Chapter Text
— Кто у тебя идеал женщины?
— Ты.
— Вот если я приду и скажу: «Выеби меня, Коль»?
— Тебя — выебу.
Коля открывает дверь.
— Ну, — говорит он. — Выебал бы?
По правде сказать, Дима дальше этой фразы не придумал, потому что даже наедине с собой ему страшно думать, что было бы, если бы Коля ответил да. Но он никогда не ответит, потому что все его ужимки и заверения, мол: «Ой, я бедный, никто не хочет заниматься со мной сексом» — это же еда для бедных, игра на публику. И Диму иногда прошивает морозной, колкой яростью. Ничего Андреев не сделает, потому что даже если хочет, просто боится. Боится и не верит никому вокруг, и Коваля это бесит, что пиздец.
— Проходи, готовь очко, я пока чайник поставлю.
Они дружат, дружили уже столько лет, и каким-то образом Дима раз за разом оказывается недостоин правды. Доверия. Он делится самым личным, самым наболевшим, и всё это, чтобы обнаружить, что слова Коли в ответ — правда, но правда обезличенная, переработанная, перезаписанная так, что от самого Коли там ничего не осталось.
Они садятся в Колиной комнате, и Дима уходит наливать чай. Коля открыл дверь, и это, кажется, максимум его активности на сегодня.
Дима иногда думает, был ли Коля вообще хоть когда-то. Был ли в нём настоящий, искренний мальчик, который не пытался отойти от себя, отстраниться, а просто, ну. Жизнь жил. Который не хотел бы так отчаянно стать кем-то другим, что совсем потерял себя.
Коля не спрашивает, зачем Дима пришёл к нему. Дима не говорит. Он не придумал дальше первой фразы и думать не хочет. Пусть Коля думает, раз ему так нравится.
А Коля любит думать, просто-таки обожает. Ковалю иногда кажется, что думать — это тоже такой вид эскапизма, специально для Коли придуманный. Будто то, что ты «мыслитель», тебя оправдывает в глазах самого себя.
Коля не пьёт сейчас. Дима не пьёт. Они глотают приятный жасминовый чай и не смотрят друг на друга. Диме кажется, что Коля играет в игру «кто кого пересидит» со всем понятным результатом. Это бесит. Ещё немного бесит, что Дима не знает, играет ли Коля во что-то.
Возможно, он самый что ни на есть настоящий мальчик. Но Дима не верит, потому что тогда сукой выходит он, причём безотносительной и бесповоротной. Ещё и тупой. Неприятно.
— По чему загоняешься? — Коля нарушает тишину, и голос у него нарочито повседневный. Со специфической Колиной щепоткой ненавязчивого любопытства, которую он добавляет во все свои фразы. Только фраза бухаровская. Раньше Коля «загоняться» не говорил, он сказал бы: «По чему тревожишься» или «О чём страдаешь», и Диме немного плохо оттого, что он знает все эти маленькие вещи.
— Да вот, решил в глаза твои бесстыдные посмотреть, затворник ты ебаный. Как живёшь, не подох ли тут ещё от стыда за себя и мир вокруг, — вылетает из Димы, и тот и сам морщится. Ходить злым по гостям — плохая идея.
— А-а-а, — тянет Коля. — Посраться пришёл? Не договорили, думаешь?
— Не договорили, — качает головой Коваль. — А как будто и нечего тебе сказать.
— Ну конечно, когда словарный запас маленький, слова имеют тенденцию заканчиваться, Дим.
— Ой, иди ты.
Они погружаются в молчание на пару секунд. Коля смотрит в окно, а Дима смотрит на Колины руки и совсем немножко на самого Колю.
Он иногда думает, как тяжело, наверное, было Колиным барышням — он никогда ни с одной из них не общался. Как они терпели постоянный уход от правды, вечное передразнивание, ненастоящесть всего? Дима всегда думал, даже, скорее, надеялся, что с женщинами Коля ведёт себя не так, как с мужчинами, или не так, как с ним, по меньшей мере.
— Так что сказать-то хотел?
— Ничего не хотел.
— Так и хули сидишь здесь тогда?
Молчание.
— Так ебаться будем или нет?
На Диму накатывает волна отчаяния. Хорошее предложение, Коль, думает он, да если б это поправило дело. Ты ж мне, сука расписная, всё равно себя не доверишь, хоть я тебе тысячу раз дам. Примерно так он Коле и говорит, только опускает «тысячу раз дам» и добавляет в конце душевное: «Блядь. Довёл». Коля чешет щёку и говорит, что попробовать никому не мешало.
— Ну давай, еби тогда, — отвечает ему Дима и думает, что на следующем подкасте Вовы с Андреевым ему, наверное, пиздец. Коля сейчас, конечно, даст заднюю, но сучиться потом будет всю жизнь.
Коля, конечно, даёт заднюю.
— Ты слишком дорогая шлюха, Коваль, ты ебёшься только по любви.
— Думаешь, я люблю каждого, у кого сосу члены? — хмыкает Дима, потому что, ну. Смешно. Они всё-таки все тут комики.
— Не знаю, ты мне скажи.
Дима вспоминает, как пару лет назад плакал тут, в этой квартире, потому что жизнь была к нему неблагосклонна, а Коля утешал его в своей немножко странной манере, когда одновременно вводишь человека в клиническую депрессию и даришь опиумное чувство успокоения. Он думает, что многое отдал бы за то, чтобы снова стать тем человеком, который, когда тяжело, может пойти плакать к Коле. Потому что с Колей ну, непросто, но спокойно. Даже сейчас, когда он его временами ненавидит и постоянно чувствует ледяное кипение внутри, рядом с Колей он будто увязает в янтаре и остаётся навсегда таким: несчастным, непонимающим, но статичным. Сам Коля, конечно, думает, что Дима приходит к нему смотреть на человека, у которого всё ещё хуже, и этим поднимает себе настроение, но Коля — ублюдина самомнительная и слишком много о себе думает.
Дышать из-за ностальгии получается тяжело. Разговор не клеится. Коля предлагает сигарету, и Дима ухватывается за шанс занять чем-то руки.
Раньше нам всегда было о чём поговорить, думает Коваль тоскливо. Только это неправда, потому что много вечеров они проводили вот так вот, молча смотря в стены поверх друг друга: Дима — чтобы не идти домой, Коля — а чёрт его знает, зачем оно было Коле. Может, ему было без разницы, на что смотреть: на Коваля или на обои.
Тейк про сосание членов всё ещё висит в воздухе, но даже Коля уже решается сменить тему.
— Как твоё времяпровождение с молодыми скейтерами? — Дима улыбается даже. Андреев и так по образу жизни мало отличается от комнатного растения, а когда такие вот вещи говорит — полное ощущение, что у них разница не три года, а все тридцать пять.
— Весьма неплохо. Съездили с Арианой в Казань, с Сашей тут на этой неделе выступаем. Как твоё ничего?
— Ну зачем же так грубо, — тянет Коля. — Может, я веду богатую клубную жизнь.
— А ты ведёшь?
— Нет. Но иногда я смотрю видео про хаски и представляю себя большим землевладельцем на Аляске.
— Коля, а ты знаешь, что если часто представлять какие-то вещи, можно впасть в клиническую депрессию и перестать выходить из дома?
— Дим, а ты знаешь, что если просить на бухароге читать фанфики про тебя с Сашей Ни, то все очень быстро поймут, что ты пидор?
Дима устало выдыхает и даже немного переводит взгляд с Коли на потолок, потому что потолок белый, с трещиной, а Коля смотрит на него этой своей странной улыбкой, которой он всегда улыбается, чтобы было непонятно, что Коля о тебе думает. Но ещё Коля заламывает брови, и вместе с этими грустными щенячьими глазами его улыбка создаёт какой-то образ из бюджетного испанского ужастика, даром что маньяки из фильмов ужасов обычно не обзывают тебя пидором, пока ты не сойдёшь с ума.
Хотя хороший был бы ужастик, думает Дима: полный метр того, как за патлатым главным героем гоняется (неплохо бы, чтобы на реактивном ранце) маньячный Коля Андреев и называет его пидором. Артхаус, конечно, но что сейчас не.
Дима устал, устал сильно и безрассудно, и он думает, что пришёл сейчас к Коле не для того чтобы слушать эти неловкие диалоги и старые мысли, только это немного ложь, потому что как раз за этим Дима и пришёл. Это их вариант нормального, и он не нравится Диме, и он не знает, что об этом думает Коля, но они привыкли быть… такими. Просто как будто раньше было немного проще: то ли Коля нападал меньше, то ли Дима спокойнее относился, и чёрт возьми!
— Почему мы в последнее время не говорим нормально? — спрашивает он.
У Коли тут же находится пустой, пустой ответ:
— Потому что ты не хочешь разговаривать со мной, Дим. Ты когда в последний раз со мной общался?
— Так я бы с тобой хоть каждый день общался, если бы ты не называл меня пидором через слово, — Дима чувствует подступающую к горлу агрессию, больше уже не ту спокойную и холодноватую, с которой пришёл к Коле домой. Не-е-ет, за двадцать минут разговора Коля успел вывести его из себя.
— А кто сказал, что дружить со мной легко? — быстро парировал Коля. — Ты как будто девица, которая мне дала на первом свидании, а потом удивляется, что мы не у алтаря стоим. Давно же знаешь меня, Дим.
Вместе с агрессией на Диму накатывает тревожность, и становится тошно. Он чувствует себя где-то на той тонкой грани, когда одновременно хочется разъебать стену кулаком и пойти плакать в туалете, и чтобы тебя никто-никто не трогал. Вот поэтому, думает Дима, я с тобой и не общаюсь, ебло ты ослиное, двадцать минут разговора, и я уже не вывожу.
Это накопительный эффект, думает он. Я тебя как вижу, Коля, у меня уже реакция «бей или беги» включается.
— Да с тобой ебать как тяжело дружить, Коля, — Дима уже не может сдерживать злость в себе. — А знаешь, блядь, почему? Да ты же дружить не хочешь, ты хочешь, чтобы все слушали твою хуйню эту, в которой от правды только ничего. А как только кто-то ближе к тебе подойти пытается, ты тут же заднюю даёшь. Проблема не в шутках про пидоров, а в том, что наши разговоры стали только шутками про пидоров. Мы хоть о чём-то поговорили сегодня? А до того? И самое, блядь, бесячее, что я не понимаю, что изменилось? Что? У меня другие друзья появились, или я жизнь свою осознавать начал? Так я хочу нормально жить, Коль, и тебе того же советую. Еблан ты вонючий. Блядь. Выбесил, не могу.
От сказанного на одном дыхании в лёгких заканчивается воздух. Дима тяжело осел, упёрся руками в стол, опустил голову и задышал (отклоняться на Колиных стульях всегда было опасно — как знать, что может случиться). Воздух вроде свободно заходил в лёгкие, и было совсем не больно — значит, панической атаки не ожидалось.
— А, то есть, тейк про девицу ты решил проигнорировать? — непринуждённо заметил Коля, и Диме опять захотелось пиздануть. Только не по стене, а по чьему-то ебалу.
— Ты всю жизнь будешь от нормального разговора бегать? — сдавленно цедит Дима.
— Да какой там нормальный разговор, Дим, всё же понятно: я страдаю от неразделённой пидорской любви к тебе и ревную тебя к Саше Ни. Ты что, это пропустил, когда вы с Арианой фанфики читали?
Дима вдыхает глубоко.
— Как же ты, Коля, заебал, ты не можешь хоть раз говорить серьёзно?
— Если я буду говорить серьёзно, я буду в глазах людей выглядеть ещё более жалким говном, чем есть на самом деле.
— Так я и так знаю, какое ты жалкое говно, Коль. Много лет знаю, и всё равно люблю тебя, пидараса. Ты со мной зачем это делаешь?
— Чтобы сохранять интригу в отношениях, конечно.
— Да у нас с такой интригой нет никаких отношений! Нет, и не будет, пока ты не начнёшь хоть изредка говорить нормально.
— Начал бы я говорить нормально, ты бы давно уже от меня сбежал. И вообще, что такое нормально, Дим? Вот ты если знаешь, ты мне скажи.
Дима ощущает себя уже в том состоянии духа, когда как будто бы непонятно, насколько в тебе кипит ярость, а насколько ты превратился в мерзкую прогоревшую кастрюлю с пельменями, по ошибке оставленную на плите на пару часов. Он любит и боится этого состояния, потому что обычно именно в такие моменты ему приходят на ум слова: не всегда правильные, корректные, но зато искренние. При всём том, что каждый комик по умолчанию разговаривать любит и умеет, а Дима за неимением другого выбора ещё и умеет разговаривать о своих проблемах (или хотя бы старается), красивые слова и вообще слова в их отношениях — прерогатива Коли. Обычно это он был тем, кто, выслушав полчаса ковалевского нытья, раскладывал его мнения по полочкам (пусть и по каким-то своим), а потом гладил его по коленке и говорил, что его проблемы — это не преграда для жизни. Он, по крайней мере, молод, красив и может самостоятельно передвигаться на длинные дистанции. Они пили какое-то кошмарное пиво, и Дима чувствовал иррациональное, апатичное спокойствие, а иногда даже лёгкую эйфорию. Его психотерапевтка говорила, что это плохое чувство (они никогда не говорили о Коле, но Дима иногда описывал свои эмоции после таких вот посиделок). Но общение с Колей было как будто лёгкий наркотик, в том плане, что половина удовольствия была галимым самообманом. И всё же это были те ощущения, которых Дима никогда и ни с кем не испытывал. Совершенно неромантические переживания: Дима знал, как это у него бывало с девушками, и ни с одной он не испытывал этого сладко-тяжёлого чувства где-то ближе к низу души.
И он сидит, и думает, и не понимает, как облечь все эти чувства в слова, Дима чувствует себя таким же беспомощным, как новорождённый котёнок, как слепая бабушка на московских дорогах, как… блядь! «Мне с тобой одновременно и приятно, и больно, и я не понимаю, чего ты от меня хочешь, и никогда не понимал, на самом деле, а сейчас понимаю ещё меньше, но я устал и хочу от тебя искренности, пусть и даже скучной, пошлой и плохой, потому что не понимать — больно. И я пришёл с этим ужасным заходом, ни на что не надеясь, но почему-то всё равно разочарован». Можно ли сказать так Коле? Дима не уверен. Ярость перекипает, не оставив никаких мыслей.
Он не знает, как выглядит со стороны, но чувствует, как у него дёргается губа, и, видимо, Коле тоже очевидно, что что-то не так, потому что он серьёзнеет немного, и Диме тяжело, потому что он не знает, что значит это выражение лица: научный интерес или сочувствие. В мире Коли Андреева это как будто сливается в одно и то же, а в мире Димы Коваля уже давно не было ничего понятного.
— Дим, а может, нам правда поебаться? Как ты думаешь, может кто-то из нас что-то в конце концов поймёт?
Дима рассматривает это как пальмовую ветку и берётся за неё, но не без опаски. Негромко смеётся.
— Так ты и так всё понимаешь, ты просто ссыкло трусливое, Коль. Всё понимаешь, но говорить не можешь, да?
— Да нет, — отвечает Коля, и что-то ненаигранно-грустное проглядывает в нём на секунду. — Я думаю, нам обоим есть о чём подумать.
И если Дима всегда плохо подбирал слова, когда надо было говорить о чувствах, то Коле никогда не удавалась инициатива. И Дима видит: впервые за вечер, впервые за последние несколько лет, как Коля старается. Он решает попытаться в ответ.
— Я никогда не хотел бы, чтобы ты перестал быть в моей жизни, Коля. Даже в виде такого неискреннего говнюка, каковым ты являешься. Но это, не поверишь, ебать тяжело, и я практически совершенно уверен, что какой бы хуесос не таился в глубинах твоей искренности, он мне понравится не меньше, чем тот Коля, которого я знаю. Вряд ли ты можешь что-то сказать или сделать, что прямо-таки шокирует после всех этих лет с тобой.
Коля улыбается, и ненаигранно-грустное в нём проступает чётче. У Димы щемит сердце, и он смиряется с тем, что от такого, видимо, не лечатся.
— Общаться со мной будешь? Даже если я серьёзно предложу поебаться?
У Димы в сердце какой-то ебучий поршень, который будто бы впервые двигается под этим всем давлением. И вдруг оказывается, что как-то так оно и должно было работать всё время: вверх-вниз, с остановкой в мёртвой зоне на пару секунд.
Дима отвечает:
— А ты думаешь, я что делал последние часы? Но сначала, всё-таки, хотелось бы цветов немного. Я человек неветреный и романтичный, а ты, Коля, уж отыграй джентльмена, если так любишь притворяться.
Коля смотрит нежно-нежно, только опустив глаза, и Дима обязательно пропустил бы эту эмоцию, если бы не вглядывался в него так пристально. Поршень в сердце на секунду застывает на мёртвой зоне.
— Знаешь, Дима, мне даже самому интересно, есть ли в глубине меня настоящий джентльмен.
Они пересаживаются на Колину кровать, ставят на тумбочку чай, и Коля включает документалку про выдр. Но Дима может без зазрения совести сказать, что он ни кадра оттуда не помнит, потому что впервые за долгое-долгое время ему становится легко, практически по-майски спокойно, и он пытается насладиться этим чувством, пусть пока ему не доверяет. Он сворачивается в клубок у Колиного бока и по одному его сдавленному смешку понимает, что тот явно сейчас его, Диму, сравнивает с каким-то животным. Ну или просто думает какие-то мерзкие мысли о скейтерах и пидарасах. Диме неинтересно узнавать, он на сегодня всё, что надо, уже у Коли узнал.