Work Text:
Сегодня снова тот самый день!
Чонгук прибывает на смену самым первым. Нетерпение снедает его. Сквозь мощную каменную кладку он уже отсюда, снаружи, чувствует «аромат» предстоящей трапезы. Счастье подано, Чонгука ждут.
Вообще быть дементором довольно однообразно. Скучно. Хлопотно.
Дремать посреди персонального нигде, откликаться на внутренний голод или призыв извне, питаться, скитаться по нечистым местам в поисках случайной добычи в компании таких же относительно молодых дементоров, которым не сидится… Ничего стоящего внимания.
Сам же Чонгук довольно популярный дементор, и чужого внимания ему порой чересчур. Желающих пойти с ним в туман множество, но туман Чонгука не интересует. Он хочет стать сильнее и побить все известные дементорам рекорды. На его счету уже есть выпитая досуха человеческая магия — а этим могут похвастаться немногие даже гораздо более опытные дементоры. Если бы его родители были достаточно сильными, чтобы отличать его от других, они бы им гордились.
Возможно, скоро ему представится ещё одна возможность выделиться. Благодаря одному человеку. Тому, кто ждёт его сейчас.
Чонгук надеется, что его нынешний человек совершил нечто по-настоящему ужасное (и не раз!), чтобы их свидания продолжались, и продолжались, и…
Он замечает, что кружится вокруг своей оси, а другие дементоры, из тех, что сегодня не так голодны, испускают в его сторону нечто сродни человеческому недоумению, — и останавливается.
Вряд ли человек Чонгука таков. Слишком много в нём света. Его свет сияет ярко, будто зовёт, приглашает, помогает найти его, как свет факелов помогает людям-охранникам видеть дорогу в темноте. На него Чонгук и летит стремительно и безошибочно каждый раз, опережая других желающих подкрепиться.
Чонгук ни разу не заставал его врасплох, ни разу не приходилось вытягивать из него лакомое, рыться в том, что у людей называется памятью. Так и сейчас.
Он подавляет нетерпение, приправленное голодом, и медленно проходит сквозь прутья решётки. Из других камер уже слышатся крики, хрипы и плач — обычное сопровождение дементоровских трапез — но его человек молчит. Его тепло неподвижно у стены, его свет ровный и мягкий, будто ничего особенного не происходит. Будто Чонгук не страшный.
Чонгук склоняется над ним, окутывает холодом, слышит, как изморось с тихим треском ползёт по каменной кладке. Позволяет отчаянию коснуться чужой открытой кожи, как нетерпеливым пальцам, скользнуть по ней, забраться под одежду, вызывая дрожь. Человек судорожно вдыхает воздух, его свет идёт рябью. А затем выдыхает длинно — и свет разливается по всему телу, создавая вокруг него кокон.
Картинка такая яркая, что режет слепые глаза Чонгука. В ней солнечный зимний день и совсем другой, живой холод. Человек бегает по заваленному снегом двору, уворачиваясь от летящих в него снежков. Там много людей, много шума, все кричат, и визжат, и смеются. Снаряд со свистом пролетает совсем рядом с головой человека, обдав его шею на секунду порывом прохлады. Его маленькое тело такое горячее, что тёплая куртка расстёгнута, а вязаный шарф болтается, размотанный. Человек упруго движется, ныряет к земле, ловко уворачиваясь от очередного удара и одновременно сгребая ладонями обжигающе-холодный снег, чтобы тут же метнуть в кого-то. Он вскидывает руки вверх в победном жесте, когда его таки настигает снежок, заставляя вскрикнуть и пошатнуться. Кто-то сбивает его с ног, наваливается сверху, хохочет в ухо так громко, что человек не слышит ничего больше, только барахтается под чужим весом — и тоже звонко смеётся.
От этой какофонии, от ощущения чужой горячей тяжести, от сметающей всё чистой радости Чонгук невольно вжимает человека в стену сильнее и беззвучно задыхается от его угасающего смеха.
После трапезы Чонгук, как обычно, остаётся ненадолго рядом. Человек будто проваливается в тяжёлый болезненный сон после, скормив дементору ещё одну частичку себя. Чонгук не слышал от других о таком. Они всегда берут чужие светлые воспоминания силой, в этом суть наказания. А его будто бы… кормят с рук? Как этот человек предлагал еду на ладони маленькому зверьку в одном из первых воспоминаний, которые поглотил Чонгук. Но так ведь не бывает?
Чонгук прижимается к стене, как если бы тоже был человеком. Впитывает последние крошки счастья, оставшиеся от его трапезы. Человек рядом в забытьи. Он не мог бы сопротивляться, если бы Чонгук решил сейчас взять больше. Но он не будет. Ни сейчас, никогда. Ему хочется, чтобы его ждали.
Чонгук хочет узнать его глубже. Узнать, сколько ещё угощений тот может для него приготовить — и что останется там, под ними, на самом дне его души, когда закончится свет.
Интересно, будь у человека палочка, смог бы его Патронус противостоять Чонгуку? Были бы ощущения от ударов о щит больнее или приятнее, чем с другими? Иногда Чонгуку хочется встретиться с ним на свободе. Если однажды тот выйдет из этих стен живым, Чонгук найдёт его, чтобы попытаться выпить без остатка. Ему кажется, что их сражение будет пьяняще сладким.
Слыша, как за спинами насытившихся дементоров грузно захлопываются массивные двери тюрьмы (что абсолютно бесполезно в случае, если дементоры решат самовольно вернуться, — но людям так спокойнее), Чонгук думает, что, скорее всего, всё будет иначе. Именно этого Чонгук жаждет и — боится. Это самое странное, что происходило с ним в его недолгой (вероятно) дементоровской жизни. Страх — его суть, то истинное, для чего и зачем он рождён в тумане. Но он боится того дня, когда откуда-то из-за стен тюрьмы придёт приказ о Дозволении. Тогда им вряд ли позволят остаться наедине. Вокруг будут люди и дементоры, чтобы засвидетельствовать исполнение приговора. И тогда, при всех, Чонгук в первый и последний раз поцелует своего человека по-настоящему.