Work Text:
Отчего-то Картману не спалось, поэтому он всё ворочался и ворочался, а его попытки найти более удобное положение для сна так и не обвенчались даже крохотным успехом. Мальчик только смыкал глаза, как веки медленно разлеплялись снова. То выводило из себя, и тихое возмущённое кряхтение никак не шло на убыль.
Его голова никак не опустошалась от воспоминаний произошедшего намедни, и ему, честно, хотелось хорошенько и размашисто ударить себя кувалдой, потому что ему совсем не сдался жужжащий еврей в голове. Однако, как назло, все мысли были только о нём. Эрик не хочет о нём думать; думать о ком-либо в позднем часу ночи — это странно, а думать в такое время о Кайле Брофловски — прямо-таки кульбит. Кульбит, переворачивающий всё вспак и ломающий хрупкие шейные позвонки — абсолютно невыносимо и неправильно.
Да и Картман не видел в этих мыслях никакого смысла.
Они ведь увидятся завтра, в чём проблема просто взять и уснуть?
Мальчик хочет спать, и его глаза слипаются, но Кайл звенит и в ушах, и в голове — этот тупой еврей умудряется мешать ему даже тогда, когда сладко спит в своей постели и наверняка видит сон про мешочки с золотом. Жидяра определённо любит пересчитывать своё золотишко в мешке, висящем у него на ниточке на его тощей шее — Картман не то что уверен, он знает это.
Эрик пытается скрыться от назойливости громкого и назойливого роя размышлений, натягивая одеяло; Эрик пытается скрыться от них, ныряя головой под подушку и прикрывая уши потными ладошками.
И всё равно: Кайл Кайл Кайл Кайл Кайл.
Картман предпочёл бы видеть тухлые и бездарные сны или кошмары, чем не иметь возможности уснуть из-за каких-то евреев. А ещё он бы предпочёл запихнуть Кайла в мешок и спрятать хоть на своём чердаке, если бы это влекло за собой нормальный сон.
Четвероклассник привык, что его пробуждения почти не различаются, делясь только на будние и выходные дни, однако на протяжении этой недели его часы сна постепенно сокращаются, а уровень настроения с утра стабильно низкий. Чёрт побери, даже Стэн несколько раз сказал о том, что Картман плохо выглядит, когда они пересекались в первый раз за день на автобусной остановке перед началом занятий в младшей школе Саус Парка.
И чья же это вина? Естественно, Кайла.
Кайл наверняка знает, что сидеть без конца в голове Эрика Картмана, не желать вылезать оттуда да ещё тщедушно противостоять спокойному и сладкому сну — это бесчеловечно! Знает, но всё равно делает — чёрт бы его побрал! Побуждает ощущать чего-то внечувственное и неопознанное — побуждает ощущать скребущийся в спрятанных подкорках ноумен.
Нахуй Кайла, твёрдо решает Эрик. Это, кстати, ни черта не помогает.
Картман приглушённо визжит в мягкую подушку. Он устал. Он хочет спать. Он не может перестать думать о Кайле.
У него есть одно правило, которому он руководствуется всегда: «Если я не могу, то никто не сможет». Ровным счётом Эрик руководствуется им и сейчас, вылезает из-под одеяла, включает миленький ночник и хватает с тумбочки телефон. Он высовывает кончик языка, пока не спеша тыкает по цифрам в нужном порядке, а потом, вызвав, подставляет средство связи к уху.
Гудок. Ещё один. Пускай сейчас два часа после полуночи, Кайл всё равно возьмёт трубку: он должен взять эту блядскую трубку.
Тринадцать секунд тянутся долгими неделями, пока в голове голос становится всё громче и громче.
Выкручивает мне яйца, думает Картман, закипая. Кайл отвечает на звонок, и после двухсекундной тишины без гудков слышится его шёпот:
— Картман?
— Привет, Кайл. Как дела?
Кайл издаёт полувдох, а потом с шипением дружелюбно интересуется:
— Блять, жиртрест, какого хуя ты звонишь мне в два часа ночи и спрашиваешь у меня, как у меня дела?
— Потому что я хочу узнать, как у тебя дела.
Брофловски стенает.
— Я спал, а ты меня разбудил — какие у меня могут быть дела?
— Отличные?
— Нет.
— Хорошие?
— Нет.
— Ммм… неплохие?
— Я бросаю трубку.
— Нет, не надо!
— Нам завтра в школу. Дуй спать уже, а не морочь мне голову.
— Я не могу уснуть.
— Почему?
— Не знаю, — он лжёт.
— Может, ты… ну, выпил кофе?
— Нет, фу, эту дрянь я никогда больше не выпью. Меня тошнит только от запаха. Я, бля, ненавижу кофе. Я выпил перед сном только топлёное молоко. Как обычно.
— А я шоколадное, — вздыхает Кайл, и Эрик слышит шуршание — ворочается, наверное. — Мне нравится шоколадное молоко.
— Мне тоже. Оно лучше всякого кофе.
— Кофе — отстой. Я не понимаю, как взрослые вообще пьют его.
— И я не понимаю. А завтра у нас какой день недели?
— Ты имеешь в виду, какой день сегодня?
— А, ну да. Сегодня.
— Вторник.
— Блин. До пятницы ждать долго.
— Пятница через три дня.
— Всё равно долго, — ворчит Эрик. Потом через паузу добавляет: — Хотя я пятницу не хочу ждать: в пятницу же тест по математике. Почему до пятницы не могут оставаться дня четыре? Или даже год?
— Потому что пятница через три дня, и это неизбежно, Картман. Тебе придётся написать этот тест — никуда не денешься.
— А если я заболею?
— Тогда не напишешь в пятницу.
— Ха! — Эрик натягивает широкую улыбку. — Я тебе покажу, насколько это неизбежно, еврей.
— Ага. Я по-прежнему хочу спать и…
— Не клади трубку! — цедит мальчик сквозь стиснутые зубы. — Пока не клади!
— Ты во что-то вляпался снова?
— Нет.
— Тогда у тебя есть ровно минута на то, чтобы объяснить, почему ты звонишь мне в два часа ночи спросить, как у меня дела. Меня не устраивает ответ: «Я не могу уснуть». Колись, жиртрест, или я сбрасываю трубку и иду, наконец, спать.
— Я не могу уснуть, потому что думаю о тебе! — выпаливает тот ответ скороговоркой и сжимает веки. — И лучше, блять, скажи, почему я думаю о тебе, иначе я выкручу твои яйца, Кайл!
— Чему ты следуешь, когда думаешь, что я могу знать ответ на это?
— Потому что ты еврей и я думаю о тебе, а не о ком-то другом, тупица!
— Эм. Но я не знаю.
— Нет, ты знаешь.
— Нет, я не знаю. Я не могу знать, почему ты думаешь обо мне. Возможно, ты придумал какую-то глупость или хочешь меня подставить — я правда не знаю, Картман.
Картман ноет:
— Ты не помогаешь, Кайл.
— Ладно, о чём именно ты думаешь?
— Ну…
Вопрос заставляет его призадуматься ненадолго.
— Ам, я думаю о том, что увижу тебя с утра и… жду этого.
— Ты скучаешь, придурок, — фыркает Кайл. — Ты просто скучаешь.
— Скучаю?
— Ага.
Картман сжимает двумя пальцами кончик своего носа и мычит.
— А с чего ты так решил? — он немного гнусавит.
— Господи, — бормочет Кайл шёпотом. — Картман, ты ждёшь со мной встречи — значит, скучаешь.
— Но это так тупо.
— Ты скучаешь по мне, а не я по тебе, так что не ворчи на мой счёт. Ты тупица.
— Сам ты тупица, еврей!
— Мы увидимся с утра, а теперь иди спать наконец.
— Лааадно, спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — прощается Кайл и сбрасывает.
После телефонного разговора что-то странное и тягучее оседает внутри. Картман кладёт телефон себе на грудь, прижимая его одной рукой, и прикрывает глаза. Он, наконец, засыпает, токмо с расплывшейся по лицу улыбкой.
Кайл так и не выбирается из его головы и снится. Похоже, обосновался здесь он надолго и принёс с собой упавший под ноги кленовый лист.