Work Text:
Алатус, как и многие другие ангелы девятого чина, никогда не видел Господа, но это было ни к чему, потому как и без этого было ясно: Бог есть. Сам факт существования Алатуса служил достаточным тому доказательством. Он ощущал его присутствие повсюду: в горных вершинах, в приливах и отливах, в дуновении ветра. Различные проявления Его наполняли все вокруг. Следовало лишь остановиться, приглядеться и прислушаться, чтобы заметить их.
Однако, в подобном месте — полуподвальном баре в центре шумного города — присутствие Бога ощутить было сложно. Оно растворялось под слоями бетона.
Такое место было бы равносильно анафеме для большинства ангелов, но Алатус хорошо справлялся с безбожием. В то время, как старшие чины проводили большую часть времени в Раю, Алатусу и таким, как он, приходилось ежедневно находиться на страже мира людей. Они рисковали поддаться тлену. Некоторые поддавались и падали его жертвами. Однажды и Алатус присоединится к ним, а его место займет другой ангел. Он не знал, сколько еще времени у него оставалось, но прекрасно понимал, что его становилось все меньше с каждым часом, проведенном среди людей и их грехов.
Сегодня вечером здесь было живое выступление. Музыка затягивала Алатуса глубже в бар. Он прикрыл лицо, чтобы спрятаться от пропитавшего помещение запаха табака и ликеров. Даже воздух здесь пронизан греховным. И как может столь прекрасная музыка литься в таком месте? Алатус незаметно пробрался сквозь толпу; внимание публики было приковано к сцене, на которой с лирой в руках выступал юноша.
Алатус уже слышал его голос. Так же, как и смертных, он когда-то очаровывал его. Порой Алатус издали слышал его пение и следовал на его источник, но сам оставался в тени.
Однако, что прежде было чистым и праведным, теперь было порочно. За мелодией скрывался хаос. Словно моряки, привлеченные пением сирен, все вокруг поддавались гипнозу и обрекали себя на гибель. Их души были уязвимы.
Алатус проследовал вслед за тянущимися от колонок кабелями, пока не дошел до места, где они подключались к питанию. Он выдернул шнуры из разъемов, и по помещению раздались характерные хлопки. Музыка прекратилась. Толпе понадобилась секунда-другая, чтобы прийти в чувства. Перешептывания наполнили зал.
Юноша на сцене непонимающе нахмурился и отложил инструмент в сторону.
— Один момент, — произнес он, повышая голос, чтобы быть услышанным. — Технические неполадки.
Алатус ждал, когда музыкант, наконец, заметит его. Когда их взгляды пересеклись, он развернулся и скрылся за дверью запасного выхода. Он знал, что тот пойдет за ним. Он бы не стал упускать его из виду.
И действительно, стоило Алатусу оказаться в тени переулка, как дверь бара вновь скрипнула, выпуская музыканта. Смотря на него, можно было сказать, что появление Алатуса не застало его врасплох. Даже напротив, его оно забавляло.
— Ты прервал мое выступление, — произнес музыкант. — Настолько не терпелось увидеться, м?
— Я ждал этого момента не одно столетие, — ответил Алатус. — Но пришло время остановить тебя. Ты пал ниже, чем только можно было представить, Барбатос.
Губы собеседника изогнулись в улыбке.
— Давненько я не слышал этого имени. Сейчас меня зовут Венти.
— Мне нет до этого никакого дела, — ангел сделал шаг к нему. — Я пришел положить всему конец.
Прошло не одно столетие с тех времен, когда Барбатос был одним из архангелов, а в его ответственности входил целый Мондштадт. Многие ангелы знали его, но лишь некоторые были по-настоящему близки к нему. Будучи рядовым ангелом девятого чина, Алатус часто наблюдал за ним издали.
Барбатос был наделен талантом к музыке. Голос был его оружием, им он мог успокаивать грозы и зажигать огонь в сердцах. Говорили, что он умело обращался с луком, но едва ли хоть кто-то видел его в деле. Согласно всеобщему мнению, он предпочитал держаться подальше от полей сражений.
Их с Барбатосом пути редко пересекались. Алатус служил на благо других земель, так что и причин обращаться к хранителю Мондштадта у него не было. И все же, каждый раз, когда Барбатос был неподалеку, взгляд невольно задерживался на нем. Он был красив. Иссиня-черные волосы, темно-зеленые глаза и жемчужные крылья. Хрупкий, как прутик. Всякий раз, когда Алатус смотрел на него, он ощущал присутствие Бога. Он словно видел, как руки Его создавали эти очертания, и это дарило чувство умиротворения.
Еще тогда, когда Алатус был юн, он чувствовал, как тяжесть людских грехов оседала на коже. И еще он ощущал одиночество. Его собратья уже начинали один за другим отступать перед этой ношей, после чего их заменяли другие. Ежедневно он и сам сталкивался с разными ужасами: смертями, болезнями, голодом, людскими пороками… Не важно, как сильно он бы сражался, зло продолжило бы свое существование. Ему никогда бы не удалось пресечь его на корню. Он много раз задавался вопросом, почему же тогда он продолжал сражаться, почему не пал перед отчаянием и не погиб.
Однажды он был к этому близок. В тот момент его страдания были столь велики, что чудом было уже то, что он в принципе вернулся в Рай. Ему казалось, что его тело и душу вот-вот разорвет на части. Он брел через сады, опустошенный и разбитый. Ради чего ему и дальше бороться? Ради человечества? Бога? Люди сами виноваты в своем положении, а Бог ни разу — даже шепотом — не обращался к Алатусу. Не было совершенно никакой разницы, умрет он или продолжит жить. Откровенно говоря, продолжать жить могло быть даже хуже. С собой он приносил в Рай всю ту скверну, что не принадлежала этому месту. Трава под его ногами желтела и превращалась в сухую. Слабая черная дымка поднималась с кожи.
Если бы его не настигли звуки лиры, все вполне могло бы закончиться. Он никогда прежде не слышал ту мелодию, но еще до того, как увидел своими глазами, Алатус догадался, что играл ее именно Барбатос. Это не мог быть никто другой. Стоило музыке коснуться его ушей, ему стало легче и появились силы стоять на ногах. Он последовал за музыкой и вышел на лужайку, где, сидя на нижней ветви одного из деревьев, и играл Барбатос. Прикрыв глаза, он перебирал струны, слишком увлеченный этим занятием, чтобы обратить внимание на Алатуса.
Он же тем временем сел на траве, завороженно наблюдая за ним. Его восхищало то, как тот, сам того не осознавая, заглушал его боль. Он бы вечность мог просто сидеть и слушать. Однако, в какой-то момент Барбатос открыл глаза и заметил его. Алатус понимал, как он выглядел: весь в грязи и лохмотьях и не вызывающий ничего, кроме жалости. Он поднялся на ноги.
— Прости, что помешал.
— Не помешал. Почему бы тебе не остаться и не послушать еще?
Алатус покачал головой. Он слишком хорошо знал, сколько людской скверны впитал. Ангелы того же статуса, что и Барбатос, посторонились бы его, имея на то полное право. Никому не хочется быть испачканным в чужой грязи.
— Ладно, — Барбатос вновь провел по струнам, вызывая такую приятную гармонию нот, что Алатусу невольно захотелось остаться. — Но пока ты не ушел…
Он пробежался по складкам своих одежд и вытащил яблоко. Круглое, красное с вкраплениями розового, оно идеально помещалась у Барбатоса на ладони. Он бросил яблоко Алатусу, и он его поймал.
— Небольшой подарок, — подмигнул он.
Алатус кивнул и ушел, слишком разнервничавшись, чтобы выразить благодарность. Несколько дней он носил это яблоко при себе, иногда доставая из кармана и изучая его. Ангелы не нуждались в пище, и в Раю ничего не могло испортиться. Он мог хранить его вечность, если бы захотел.
Но он никогда не пробовал яблок. Его любопытство росло каждый раз, когда он смотрел на него. Небольшой подарок. Его нужно было съесть. Без сомнений, за этим Барбатос и передал его. И не сделать этого было бы равносильно отказу от подарка. Отказу Барбатосу.
Алатус сделал надкус. Его зубы прорезали тонкую кожицу и вонзились в белую плоть под ней. Оно было сладким и хрустящим. Ему понравилось яблоко, но как только он доел его, то сразу пожалел об этом. Он всегда сможет найти другое яблоко, но оно уже не будет подарком Барбатоса. Это оставляло его с ощущением пустоты. Голода.
Второй раз, когда ему удалось поговорить с Барбатосом, также стал волей случая. Алатус встретил его у озера с зеркальной гладью. Его взгляд был обращен куда-то в его глубины, хотя сам он не всматривался ни во что конкретное, даже собственное отражение. Алатусу тогда он показался несчастным, хотя ему не удалось понять почему. Барбатос был любим окружающими, талантлив и, что важнее всего, добр. Алатус не мог представить, чтобы тот желал чего-то еще.
Справившись с нерешительностью, он поприветствовал его. В ту же секунду лицо архангела озарила улыбка.
— Алатус, здравствуй.
Он замер. Барбатосу известно его имя?
— Присаживайся, — продолжил он, указывая на место возле себя.
Алатус не мог отказать. Он присел, оставляя между ними почтительное расстояние. Все его предосторожности оказались напрасны, потому как Барбатос сам придвинулся ближе.
— Я все думал, как твои дела, — сказал он. — Ты редко бываешь здесь, так что не удается встретить тебя.
— Все в порядке, — солгал Алатус. Ни к чему было обременять Барбатоса рассказами о тленном. — Ты следишь за своими землями, а я за своими, так что…
— Хм, мне кажется, ты совсем о себе не заботишься, — с этими словами он коснулся одного из крыльев Алатуса.
Алатус убрал крыло, так что теперь оно было вне досягаемости Барбатоса. Он и сам заметил, что его работа начала сказываться и на внешнем виде. Он терял перья, а те, что все же продолжали расти, покрывались пылью и грязью.
— Не стоит касаться их, — ответил он. — И тебя очернит.
— Что за глупости, — упрекнул его Барбатос, вновь кладя ладони ему на крылья. Он пропускал оперение между пальцев, убирая лишние перышки. Мурашки бегали у Алатуса по спине. Барбатос напевал что-то в полголоса, что по крайней мере немного успокаивало Алатуса, но не помогало усмирить бушующие внутри эмоции.
Все ангелы должны были относиться друг к другу с большим уважением и трепетом. Они все были семьей, так как все были сотворены Господом. Некоторые могли быть более близки друг к другу, однако среди них не было ни пар, ни супругов. Ангелам не нужно было размножаться, а что касается романтической любви… если кто-то из них ценил кого-то другого выше остальных, то это было ничем иным, как отступлением от веры и долга перед людьми. Не существовало никакого конкретного порядка, запрещающего подобное, он просто-напросто был бы излишним. Алатусу было нечего утаивать. Если он любил Барбатоса, а Барбатос — его, то это была любовь братская и чистая. И ничего более.
Тем не менее, было нечто странное в том, как его тело реагировало на чужие прикосновения. Возможно, это потому, что он был первым, кто решил очистить его оперение. Никто другой не осмеливался на подобное. Такие дружеские жесты были распространены среди тех, кто мог позволить себе проводить большую часть времени в Раю, наблюдая за миром лишь сверху.
— Тебе тяжело подолгу быть вдали от Рая?
— Да, — признался Алатус.
— Почему?
До чего нелепый вопрос. Разумеется, Барбатос знал ответ.
— Там невыносимо. Тебе повезло, что ты можешь наблюдать издалека и тебе не так часто нужно покидать Небеса. Мир полон зла.
— Но есть же и хорошие вещи, — возразил он. — Музыка, любовь, юмор…
Алатус в этом не сомневался, но сам не мог ничего припомнить. Бог создал мир и людей в нем, а значит они не могли быть плохими. Бог не творил зла. Алатус все чаще и чаще напоминал себе об этом, потому как верить в это становилось все труднее. Правда же была в том, что люди были далеки от идеала. Они изобретали крайне оригинальные способы причинить другим боль, и вызванные этим страдания питали демонов и злых духов, которые в свою очередь заставляли их и дальше ранить друг друга в бесконечном цикле.
— Я тебе немного завидую, — сказал Барбатос, приглаживая его перья. — Мне позволяется спускаться лишь в случае серьезных проблем. Хотелось бы чаще бывать среди людей.
Алатус сражался из неприятия зла, а не из любви к роду человеческому. Он действовал согласно чувству долга, а не сострадания. Без исполнения своего долга, какое право он имел на существование?
Ему внезапно стали невыносимы чужие касания. Алатус отстранился и поднялся.
— Спасибо, но я сам позабочусь о себе.
Барбатос смотрел на него с легким непониманием.
— Что-то не так?
Да, с Алатусом что-то не так. Ему не сравниться с Барбатосом. Барбатос был полон добродетели, чего нельзя было сказать о нем. Им неправильно было сближаться. И пускай музыка Барбатоса помогала ему, она убережет от неотвратимого. Если Барбатос полагал, что в мире было достаточно светлого, чтобы установился баланс с тьмой, Алатусу не следовало разочаровывать его.
Он скрылся, так и не ответив. С тех пор он сохранял дистанцию между ними. Это было не так уж и сложно, потому как большую часть времени он выполнял поручения за пределами Рая. Барбатос не искал встречи с ним, за что Алатус был благодарен. Это избавляло от чуждых эмоций, что одолевали его каждый раз, когда он думал о Барбатосе. Иногда он вспоминал, насколько нежными были его прикосновения, и лицо покрывал румянец.
Благодаря своему старательному избеганию Барбатоса и частому отсутствии на Небесах в принципе, Алатус был среди последних, до кого дошли вести о том, о чем он никогда бы не подумал. Он мог бы и вовсе не узнать их, если бы не оказался в то время в том месте. Даже в тот момент, в Раю сохранялся переполох из-за случившегося. Из любопытства, Алатус подслушал разговор между своими братьями.
— Барбатос пал, — прозвучал голос одного из них.
Алатус был уверен, что ослышался. Невозможно. Что произошло? Правду было не отыскать. Те, кто обладал какими-либо сведениями, говорили такими расплывчатыми формулировками, словно само упоминание падения могло навредить им, а те, кому ничего не было известно, сохраняли безразличие. С их позиции, лучше было притвориться, что Барбатоса и вовсе никогда не существовало.
Алатус попытался добыть информацию у Моракса.
— Должно быть, это какая-то ошибка. Как такое могло случиться?
Моракс относился к нему теплее, чем другие ангелы старших чинов. Он словно ощущал ответствовал за Сяо и всех в своем подчинении.
— Ошибки нет. Мне неизвестны детали, но ему нравилось находиться среди людей. Возможно, он поддался искушению. Никто из нас не защищен от этого.
Это моя вина, подумал Алатус. Он предпринял слишком мало и слишком поздно. Не стоило в принципе приближаться к нему. Было несправедливо, что Барбатос стал жертвой своей доброты. Долгое время Алатус пребывал в горе. Он больше не мог увидеть улыбку Барбатоса, не мог услышать его голос, и мысли об этом с каждым днем все сильнее отравляли сознание. На Небесах не осталось ничего, что могло бы напоминать о Барбатосе. Спустя короткое время, другие ангелы и вовсе перестали упоминать его.
Так прошло несколько лет, пока не возникли слухи о могущественном демоне, пение которого вело людей в пропасть. Никто не называл имен, но Алатус и без того понимал: Барбатос стал одним из тех, кого полагалось истреблять. Если убрать в сторону смерть, то для падшего ангела не было участи хуже, чем превратиться в демона.
Поэтому Алатус искал. Когда он покидал Рай, то тратил немного времени на поиск зацепок о Барбатосе. Он проверял любые услышанные обрывки разговоров и любую подозрительную активность. Выйти на Барбатоса было так же сложно, как отследить ветер. Он перемещался из одного места в другое, практически не оставляя улик.
Но Алатус наконец нашел его.
Барбатос ни капли не изменился с тех пор: темные волосы, изумрудные глаза, хрупкий силуэт и мягкие черты лица. Демоны могли менять свой облик на собственное усмотрение. Вне сомнений, это не было истинным обличьем Барбатоса.
Алатус встречался со многими сильными противниками, но сейчас он впервые нервничал. С другими его ничего не связывало. Но Барбатос знал его, помнил. Это было видно по его улыбке.
— Положить конец? — повторил он. — За что? Что я натворил?
— Я не должен ничего пояснять.
— Ох, ясно. Тебя назначили устранить меня? Или ты вызвался добровольно? Чьим приказам ты следуешь?
— Своим собственным, — в этот момент он должен был обнажить копье, но он лишь продолжил стоять напротив него в темном сыром переулке. Алатус много раз представлял себе этот миг, но он никогда не представлял его таким. Барбатос был чрезвычайно спокоен. Он не пытался сбежать или дать отпор.
Демон поднес сложенные веером пальцы к губам.
— Я польщен. Мне казалось, что моя персона вне всеобщего внимания. Ты первый ангел, вышедший на меня.
— Ложь.
— Я был не так уж и важен.
— Ты был архангелом, — сдавленным голосом произнес Алатус. — Когда-то я восхищался тобой, так что я должен стать тем, кто…
Барбатос взглянул на него из-под полуприкрытых век. То, что он был таким же, если не более, красивым, как и до своего падения, порождало противоречия. Алатусу приходилось напоминать себе, что приятная внешность это лишь очередная уловка.
— Звучит так, будто ты огорчен даже больше моего, — ответил Барбатос. — Тебе следовало забыть меня, как это сделали остальные.
Алатус помотал головой.
— Я не мог забыть. Не когда ты превратился в это.
Барбатос рассмеялся.
— Неужели? Тогда почему ты до сих пор меня не убил? Ты же здесь за этим, не так ли?
За этим. Алатус готовился и хотел подарить ему милосердную смерть. Он думал, что Барбатос будет ей рад. Думал, что быть демоном было для него невыносимо.
— Должно быть, ты и правда сильно восхищался мной, — он озадаченно наклонил голову. — Как долго ты искал меня? Сколько сотен лет?
— Это не имеет значения.
— Еще как имеет. Алатус… — Барбатос подступил ближе. Запах табака и алкоголя окутывал его. — Если ты хотя бы на секунду откинешь в сторону свои представления о черном и белом, то сможешь переосмыслить свою мотивацию. Тебе не хочется лишать меня жизни.
— Не важно, чего я хочу, — ответил Алатус. — Таков мой долг. Я не потерплю демона, даже если тот и был однажды среди ангелов.
Глаза Барбатоса загорелись. Он схватил Алатуса за руку и поместил его ладонь к себе на грудь, ровно над размеренно бившимся сердцем.
— Тогда действуй. Достань свое копье.
Алатус попытался вырваться, но тщетно. Барбатос не отпускал его руку, а его собственное сердце тем временем колотилось все сильнее. Он чувствовал, как нагревалась чужая кожа под просвечивающей тканью блузки.
— Ты не можешь, я прав? — спросил Барбатос. — Если бы ты задавался целью убить меня, то не стал бы тратить время. Я был бы мертв, как только оказался бы наедине с тобой.
Алатус проглотил вставший в горле ком. Он был прав. Было бы куда больше смысла, если бы он устранил Барбатоса, как только представился шанс. Не было никакого смысла вести диалог с демоном. Этого он и добивался.
— Тебе любопытно. Ты хочешь знать причину, — Барбатос накрыл его ладонь своей. — Я могу поделиться, и тогда ты решишь, так ли тебе хочется меня убить.
Было бы глупо с его стороны дать Барбатосу продолжить. Но тот был прав. Он годами задавался вопросом, почему пал Барбатос. Как мог кто-то столь добрый столь благодетельный, стать таким?
— Давай поговорим об этом где-нибудь еще, — с этими словами Барбатос выпустил его руку.
Он привел Алатуса в церковь. Стоило Барбатосу коснуться ручки, как замок на двери открылся. Он прошел внутрь, и Алатус последовал сразу за ним. Внутри было темно и пусто. Алатус разглядывал витражи, изображавшие мучеников и их жизненные пути. Аромат ладана смешивался с запахом старых досок и не успевшей выветриться краски. Алатуса нисколько не удивляло, что Барбатос так спокойно вошел в это место. Соборы и церкви были не более святыми, чем любые другие построенные людьми сооружения. Это были всего лишь здания. Сейчас, в полной тишине и отсутствии прихожан, церковь ничем не отличалась от любого другого места.
— Так ты все же хочешь узнать? — спросил Барбатос, забираясь на амвон.
Алатус хотел.
Находясь все еще спиной к нему, Барбатос расстегнул блузку, позволяя той соскользнуть с плеч. На его спине, в местах, где раньше росли крылья, красовались V-образные шрамы. Алатус ощутил фантомную боль в лопатках. Его сковал страх. То же самое могло случиться и с ним.
Барбатос обернулся.
— Не бойся, — насмешливо произнес он, его блузка в это время с шорохом опустилась на пол. — Подойди ближе.
Алатус оцепенел. Как это должно было помочь ему понять хоть что-то? Он заставил себя сделать шаг, затем еще один, и так до тех пор, пока он не оказался прямо перед чужой спиной. Барбатос развернулся, взял его за запястья и поместил руки на место шрамов. Кончиками пальцев Алатус ощущал сморщенную кожу. Ему хотелось рыдать. Он не мог и думать о чем-то, что могло бы быть хуже. Даже умереть было лучше.
— Почему? — спросил он. — Зачем ты отбросил все? Почему отверг Бога?
Барбатос обхватил его лицо ладонями.
— Свобода. Я бы предпочел сам выбирать свой путь, чем служить отцу, который не удосужился даже увидеться с нами.
— Ты пошел на это ради того, чтобы просто делать то, что тебе вздумается?
— Да, потому что иначе я бы не смог сделать столько всего, — тихо улыбнулся он. — Я побывал в каждом уголке света. Здесь я узнал больше, чем за все то время, что был заперт в Раю. Думаю, сейчас я проникся к людям большей любовью, чем когда служил им.
Алатус нахмурился.
— То, чем ты занимался, не было похоже на проявление большой любви.
— Но было им. Музыка дарит им покой. Она рушит оковы. Напоминает о возможности выбирать.
— Ты ведешь их к гибели и саморазрушению.
Барбатос провел по его скулам большими пальцами.
— Глупости… Я никуда их не веду, а лишь пробуждаю желания, которые уже были.
— Некоторым желаниям лучше оставаться как есть, — возразил Алатус. Нельзя позволять Барбатосу касаться себя. Его внутреннее состояние и без того было нестабильным. Он осознал, что в корне не понимал Барбатоса. Всегда ли он был таким? Неужели он и сам питал запретные желания? — Что если у кого-нибудь из них главное желание это прикончить кого-нибудь?
— И что тогда? Что ты хочешь, чтобы я сделал? — насмешливо спросил Барбатос. — Люди и сами хорошо контролируют себя и друг друга. Только из-за того, что кто-то очень чего-то хочет, это не значит, что так он и поступит. — он подался немного вперед. — Уж ты должен очень хорошо понимать это.
Что-то у Алатуса внутри сжалось и пошатнулось. Жар полз вверх по его шее.
— Думаю, ты понимаешь людей куда больше, чем тебе кажется, — продолжил Барбатос. — Ты все время среди них, оберегаешь их от зла. Некоторые вещи ты все же перенял у них.
Алатус отшатнулся от него.
— Хочешь сказать, что я тлею?
— Нет, вовсе нет. Я имел ввиду, что ты не идеален. Как и все мы. Это то, что делает тебя тобой. Стоит это заметить, как поймешь, насколько напускным было все остальное.
— Но я… Я истлеваю, — Алатус сжал руки у груди, занимаю защитную позу и вместе с тем царапая кожу. — Такова природа моего занятия. Нельзя погружаться в грязь, не впитывая ее часть в себя. Я видел, как это происходило с сотнями других ангелов. Индариас, Бонанас, Меногиас, Босациус…
Барбатос покачал головой.
— Тебе больно лишь потому, что ты отвергаешь это чувство. Ты скорее умрешь, чем примешь эту сторону себя, и именно так оно и убивает, — он спустился с амвона, вынуждая Алатуса сделать шаг назад. — Естественно, ты возненавидишь себя, когда все вокруг твердят о том, каким ты должен быть.
Алатус закрыл уши. Он испытывает меня.
— Алатус, — нежно произнес он. — Люди по натуре добры. Нельзя говорить об обратном только из-за того, что они допускают ошибки. То же касается и тебя. Все мы сотканы из света и тьмы. О, Алатус…
— Хватит, — взвыл он. Не говори мне обо всем этом. Не трогай меня. Барбатос собирался утянуть его в пропасть. Его нужно было убить сейчас, пока он не уничтожил саму сущность Алатуса.
Барбатос обнял его. Прижавшийся к груди Алатуса, он казался совсем хрупким.
— Падать не так страшно, — сказал он. — Ты боишься боли? Именно она и придает всему ценность.
Никто и никогда не обнимал его. Алатус едва держался на ногах. Он ощущал страшную усталость. Отпустить все звучало заманчиво… Не верь ему. Будет ли он и правда свободен, если…? Алатус упал на колени. Барбатос не попытался помешать этому, и теперь приложил его голову к своему животу, пальцами проводя по волосам.
— Разве не возможность поражения дарит сладость победе? И разве не боль, — Барбатос впился ногтями в его плечи, — усиливает удовольствие?
Алатус взглянул ему в лицо. Хотелось прижаться сильнее. Хотелось сбежать. Глубоко в душе он знал, что уже согрешил. Он снова и снова искал его, но не за тем, чтобы избавиться, а дабы вновь увидеть и получить ответы на раздирающие его вопросы. С того самого момента, как он последовал на голос Барбатоса в саду, Алатус был обречен.
Теплые губы Барбатоса опустились на его собственные, и поначалу Алатус был слишком потрясен, чтобы хотя бы шевельнуться. Холодок пробежал у него по спине. Он в панике отвернулся, в ответ на что услышал смех Барбатоса.
— Тебя никогда до этого не целовали, — без какой-либо издевки произнес он. — И не смотри на меня так. Как будто что-то плохое.
Алатус молил себя одуматься. Барбатос — демон. Его касания растлевали. Ангелам нет нужды в том, чтобы заниматься… плотскими утехами. Почему тогда это так приятно?
Барбатос вновь обхватил его лицо и притянул ближе.
— Иметь желания естественно, и так же естественно действовать согласно им. В этом нет греха.
Алатус слабо помотал головой. Нет, это все было неправильным. Он не мог… но взгляд Барбатоса был таким притягательным, а губы ощущались такими мягкими. Барбатос запустил руку ему в волосы, сжимая пряди между пальцев.
Он позволил Барбатосу раздеть себя. Позволил ему повалить их обоих на пол. Было холодно, но Барбатос был теплым. Алатус никогда…
— Это любовь, — сказал Барбатос, направляя его внутрь. — И разве не Бог подарил нам ее?
Мог ли Алатус не верить его словам, когда они были слиты воедино подобным образом? Барбатос принимал его прикосновения и с не меньшей нежностью отвечал на них. Никто из ангелов бы не осмелился на подобное. Ему хотелось прикрыть глаза, но он не мог оторваться от вида Барбатоса в свете луны, переливающегося причудливыми цветами из-за ярких витражей. Он заплакал. Это все было для него за гранью.
— Расскажи мне, что ты чувствуешь, — Барбатос смахнул скатывающиеся по лицу слезу поцелуем. — Поведай мне все, что у тебя на душе.
— Это… — у Алатуса не было слов, чтобы описать свои чувства. Он беспомощно сжал чужую талию. Это было единственное, что связывало его с реальностью. — Профанация.
В темноте зрачки Барбатоса походили на две узкие щели. Его смех эхом облетал церковь.
— И это тоже любовь.
У Алатуса был чудесный сон. Он лежал среди океана цветов, а Барбатос пел ему. Мелодия была та же, которую он играл в первую их встречу в саду. Алатус наблюдал за тем, как он перебирал струны, и впервые за долгое время ощущал покой. Барбатос улыбнулся ему, и чувство облегчения накрыло его с головой. Он понял все абсолютно верно. Барбатос был таким же добрым и любящим, каким Алатус его знал. Больше не имело значение, что он не видел лица Божьего. Это было и ни к чему. Это лицо, этот голос… их было более чем достаточно.
В ту же секунду Алатус проснулся на церковной скамье. Было раннее утро. Слабый свет пробивался сквозь витражные окна. Ему было холодно, а тело болело после сна на жесткой поверхности. Он был один.
Его воспоминания о прошлой ночи были кристально ясными. Мог ли он забыть? Ни за что. Дрожа от холода, он сел на скамейку. К счастью, он был в одежде. Он не заметил никаких следов, которые могли бы указывать на непотребства, творившиеся ночью. Несколько минут он просидел в тишине, стараясь осмыслить произошедшее. По всей видимости, Барбатос добился своего и исчез. Плечи Алатуса болели от тяжести совершенного греха. Только спустя некоторое время он обнаружил, что все это время держал что-то в руке.
Он сжимал ярко-красное яблоко. На лице Алатуса выступила улыбка, а с губ сорвался тихий смешок. Он поднес яблоко к губам и надкусил его. Сладкое и хрустящее.