцарским правилам. Будто правила вообще когда-то существовали.

– Все конечно, – повторил он твердо. – Предлагаю пожать руки и разойтись.

– Вот так просто?

– Вот так просто. Конечно, тебе придется покинуть город на время. Для собственной безопасности. Я, со своей стороны, обещаю рассказать правду, некоторую ее часть. Джону и остальным. Это будет непросто, но справедливо, ведь ты победил. Пора заканчивать, Ричард. Отзови своих снайперов.

Он все еще протягивал мне руку. Запястье, пронизанное венами. Ладонь, иссеченная линиями. Короткие жесткие ногти. Белый флаг.

Уловка.

– А как же я?

Он просто не мог говорить это всерьез.

– Что насчет меня, Шерлок?

Нахмурился; даже не понял, о чем я говорю.

– Ты уничтожил меня, – шепотом, – и создал заново. Ричарда Брука больше нет, он умер, сдох! Неужели ты думаешь, я захочу снова возвращаться в его унылую, скучную жизнь? Что, ходить на кастинги? Напиваться перед монитором? Красть по мелочи в магазине-е-е? – достигнув высокой ноты, голос сорвался; остался отзвук в холодном воздухе, как эхо, которого быть здесь никак не могло. Шерлок смотрел на меня серьезно, а я привстал на цыпочки, чтобы мои глаза отразились в его стеклянных радужках. – Я человека убил, Шерлок. Потому что ты так велел. Я взрывал дома, и платил снайперам, и взломал Тауэр. Меня судили, Шерлок. Преступление века, как ты и сказал. Меня в лицо теперь узнают. Ты хочешь, чтобы я вернулся… к чему?

Он молчал.

– Не думай, что я поверил. Шерлок Холмс никогда не проигрывает, верно? Вечно прав, всегда прячет что-нибудь в рукаве. У тебя есть уже запасной план? А план Б? И для него запасной? Могу поспорить.

Шерлок покачал головой. Он больше не улыбался.

– Но если даже предположить… на во-о-от такую секундочку предположить, что ты говоришь серьезно… как я могу выйти из игры? После всего, что ты сделал со мной? Сделал для меня, Шерлок? Нет. Не-е-е-е-ет. Я твой должник. Так что мы доведем это до конца.

– Еще не поздно остановиться.

Я взял его руку. Его пальцы дрогнули в моих, будто пытаясь высвободится, но я сжал изо всех сил.

– Посмотри на меня, посмотри внимательно. Я уже не могу. Он победил. Он победил нас обоих.

– Кто? – еле слышно.

– Джим Мориарти.

На секунду повисла тишина.

– Он существует, мы оба знаем. Не как человек, но как идея, образ, слишком мощный, чтобы ему противиться.

– Помешательство.

– Назови это так. Назови это болезнью, отравой, одержимостью, свободой… ты виноват в этом, Шерлок. Я больше ничего не значу, я не могу управлять этим, я не способен… ты… ты сломал меня. Что теперь будешь делать? Как ты исправишь это? Как мы исправим это?

Я шептал еле слышно, чтобы нас не услышали. Шерлок напряженно вглядывался в мое лицо, наши скрепленные руки были зажаты между нашими телами.

– Его не остановить. Он будет и дальше… дальше… ему скучно, для него нет запретов, и никогда не бывает достаточно… убей его, Шерлок. Убей, пока можешь.

Я задохнулся словами, которые должен был произнести.

– Убей нас обоих.

Он медленно сомкнул ресницы. Его пальцы дрогнули в моей руке, а потом расслабились. Его пульс участился на пару секунд, а потом снова вернулся к монотонной, размеренной дроби, словно капающая вода из старого крана.

Шерлок открыл глаза.

– Я не верю тебе.

– Но почти попался, да?

– Нет.

– Это было талантливо, правда? И ты почти поверил.

– Снайперы.

– Правила тебе известны: прыгнешь с крыши – стрельбы не будет.

– Проблема в том, что мы с тобой похожи.

– В самом деле?

– Хотим казаться значительней. Интересней, чем мы есть. Никчемные актеры.

– Обзываться не обязательно!

– Ты и я. Мы оба. Слишком обычные, слишком серые. Мы неудачники. И если… когда меня не станет, найдется кто-то другой. Кто-то, кто увидит тебя насквозь, за всеми этими ужимками и гримасами. Увидит, кто ты на самом деле. А потом отвернется в отвращении. Потому что ты – ничтожество, Ричард Брук. Ты ничтожество.

– Да.

Я сглотнул. Сунул руку в карман.

– Да, я знаю.

Пистолет зацепился за подкладку, ладонь прилипла к рукоятке. Горло сжалось, солнце вспыхнуло у Шерлока за спиной, ослепило, стерло его лицо своим сиянием.

– Я это знаю, мой сладкий.

Я сунул дуло в рот и надавил курок.

***

Смерть – обязательное условие для создания чего-то стоящего. Если говорить об искусстве. Вспомните все эти полотна; свинец и ртуть, замешанные в старые краски. Отравленные художники, усохшие в своих гробах. Обессмерченные табличкой в музее.

Вспомните все эти истории. Оглохшие, ослепшие, едва живые композиторы. Отчаянно молотят по клавишам, пытаясь пробиться сквозь белый шум столетий: сюда, к вам, в кабинет музыки средней школы. В конечном итоге все их мелодии звучат как реквием; реквием по себе, жертвоприношение нотному стану.

Чахоточные поэты, выхаркивающие строфы между приступами, прекрасные, истаявшие, сладкие мальчики с непокорными волосами. Актеры, падающие под занавес замертво. Танцоры, музыканты, писатели, фотографы – ряды мертвых душ, статисты в вечности.

Любой стоящий фильм. Там ведь кто-нибудь умирает, обязательно должен умирать.

Иначе вы и смотреть не станете.

Ну так смотрите. Смотрите.

Вид сверху: мое тело на крыше. Мое лицо чуть повернуто набок, на нем застыла улыбка. Рот приоткрыт. У меня красивые белые зубы. Мои глаза не моргают. Руки раскинуты в стороны, в правой зажат пистолет. Кровь из-под моего затылка медленно растекается в стороны, лужа растет, пока не заполняет весь кадр.

Затемнение.

Вы слышите тяжелое дыхание. Что-то, похожее на короткий стон. Шорох шагов, снова стон. Это Шерлок. Отворачивается, кружится на месте, мечется по крыше.

До чего трудно не засмеяться.

Теперь вы слышите мой голос; к нему прицеплено эхо, символ ретроспективности происходящего. Старый прием.

– Жаль, что я не представил вас лично. Но я рассказывал ему о тебе. О моем личном снайпере. Упоминал раз или два. Не беспокойся, я придумал для тебя псевдоним. Моран.

– Моран.

– Что-то не так, пупсик? Тебе не нравится?

– Мы обсудим это потом. А теперь не вертись, мне надо закрепить эту хренотень как следует.

Не стоит раскрывать вам все карты, но я все-таки это сделаю. Хочу, чтобы вы знали все до конца.

Себастьян долго поправлял мне волосы, чтобы лежали естественно. Ремешок был совсем тонкий. Я отвалил за эту «хренотень» кучу денег. Заказал по интернету. Никаких зеркал и дыма - новые технологии в киноиндустрии.

Капсула крепилась на затылке, под волосами. Капсула с алой субстанцией. Пульт шел в комплекте. Совсем крошечный, я переживал, что Себастьян раздавит его своей лапищей. Но он не раздавил. Сделал все, как нужно. Не пропустил момент – внимательно следил за спектаклем, как я и велел.

Если вам интересно, что это за ощущения, то я бы так сказал: похоже на удар током. Не слишком сильный, но болезненный. Даже кожа на голове задергалась. И волосы все перепачкались, когда капсула взорвалась. Можно было и не страховать себя пультом: я упал на спину и раздавил бы капсулу в любом случае, но это выглядело бы неестественно. Не хотелось разочаровать такого придирчивого зрителя, как Шерлок. Я почти надеялся, что он послушает мое дыхание. Опустится на колени рядом, чтобы прощупать пульс. Быть может, уронит пару-другую слезинок, поцелует мои застывшие губы… я жевал мятную жвачку перед его появлением. Хотел подготовиться, просто на всякий случай.

Гадкий, бессердечный Шерлок.

Я умер на его глазах, по его вине, сжимая его руку… и что он сделал, стоило мне испустить дух? Позвонил своему дружку. Шмыгал носом в трубку, говорил дрожащим голоском: «Это правда, я фальшивка», как мило, Шерлок. Как трогательно. Лучшее время для исповеди. Подходящий момент, чтобы попрощаться.

«Люди ведь так поступают?»

Никто не прыгает с крыш из-за таких глупостей. Снайперы? Серьезно? Да кто в это поверит. Уж точно не Шерлок, он не дурак. Я был уверен, что этого не случится, что он не прыгнет. Я не видел его, но знал, что он шагнул на парапет.

Я не видел его, только слышал. Как униженно он звучал. Как сбивчиво. Его голос срывался, дыхание было слишком частым.

«Не отводи от меня взгляд»

Я видел перед собой только белое лондонское небо. Провисающее, как полотно. Как пустой экран.

Мне было так смешно, Шерлок, что я чуть не умер. Так и подмывало сесть, стереть кровь с шеи и сказать: «ШУТКА-А-А-А!». Едва сдержался. Я улыбался во все лицо, но ты не смотрел на меня, ты не видел.

«Прощай, Джон»

Никогда не видел.

Там, внизу, закричали. Здесь было тихо, но там, внизу, расшумелись люди. Они всегда шумят, когда фильм окончен. Шуршат пакетами, роняют свои телефоны, шаркают по проходу, толкаясь, переговариваясь. Уходят, оставляя мусор на сидении. Оставляя белый экран.

Я сел. Голова кружилась, затылок болел, будто из меня и вправду вышибло мозг. Волосы склеились, за шиворот текло липкое. Я встал на четвереньки, медленно поднялся на ноги. Так пусто и тихо. Здесь было так пусто и тихо. Я подошел к краю и посмотрел вниз.

Там он и лежал. Вокруг него уже собрались люди. Маленькие фигурки, и он тоже маленький, как мертвый ребенок. Снова он был в центре внимания. Никто не заметил меня. Никто не смотрел наверх.

А мне все казалось, сейчас он сядет и запрокинет голову. Здорово всех провел, Шерлок. Отличный трюк, но я ни на секунду не поверил. Неа. Я знал, что ты улыбаешься. Не видел, но точно знал. И вот сейчас уже можно – сейчас ты поднимешься, непобедимый и бессмертный Шерлок Холмс.

Я все ждал, стоя на краю крыши.

А потом его унесли.