Work Text:
Весь вечер Тянь ловит вьетнамские флешбеки.
Так и хочется ненароком спросить, какое сейчас время. Время, где Гуаньшань снова ненавидит его?
Что случилось, что его вдруг откатило назад к злости и ярости? Напряжению до лихорадочной дрожи, связанного с конкретным человеком. С ним, с Тянем собственной персоной.
Именно оно, наэлектризованное напряжение, не так давно отбивающее соображалку им обоим. Оно, с треском бегущее по их нервам, пляшущее в глазах искрами - у одного до поры до времени веселыми, у другого - сразу пожароопасными, заставляло их необдуманно кидаться ближе. Наматывать на кулаки одежду друг друга, хватая за грудки. Подтаскивать к себе вплотную. Скалиться, тяжело дыша, а на деле - вдыхая запах друг друга про запас, - черт, если бы это было возможно. Выёбисто и пошло подшучивать, откровенно палясь. Не тупые же они были, хоть и те еще дебилы. Посылать с почти искренней ненавистью, чуть не отхватывая друг другу зубами носы, не замечая за собой того, что залипают при этом на обветренные алые губы.
Все это вуалировало в первую очередь для них самих то очевидное, творившееся с ними.
Все это они проходили немыслимо долго. Осторожно преодолевали собственные внутренние преграды, преисполняясь, мать вашу так, в своем познании о том, настолько они могут быть нежны, грубы. Узнавая, настолько хватает выдержки, чтобы не выслать снова нахуй. Выдержки, чтобы оставаться суровым и неприступным, когда хочется расплыться в сопливой улыбке от того, как сладко в груди; выдержки, чтобы стерпеть боль или сдержать стон.
А теперь, что, вечер воспоминаний?
Шань, зависнув у окна, пьет воду, пытаясь отдышаться от бега наперегонки с лифтом, когда упрямо отказался ехать в нем с Хэ, - рванул своим ходом по лестнице.
Стоит теперь как тревожно гудящая трансформаторная будка посреди стрекочущего кузнечиками поля в летний полдень - такая же опасная притягательная хрень, где тебе обязательно оторвет к херам руки.
Только ржавой жестяной таблички ему не хватает: "Осторожно, высокое напряжение".
О да... Умственное - пытаясь понять, в чем же провинился, и сексуальное - как-то нужно удержаться и не опуститься на колени, не облапать его всего такого на взводе, стаскивая тугую резинку пониже на бедра и облизывая отпечатавшийся на пояснице след от нее. Удержаться, и не поцеловать открытые участки ног между высокими гольфами и шортами.
Пиздец, кто же знал, что то, что он бездумно напялит с утра, будет выглядеть так горячо...
Тянь незаметно приближается. Не трогает, знает, что острый локоть тут же прилетит поддых, но тепло его ладони, замершей между локтевым суставом и рукавом его, Тяня, темно-синей футболки, которую Рыжий сегодня надел, так и вынуждает его самого сократить это ничтожное расстояние в пару сантиметров.
- Ну чего ты так злишься? - он целует солоноватую раскаленную кожу на шее рядом с ежиком рыжих волос. Облизывает соль с губ и влажно прижимается приоткрытым ртом вновь чуть ниже, скользя языком.
Мо задерживает дыхание и терпит. Он не поддастся на все эти штучки. Не сейчас.
- Я все вижу, Рыж, - тихонько шепчет ему Тянь. - У тебя шерсть дыбом... - улыбается он и невесомо проводит кончиком пальца вверх к плечу по гусиной коже и вставшему тонкому пушку на ней.
Шань шарахается от него как ошпаренный:
- Не трогай, блять, меня!
- Воу, воу... горячий парень, - Тянь раскидывает руки в стороны, чтобы если что - поймать. Не воспринимает всерьез этот выпад, плотоядно ухмыляясь.
Ты решил поиграть? Ну давай. Поиграем.
- Намекни хоть чем-то, дай подсказку своему тугодуму, смилуйся, - голос у Тяня бархатный. Забирается под кожу, сбивая с мысли, путая принятые решения. - Хочешь, я попрошу? Хорошо попрошу... Я умею, ты знаешь.
Двигается он тоже мягко, вроде как не подходит ближе, а по дуге вбок, как в клетке с дикошарым манулом - руки к нему так сами и тянутся, хоть и известно, насколько эта куча меха хорошенькая, настолько же и агрессивная.
Вот тут-то всегда и приходит Рыжему конец.
Оказавшись загнанным в угол, опытным путем он выяснил, что нет ничего слаще, ничего, что возбуждало бы сильнее, чем сдаться этим жадным рукам, что будут ласкать его почти неласково, голодно.
Но сегодня Рыжий поступит иначе - твердо шагнет навстречу. Только шаг этот будет не создания, подыхающего от нежности, желающего быть пойманным, поставленным перед фактом невозможности выбора, а того, кто кинется сам, чтобы присвоить и обладать. Нажать на каждую чувствительную точку и забрать себе все, что может получить.
- Вечно всех ты лапаешь, - недобро сузив коньячные глаза, произносит Рыжий. Негодование в нем затихает и появляется нечто такое, от чего у Хэ пробегает дрожь предвкушения, заставляя его облизнуть губы. - Со всеми ты тискаешься...
Тянь почти задыхается от восторга, отступает назад, чтобы разглядеть его получше. Чтобы смотреть подольше. На него вот такого умерившего в себе импульсивность, не растрачивая энергию попусту на нервозность и крик, накапливая ее для того, чтобы еще чуть-чуть - и Тяню досталось по самое небалуйся.
- Не можешь без прикосновений, да? - продолжает Рыжий. Смотрит пристально, мягко ступая в его сторону.
- Ох, малыш...
Шань знает его уже наизусть. То, как Тянь хочет дотянуться до гневного лица, тронуть длинные выгоревшие ресницы и ровный нос, прижать ладонь к горячей шее, зарываясь пальцами в волосы на затылке. Так сильно хочет, что кости его начинает ломить.
- Даже не вздумай сейчас тянуть ко мне свои лапы, понял? Ты достаточно сегодня наобжимался со всеми. На много дней вперед.
И Тянь вдруг на самом деле понимает.
Пока они все толпились в коридоре, уходя из гостей, девчонки из их общих знакомых, прихорашиваясь перед выходом, будучи в легком подпитии, когда только все дико весело - не более, прихорошили и оказавшегося неподалеку Шаня. Было удивительно, что тот дался им в руки и разрешил воплотить свою прихоть - нарисовать ему дерзкие стрелки. Теперь Тянь понимает почему. В отместку за бесконечные объятия и танцы со всеми подряд.
Что было таким естественным для одного, второму было невыносимо до бешенства.
Ты ж моя мстительная злючка.
- Шань, - на выдохе зовет он того, кто прячется за ощетинившимся, жаждущим драки хулиганом. А он там - точно. Тот самый, громкий, отзывчивый, покупающийся на любую уловку, - Ты ревнуешь.
- С хуя бы? - смаргивает прозрачными глазами Гуаньшань, не переставая надвигаться как туча. Он не покажет, как быстро его раскусили.
- Ты ревнуешь... - тихо и с наслаждением повторяет Тянь, будто это нечто сокровенное.
Откровение. Прямо сейчас происходит откровение, и он настолько поглощен этим восхитительным чувством, что, продолжая пятиться, не замечает, когда успел таким образом дойти до кровати. Но он тут не случайно, его загоняли сюда специально. смекнув это, Тянь, продолжая хитро ухмыляться, садится на матрас с краю, так, чтобы удобнее было обнять одного упрямца, когда подойдет, обязательно подойдет, вставая между его колен, широко расставленных именно для этого.
- Иди ко мне, - протягивает руки, заманивая в свои объятия. - Скорее.
Шань и правда оказывается рядом, но с такой силой толкает Хэ в плечо, что тот падает назад, успев, правда, опереться на локоть.
- Захотелось грубости, малыш? - Тянь немного сбит столку, но, блять, Рыжий, кажется, не собирается прекращать, действует только резче, и не то чтобы это не нравилось... Все совсем как в не очень старые и не очень добрые времена, когда они сами не понимали, что сейчас будет происходить - мордобой или взаимодрочка?
Шань в один прыжок оказывается сверху, давит всем весом на бедра, до боли стискивая коленями.
- Заткнись и слушай сюда, - голос его вибрирует от плохо сдерживаемой ярости, когда он тащит Тяня за ворот к себе, неосторожно царапнув ему шею. - Только посмей тронуть меня. Ебало тебе разобью, усёк?
Тянь замирает, отмечая, что еще секунда - и ладони легли бы на его талию, чтобы чуть удобнее сместить тяжелого Рыжего со своего паха, но так, чтобы продолжать чувствовать давление. Кивает, дыша исходящим от него легким запахом:
- Как прикажешь... - смотрит искоса, но ему хорошо видно, как мечется взгляд Гуаньшаня.
Рыжий вдавливает его в постель.
- Лежи смирно, - щеки его берутся пятнами, будто хлестнули по лицу. - Вот так, - медленно разжимает кулаки, выпуская из них измятую ткань, но тут же цепляет ее за подол и дергает вверх.
- Снимай.
Закусив губу, чтобы не улыбаться, Тянь подчиняется, легко принимая правила. Но откинув шмотку, руки снова непроизвольно поднимаются - прижать к себе. Погладить. Опрокинуть. Подмять под себя и зацеловать.
Силуэт сидящего на нем Рыжего так четко выделяется фоне большого окна за которым густые холодные сумерки цветом точно как его футболка, темно-синие. А он и не заметил как совсем стемнело, ничего не заметил кроме психованного Шаня, и ему так жарко. Горячо. Он сжал бы сейчас эти напряженные бедра, чтобы перестал так болезненно давить ему на член, подался бы вверх, чтобы самому потереться о задницу, что так и выпрашивает наказания...
- Я бы связал тебе руки, но мне лень идти и что-то для этого искать. Поэтому просто терпи.
И так, действительно, гораздо сложнее. Когда не ограничен в движении, а вынужден сдерживаться сам, осознанно.
Руки отчаянно некуда девать, поэтому Тянь вытягивает их над головой, сгребая в кулаки белый мягкий плед, впиваясь в него пальцам, будто в воздушный зефир, пока Шань рывком сдергивает с себя футболку, избавляется от шорт, оставаясь в высоких черных гольфах и оранжевых боксерах.
Такой, блять, охуенный.
- А ты знаешь толк в пытках, малыш.
- Заткнись.
Темная улыбка, которая не скрывает желания мести за все это, расцветает незамедлительно, но Хэ тяжело переводит дыхание, приподнимаясь, чтобы Рыжему проще было снять с него джинсы.
Пуговица чуть не отлетает от рывка, ширинка расходится в стороны с такой силой, что в ней, кажется, заклинивает замок.
- Осторожнее, там же самое нежное, - он знает его таким: нетерпеливым и резким, порывистым, но подобные действия начинают уже всерьез настораживать, будто в следующую секунду ему на самом деле прилетит по роже.
- Захлопнись, я сказал, - без всяких шуток, совсем не играючи, Шань хватает его за подбородок и рычит эти слова, почти касаясь его губ своими.
- Даже не поцелуешь меня? - прихватить бы эти злые губы, чтобы немного сбавить обороты, вовлечь в медленный развязный поцелуй, что поменяет ярость на похоть, но Гуаньшань уворачивается.
- Нет, - и, грубо оттолкнув, выпрямляется, снова обжигая раскаленной гладкой кожей, притираясь плотнее.
В руке у него добытая из-за подушки смазка, у которой теперь там личное место, с тех пор, как она была там однажды забыта.
Отбросив ее пока в сторону на одеяло, Шань гладит себя ладонями. По шее, по груди, ведет по крепкому плоскому животу... Гладит не показушно, а будто наедине с собой, будто ему это просто необходимо, чтобы восполнить потребность в чужих прикосновениях, которые под запретом его личным повелением. Оттянув резинку боксеров, приспускает ее, доставая давно вставший член. И только теперь смотрит на Тяня пристально.
Ну, как тебе? Как ощущения?
Тяню невыносимо. Не трогать его - настоящее мучение. Потому что нужно ласкать и нежить его, подрочить ему, но он вынужден только смотреть, как Рыжий надрачивает себе сам и следить, как течёт; прикусывать язык от невозможности облизать прозрачные блестящие капли с налившейся головки.
- Шань... - коварная падла, думает Тянь, комкая немеющими пальцами угол подушки. - Ну подвинься выше, пожалуйста. Дай мне его.
- Щас, ага. Отсоси, - тут же кидает в ответ. Сам не понял, наверное, что сказал.
- За этим и прошу, - он пытается сместиться вниз, но хуй там плавал.
- Страдай, - складывает пальцы в общеизвестный жест и просто-таки сует его в лицо Тяню, упираясь кулаком в подбородок.
Не растерявшись, Тянь лижет костяшку, успевает лизнуть и вытянутый средний палец, пока Шань не отдергивает руку.
- Ты же хочешь мой рот, я знаю, - старается, как может.
- Нет, - продолжая неторопливо двигать рукой по своему члену.
- Твоя месть сродни намерению отморозить уши назло маме, - усмехается Тянь. - Я ведь все равно получу свое.
- Размечтался, - припечатывает Шань, быстро снимает с них обоих белье, и вот уже льет смазку на свои пальцы. - Не заткнешься - эти пальцы окажутся в тебе.
- Напугал, - он с намеком вздергивает брови, но в следующий момент не может не застонать - горячая скользкая ладонь быстро проходится вдоль по стояку. - Ох, Шань...
Он знает, что на него смотрят, и знает, что не тронут, как бы ни хотелось. А хочется нестерпимо - у Тяня напряжена каждая мышца, сцеплены зубы, - стискивать, сминать, ласкать на грани с грубостью, дурея от своей жажды и явного согласия Рыжего на все, что бы тот ни творил. Но сейчас ему позволено только трахать взглядом, ведь даже трахать Шань будет сам себя.
Привстав на коленях над Хэ, он медленно проникает в себя пальцами, закрывает глаза, сосредотачиваясь на внутренних ощущениях. Он может и не нежничать, уподобляясь Тяню, когда тот проделывает это с ним, - кайфует от своих пальцев и длинного умелого языка в нем, дожидаясь, пока Рыжий не начнет задыхаться, подаваясь назад, и хвататься за свой член, умоляя, еб твою мать, сука, дать уже ему кончить.
Шань не хочет медлить, когда растягивает себя сам, пару раз разводит пальцы и скользит сразу глубоко, проходится снаружи, добавляя смазки, быстрее, чтобы сесть на член плавно, в одно движение.
- Руки!
Гневно отталкивает ладони, тронувшие его колени - оба они знают, зачем, - чтобы натянуть до самого упора, резко, до стона; и делает что-то такое, от чего Тянь думает, как бы не кончить вот прям сию секунду.
Шань откидывается назад и широко разводит колени, прогибаясь в пояснице, опирается теперь только на руку.
Он полностью открыт и, конечно же, знает, куда устремлён черный жадный взгляд Тяня. Но только приподнимается, почти соскальзывая с члена, шире раздвигая бедра в стороны, не позволяя отвести от себя глаз. Когда внутри остаётся только головка, опускается так же мучительно медленно, делая после несколько интенсивных движений, замирает, прижавшись ягодицами.
- Шань, - шепчет Хэ, не в силах говорить громче. - Позволь прикоснуться... Прошу.
Но Рыжий не слышит его, двигаясь то плавно, то пускаясь вскачь, откинув голову назад, двигает рукой в такт своему ритму.
- Прости меня, - грудную клетку Хэ сейчас разорвет от искренности и невозможности немедленно претворить в жизнь все то, что он желает, как делал всегда.
Подхватить его, будто помогая, поддерживая, гладить голени, обтянутые черной тканью, подтащить к себе за тонкую щиколотку. Придавить, опрокинув, согнуть, чтобы не вырывался. Будет дергаться, но возбуждаться только сильнее, когда Тянь снимет с него один гольф, покрывая ногу поцелуями. И по началу это ничего, можно терпеть, но вот любые прикосновения к подошве - уже нет. Там будто по оголенным нервам, острыми импульсами прямиком в яйца. Но в крепких руках сбегать некуда, будет вздрагивать, но двинуться невозможно, только поджимать пальцы и жмуриться до цветных пятен, срываясь с шумного дыхания на откровенные стоны снова и снова. Влажный язык давит на центр подошвы, проходится вдоль, к ложбинке у пальцев. Он, по переменке с нежными губами, кажется, везде, - кружит и ласкает, и Шань может только рвано дышать и сжиматься весь, стискивая три пальца в себе.
И так будет, как только Тянь решит за Рыжего, что тот уже достаточно отмщен, наигрался.
Перенеся вес тела на другую руку, свободной ладонью Рыжий проходится по упругой яркой головке, размазывая такое количество своей смазки, что ее хватило бы сполна обоим, не добавляя искусственной. Не меняя восхитительной позы, выставляя себя на показ, он двигается больше не останавливаясь, не давая передышки ни себе, ни Тяню, сжимает в кулак мошонку, приподнимая ее и прижимая член к животу, чтобы у Тяня сворачивало последние гайки самоконтроля, видя, как белые скользкие пальцы гладят ниже, надавливают на промежность, сталкиваются со сладко проникающим внутрь членом, пропуская его между средним и безымянным пальцами. Трогает натянутую вокруг него чувствительную кожу, добавляя себе ощущений, которые выгибают его в почти что предоргазменной судороге.
Так хорошо тебе, малыш? А будет еще лучше, погоди только, я тебе покажу...
Цепочка с кольцом прилипла к его влажной покрасневшей коже, капелька пота пробегает по выбритому виску около пробитого собственноручно Хэ уха. Он держится уже на последних неизвестно каких божественных силах, когда Рыжий делает снисхождение, пережимает его ствол у основания, насадившись последний раз - и кончает, теряя, по всей видимости, всяческие ориентиры, забрызгивая жемчужной спермой свою грудь и живот. Рука, что была ему опорой, подгибается.
Тянь успевает подхватить его под спину, рванувшись к нему без промедления, подхватывая под горячие мокрые бедра. Не давая соскользнуть, продолжает движения уже для себя, врываясь в чувствительное тело со всей силой, прогоняет прочь всю ненужную уже выдержку и вину, за которую цеплялся его рассудок до сего момента.
И Рыжий больше не против прикосновений. Обнимает его ногами в гольфах, обхватывает за плечи, прижимая к себе сильнее, позволяя трахать себя быстро, крепко и несдержанно, отзываясь стонами на каждый толчок. Тянь вылизывает его шею, давая волю рукам: гладит везде, где только достает, погибая от любви и благодарности. Впивается, наконец, в губы, всасывая острый на словцо, грязный от вечного мата и ругани язык.
- Кончай, Хэ, - снова приказывает Шань, резко разорвав поцелуй, - давай.
Тянь не оставляет это без ехидства, замирает внутри него, чтобы чувствовал пульсацию, спрашивает, прижимаясь ко влажному рту:
- Уже можно, да? Неужели? - чуть смещается, закидывает правую ногу Шаня себе на плечо, погладив от бедра вверх.
- Сука... А-ах...
- А ты думал, мстить мне так просто сойдет тебе с рук? Такой наивный малыш Шань.
Все это слишком - у Шаня на глазах уже слезы и слизистую жжет пот, попавший в них. Он хочет вытереться запястьем, но Тянь задерживает его руку.
Темно-серые стрелки над светлыми ресницами потеряли былую четкость, легкий перламутр над ними поплыл и распространился на нижние веки. Крошечные блестки теперь везде: и на самих ресницах, и даже на скулах.
- Глаза пиздец блядские у тебя, - говорит ему Тянь, невыносимо желая сказать только одно - как сильно любит его. - Охуеть красивый.
Он заставляет себя выскользнуть из него, хотя страстно желает кончить глубоко внутри, продолжая двигаться после, растягивая кайф. Одно движение - и сперма брызжет на ноги Рыжего, попадает на ткань черных гольфов, на колено, чуть повыше широкой резинки. Пара капель скатывается по паховой складочке в ложбинку между ягодиц.
Рыжий не дышит, на одних ощущениях воспринимая этот момент. Открывает глаза только когда Тянь проводит языком по его дрожащим векам, дочиста вылизывая горько-соленую влагу. Большим пальцем окончательно размазывает подводку, превращая все в пошлые смоки, глядя на которые, еще немного - и встанет снова.
- Найдешь еще повод, за что меня наказать?
- Да хоть тысячу! - Шань не к месту вдруг смущается, пытаясь вывернуться из объятий. - Ебанутый ты придурок!