Work Text:
Игорь уже битый час смотрит в толстенную архивную папку с делом. На горизонте его рабочего стола — еще пять или шесть таких же. На горизонте рабочего дня и недели — вникнуть в дела маньяков-насильников из прошлого, чтобы найти хоть одну зацепку для маньяка-насильника в настоящем. Сейчас у него на изучении московский «Фишер», материал по которому ему выслали по спец-запросу.
Протоколы допросов, показания свидетелей, многочисленные фотографии... Игорь пролистывает страницу за страницей, пробегая взглядом по диагонали. Цепляется взглядом за отдельные фразы в признательных показаниях, перечитывает их, морщится. Ощущение такое, что его не только в бочку с дегтем окунули, но еще и залили им рот, глаза и уши. Удушающее состояние, особенно если долго работать с этим. Хочется это все «закурить», но сил встать и выйти на улицу нет, а тут — нельзя. Приходится отвлекаться на фотографии.
Снимков жертв почти нет, а вот кадров того самого пыточного подвала — хватает. Запечатлено многое и подробно. Иногда на фотографиях для соотношения размеров и масштаба появляются люди. Молодой человек с точеным профилем и в коричневой, кажется, кожаной куртке — чаще всего. И вид у него... Замученный. Ну, стоило бы думать — такое уж дело.
Игорь высматривает его на других снимках, на оборотной стороне одной из фотографий находит подпись «Следователь Боков Е. Октябрь 1992». В голове непроизвольно щелкает калькулятор, на котором высчитывается собственный возраст на момент этого снимка. Ему пять лет. Глупая и в данном случае совсем неуместная игра, но сопротивляться такой детской шалости сложно. Он снова смотрит на этого Бокова Е. то на одной фотокарточке, то на другой. Собирается уже отложить и двинуться дальше по делу, но что-то не отпускает. Что-то очень знакомое.
«Думай, думай, думай...» — собственный голос эхом отдается в голове и чем тише он становится, тем больше напоминает отцовский.
Игорь подвисает. Взгляд мечется между четырьмя фотографиями с одним и тем же человеком. За эти минуты разглядывания следователь Боков Е. будто бы даже становится родным.
Он, наконец, понимает: это кожанка. Он ее уже видел. Ну, может, не конкретно эту, может, не совсем такого фасона. Но видел же прежде. И видел буквально вчера или позавчера. Вот что его зацепило с самого начала.
Игорь усмехается и кривится в подобии улыбки — это, можно сказать, его похвала для самого себя. Он последний раз просматривает снимки и на одном из них, где Боков крупнее в кадре, мельком замечает подранный рукав на этой самой кожанке. Как будто его проткнули чем-то острым. Рука его владельца выглядит вполне целой — значит, просто зацепился за что-то, ну, бывает. Игорь трогает на собственной руке примерно то место, где должна быть дырка, нажимает с силой, примеривая и впечатывая в ощущения и в память этот странный факт. Батина кожанка тоже, вон, вся в отметинах, Игорь их по памяти прекрасно помнит. Запомнил, за столько-то лет... И царапины от кастетов на плечах, и скрытые умелой рукой тети Лены дырки у воротника, и... Странный, но очень аккуратно заделанный и замаскированный шов на рукаве. Как раз примерно на том же месте, как и у этого Бокова. Занимательно.
— Игорь! Игорь, ты идешь? — Дима едва не орет Игорю в ухо. Ну, насколько, конечно, может орать Дима. но Игорь честно вздрагивает, кивает согласно:
— Да, сейчас...
Дубин немного обеспокоенно смотрит на него, но потом выдыхает и опирается бедром на соседний пустующий стол, дожидаясь Игоря. Тот собирает в стопку фотографии, засовывает их в конверт, прячет его в папке. Все записи, протоколы и прочие бумаги по делу — туда же. Папку перевязать, сложить с остальными — и в сейф, под ключ. А завтра — снова разложиться на столе и нырнуть с головой. Может быть, все так же в Фишера. Может — в следующее дело.
Из отдела Игорь и Дима выходят почти что последними — только Прокопенко да дежурный еще на месте. Дима хочет расспросить, есть ли какие-то идеи или подвижки, но Игорь кутается в свою кожанку и, судя по виду, явно не настроен на общение со внешним миром в данным момент. Поэтому вопросы откладываются до утра, а может — и до более подходящего времени.
У метро расходятся: Дима ныряет в подземку, а Игорь идет пешком. И думает, думает, думает. Про свое нынешнее дело, про закрытое дело Фишера, про Бокова этого, про кожанку на фотографии... И, конечно же, про отца. Снова трогает на руке предполагаемое место дырки с фотографии тридцатилетней давности. За размышлениями едва не пропускает ларек с шавой — останавливает Жучка, радостно бросающаяся под ноги знакомому ей человеку.
Дома Игорь включает свет, вешает еду в пакете на крючок в прихожей, снимает ботинки и, как завороженный, идет к шкафу, где висит старая куртка отца. Аккуратно прикасается к ней будто еще немного — и она рассыпется. И в общем-то в этом есть доля правды, жизнь ее знатно потрепала. Он любовно смотрит, оглаживает все знакомые ему «шрамы» на ней. До шва на рукаве доходит в последнюю очередь. Но так — не понять.
Он медлит, прежде чем надеть отцовскую кожанку. Все это колышет какие-то детские воспоминания, когда он таскал примерить и батину большую куртку, и кепку. Теперь и то, и другое ему как раз. Вон, даже работу его примерил на себя.
Игорь накидывает ее на плечи, просовывает как можно аккуратнее руки в рукава, поправляет. Немного жмет в плечах, да и не застегивается особо, но это не важно. Отцу, вроде, тоже была несколько мала, но он упорно продолжал ее носить. Нос резко и предательски щиплет. Игорь трясет головой, но в зеркало, в котором он точно сейчас отражается, даже не смотрит. Потому что боится увидеть там не себя, а отца. Ведь не за этим он ее достал...
Теперь Игорь трогает тот самый рукав, даже не замечая, как задерживает дыхание, будто перед прыжком в ледяную воду. Вероятность, что куртка отца — эта та самая с фотографии — просто мизерная, но, черт побери, Игорь почти готов биться об заклад.
«Думай, думай, думай...» — уже не понятно, это он сам себе говорит, или в голове слышится голос отца, который подгоняет его быстрее найти решение во время очередной шахматной партии.
Игорь вспоминает, ходит кругами по комнате. Ему тогда было пять лет — что может знать и помнить детсадовец о жизни своего пропадающего на работе отца? Да мало что. А вот следующие семь лет до... До того самого дня? Должно же быть что-то. В вещах отца точно. Игорь их почти не трогал, только аккуратно сложил в коробку, а ее — на верхнюю полку шкафа. Но самое ценное — осталось в тайнике, в их секретном месте на двоих.
Он снимает нужную плитку с камина и как будто перемещается в прошлое, в детство, туда, где все было.. Другим и еще не стало нынешним. Отцовская записная книжка лежит тут же. Отыскать нужную страницу получается не сразу: Игорь смотрит сперва на Б, потом на Е. А оказывается, надо на Ж. Рукой отца выведено «Женя Б. Москва» и на скорую руку записан номер телефона. Ниже вопрос-напоминание «куртку вернуть?» зачеркнут, и тут же дан на него ответ, явно уже чужой рукой и другим цветом — «оставь, она тебе идет» .
Игорь перечитывает это снова и снова. Непонимание сменяется смущением, что подглядел за чем-то очень личным, потом — детским любопытством, а после — удивлением вперемежку с неверием. В мыслях только и колышется далеким голосом из детских воспоминаний насмешливое эхо: «Серьезно, ты не понимаешь? Подумай-ка еще раз, Игорь. Взрослый же мальчик» .
И Игорь послушно думает. Снова перечитывает диалог из прошлого, листает блокнот в поисках еще хоть одной фразы именно этим, неизвестным ему почерком. Вместо этого, почти в самом конце, находит небольшой вскрытый конверт, на котором значится московский адрес отправителя и питерский получателя, внутри — сложенный вдвое исписанный тетрадный лист. Манера письма — все та же. Игорь читает и ему кажется, что даже голос тот же самый, что на страницах записной книжки советовал Косте оставить куртку себе.
Теперь он, этот голос, обещает приехать в Питер на следующих праздниках, а если не получится — возьмет отгул, благо, их много накопилось за предыдущие дела. Предлагает погулять, если погода будет хорошей, Игоря взять с собой. А если как всегда не свезет с питерской хмарью — сходить в кино на какой-нибудь голливудский фильм или взять кассету в прокате и остаться дома. Вспоминает о том, как хорошо и продуктивно они вместе работали полгода назад над общим делом, даже не смотря на то, что ругались чуть ли не каждый день на весь отдел. «И мирились потом наедине» — взято в скобки и зачеркнуто много раз, но все-таки с трудом читается. Прощается он в письме коротким «Не пропадай, свидимся. Ж» . И дата — за две недели до гибели отца. Не свиделись, судя по всему. Письмо шло неделю, да и не было там рядом праздников, а потом... Потом уже не смогли.
Игорь откладывает письмо и с силой трет глаза, внезапно ставшие влажными. У него остается только один вопрос. И единственный, кто может на него ответить... Игорь смотрит на часы на правом запястье — половина двенадцатого — и спешно лезет в карман джинс за телефоном, шмыгая носом. Номер Прокопенко не набирает: просто долго зажимает единицу, и звонок сам начинается. На другом конце воображаемого провода отвечают гудков через шесть или семь.
— Игорь?
— Дядь Федь... Можно вас на пару слов?
— Игорек, до утра потерпит, а? Час-то уже поздний.
— Это касается отца.
Тихий вздох. Судя по всему, дядя Федя садится на кровати и свешивает ноги, готовясь в любой момент уйти в другую комнату, чтобы не потревожить засыпающую жену.
— Хорошо.
Игорь глубоко вдыхает, как к прыжку с парашютом готовится, и на выдохе тихо спрашивает:
— Женя Боков был на похоронах папы?
Федор Иванович глухо кряхтит в трубку — видимо, все же встает и выходит в коридор — прежде чем ответить севшим голосом:
— Был.
Раздробленная картинка постепенно собирается в единое целое, последний паззл встает на свое законное место, и Игорь узнает то, что было скрыто от него столько лет. И вот вроде ему радостно, что думалка сработала на все сто процентов, что узнал отца лучше, а как-то все равно горестно и тоскливо — что не услышал это от него лично, что не спросил все то, что теперь роится в голове.
— Спасибо, дядь Федь.
Старается звучать бодро, а сам мыслями снова в дне похорон. Когда несметное количество коллег и знакомых подходило к маленькому Игорю, потом к гробу с папой... Лица сменялись одно за другим, текли мимо и просачивались сквозь него. Игорь не запоминал — у него перед глазами все так же была та перестрелка в особняке и удушающее осознание собственной вины в горле. И видел ли он среди этих силуэтов Бокова, он не мог сказать.
— Игореш, это... Зайди ко мне тогда утром, перед планеркой, хорошо? Ну ты понимаешь... Лично это все надо. Не сейчас.
Игорь хмыкает в трубку.
— И это... Ты как вышел на него? Опять вещи Кости разбирал?
— Смеяться будете, дядь Федь, — Игорь, уже не стесняясь ни себя, ни Прокопенко, сопит в телефон, слезы тыльной стороной ладони с щек стирает и несколько нервно смеется. — В деле Фишера увидел его. В кожанке... Которая папина любимая была. А сейчас еще письмо от него нашел дома. Вот и...
— Вот те раз, — Федор Иванович усмехается и замолкает, будто вспоминает что-то. Игорь прислушивается. — Да... Костя и правда любил эту куртку. И Женю — тоже... Его же из Москвы к нам прислали, потом обратно вызвали. А после и вовсе мотало его по стране... Ай, сложно там все было, Игорек.
По связи слышно, как Федор Иванович вздыхает рвано, сам едва сдерживаясь — видимо, слишко далеко зашел в ледяные воды своей памяти, и теперь с трудом возвращается. Игорь собирается с мыслями раньше него.
— Тогда... До утра?
— До утра, Игорь.
Отцовскую куртку он аккуратно снимает и кладет на спинку дивана рядом со своей. Привычно включает телек чтобы бубнил фоном, и идет в прихожую за полиэтиленовой авоськой. На то, чтобы все отрефлексировать, у Игоря двойная порция шавы в руках и вся ночь впереди.