Work Text:
Колокола звонили глухо, их хриплый перезвон едва пробивался сквозь закрытые ставни. Привычно и монотонно билась где-то за глазами тяжелая, не отпускающая боль. Рокэ негромко застонал, не разжимая губ, сжал виски. Опустив правую руку — всегда правую, — провел по одеялу. Лионеля не было. Ушел, оскорбившись его вчерашними словами? И это тот, кто клялся всегда стоять между ним и открывающейся в комнату дверью? Рокэ прикусил губу, с силой выдохнул. Наговорил он вчера такого, что не выдержало самое стойкое сердце. Следовало бы сдерживать себя. С другой стороны, уж кто, как не Лионель мог бы понять его после этого глупого выпада маленького Вепренка, после нелепого «отравления», и чем? Травить герцогов Алва багряноземельскими ядами! Смешно.
И все же Лионель ушел.
— Хуан! — До шнура еще нужно дотянуться, а голова болит так невыносимо! Каких кошек раззвонились проклятые колокола, кансилльер празднует его безвременную кончину? Ну нет, милейший эр Август, с этим вам придется подождать. — Хуан!
Домоправитель появился неслышно, отвар трав благоухал на его подносе. Рокэ потянулся к кубку, не поднимая глаз, и его взгляд задержался на руках: в прошлом пирату и контрабандисту давно было за пятьдесят, но руки — совершенно гладкие, без возрастных пятен, выглядели удивительно молодо. Забавно, он пользуется багряноземельскими средствами? В приличных домах домоправителю положено приворовывать драгоценности, но чтобы притирания?
— Когда ушел граф Савиньяк? — спросил Рокэ небрежно. Голос звучал хрипло и резко.
Хуан не ответил.
— Когда? — резко выплюнул Рокэ. В конце концов, Лионеля могли вызвать во дворец. Его адъютанты хорошо обучены и не глупы, никто не стал бы искать Савиньяка ночью на площади Оленя уже сколько? Десять лет. И не все дела капитана королевской охраны связаны с вами, герцог Алва. Лионель давно отвоевал себе право не только на собственную жизнь, но даже и на политические взгляды, далеко не во всем и не всегда совпадавшие с интересами Кэналлоа.
— Прошу простить, соберано, — прошелестел наконец Хуан. — Должно быть, я неверно понимаю вас. Граф Арно не бывал в этом доме с Весенних Волн. Или речь идет о чем-то другом?
Рокэ поднял голову. Кровь прилила к глазам, на миг застив зрение темной пеленой. Лицо домоправителя казалось странно незнакомым, словно в нем что-то изменилось со вчерашнего дня. Каких кошек… причем здесь… Рокэ зажмурился, с силой выдохнул и отрывисто произнес:
— Граф Лионель! Когда ушел граф Лионель Савиньяк? И где изволит оплакивать нелепость своего поступка герцог Окделл?
Хуан молчал.
— Я жду! — взорвался Рокэ.
— Граф Лионель Лэкдеми, с позволения соберано, с отцом и братом проводят свои отпуска в Эпинэ, — тихо и раздельно выговорил Хуан. — Герцог Эгмонт с супругой и старшими детьми, насколько известно в Олларии, также навещает в эти месяцы своего эра, маркиза Мориса Эр-При. Соберано не угодно лекаря?
Рокэ замер, глядя сквозь затягивающую всю голову боль на своего домоправителя и часто дыша. Хуан Суавес выглядел моложе лет на пятнадцать. И новости его — тоже.
— Какой сегодня день? — прошептал Рокэ, поднимаясь. Его качнуло. Хуан деликатно придержал его за локоть и немедленно отпустил.
— Восьмой день Весенних Молний триста восемьдесят шестого года Круга Скал, соберано. Подавать завтрак?
Рокэ закрыл лицо руками и захохотал. Как он вчера сказал Лионелю? Ты никогда не станешь для меня тем, кем был он? Я отдал бы что угодно, чтобы провести с ним еще хоть один день? Следует быть осторожнее со своими желаниями, особенно если за тобой присматривает сам Леворукий! Рокэ выпрямился и замер, запустив руки в волосы, смех оборвался прерывистым всхлипом: триста восемьдесят шестой… ему двадцать четыре года. Он еще не пережил предательства возлюбленной, не понял, что отмечен Повелителем Кошек! Лионель не только не любит его, но и не знает толком, их краткие разговоры и мимолетные встречи всегда омрачены соперничеством за внимание маршала Арно. И Эгмонт! Эгмонт Окделл, его единственный, самый верный, самый дорогой друг, невыносимо упрямый северянин — жив! Его можно увидеть, обнять, говорить с ним, не смущаясь и не таясь, обо всем на свете, встречая его открытую мужественную улыбку, а его сыну…
Рокэ медленно поднялся. А его сыну, выросшему без отца в безвольного глупца, тому, кто вчера собственной рукой налил ему, своему эру, яд — пять лет, и он не выговаривает «р» ни в его имени, ни в своем собственном.
— Седлать Моро, сейчас же, — прохрипел Рокэ, рванув расшитый воротник ночной рубашки. Кружево треснуло.
— Райо будет готов немедля, — бесстрастно произнес Хуан и наконец вышел.
Тридцатисемилетний Рокэ, герцог Алва, отравленный вчера в Олларии, подошел к отражающему свет наполовину прогоревшей свечи зеркалу в серебряной раме. Что осталось на его юном, двадцатичетырехлетнем лице? Всего лишь память о смертях сестры и двух братьев, об уходе матери? Удары судьбы, но не предательства? Получается, отца он потерял год назад, а любовь еще не встретил. Еще жив Арно Савиньяк, а Эгмонт приехал в отпуск из Торки — его не оскорбляли аккуратно обставленным увольнением из армии по ранению, и корни поднявшегося за эти годы мятежа, союза Окделла и Эпинэ, севера и юга, против Олларов и против Алва, еще, должно быть, так слабы…
Для чего Леворукий вернул его именно в эти дни, что он должен, что может исправить? Для начала — одеться в дорогу и мчаться, пригибаясь к гриве пышущего нетерпением красавца Райо на юг, в Эпинэ! Вновь обнять Эгмонта, говорить с ним, увидеть Лионеля юным, свободным, ни за что не отвечающим старшим сыном могущественного рода. Рокэ усмехнулся. Этот Лионель с ним и говорить не станет, прикроется витиеватым и вежливым, изысканно оскорбительным катреном или терцетом. Рука потянулась привычным жестом коснуться простого браслета с выгравированным на внутренней стороне оленем — и замерла. Разумеется, никакого браслета еще нет. Да и Лионеля, каким он привык его знать, тоже. Мальчишка, не старше его оруженосца, глупца, вознамерившегося отравить его вчера. Эгмонт, Эгмонт, как же так вышло, как же мог твой сын… Хватит! Эгмонт здесь, рядом, сорок хорн — и они смогут говорить, как прежде, до того, как между ними пролегла тень. И, может быть, даже удастся избыть ее вовсе, с этого дня и навсегда. Мальчишка Эгмонта не вырастет сиротой и не станет ни мерзавцем, ни потерянным дурачком, которым вертит дриксенский гусь!
— Эй, кто там! — выкрикнул Рокэ, сообразив, что не может знать имени дежурного пажа. — Одеваться! Побыстрее!
Черноглазый юркий мальчишка вбежал с ворохом одежды так, словно ждал под дверями. Рокэ присмотрелся.
— Пако?
— Служу соберано, — пропыхтел мальчишка, спешно возясь с завязками и застежками. Рокэ засмеялся.
— Ты же лошадей любишь. Дорастешь до старшего конюха. Что ты возишься в доме с тряпками?
Перевязь выпала из рук у мальчишки, глухо стукнули ножны с кинжалом для левой руки.
— Если соберано будет угодно пустить меня к лошадям… я… отец сказал, надо служить, кем соберано возьмет…
— Соберано берет к лошадям, — весело сказал Рокэ. — Чувствующий лошадь человек дорогого стоит.
Головная боль становилась все тише, растворяясь, как неслучившееся похмелье или неподействовавший яд, навсегда теряясь во времени под восторженное пыхтение маленького слуги.
Ремни Рокэ подтянул сам и усмехнулся: надо будет внимательно следить за тем, чтобы не предсказывать людям будущее и не прослыть случайно пророком.
— Соберано, — Хуан, свидетель его странного утреннего состояния, спокойный и невозмутимый, застыл у дверей. — За вами прислали из дворца, его величество Фердинанд.
— Не сегодня, — отмахнулся Рокэ. — Герцог Алва не обязан бежать на первый же окрик своего сюзерена. Готово? — нетерпеливо рявкнул он, дожидаясь, пока подтянут пряжку на высоких дорожных сапогах. — Сообщите его величеству, что гонец меня не застал, я срочнейшим образом отбыл в Эпинэ!
Двери открывались не в ту сторону, да что там, это и вовсе были двери не в те комнаты. Целый год, став герцогом, Рокэ занимал в столице анфиладу герцогини Долорес, покойной матери. Под другие нужды ее покои были переделаны значительно позже, а в триста девяносто седьмом он привел в дом сына Эгмонта, поселив его именно в них. Привел — и ничего ему не сказал, кошки знают, на какое врожденное фамильное благородство он понадеялся, чего ждал… Что Эгмонт возродится в сыне, став тем, кого ему так мучительно не хватало все эти годы? Другом, надежным товарищем, тем, кто встретил его в Торке скалящимся волчонком, уставшим от своих потерь, и помог стать Кэналлийским вороном, ничего не боящимся и ни на кого не оглядывающимся? Рокэ сбежал по лестнице, вылетел во двор, вспоминая: новые конюшни еще не построены, значит…
— Направо, соберано, — едва слышно подсказал из-за спины Хуан. Рокэ кивнул и рванулся в сторону стойла. Райо, совсем еще молодой красавец-трехлетка, радостно заржал. Рокэ засмеялся и обнял его.
— Сегодня тебе не по дворцовым конюшням томиться, — прошептал он в лоснящуюся шею. — Сегодня нам с тобой лететь по степям юга, где уже зацветают маки.
Копыта прозвенели по улице Мимоз, на мгновение сверкнул в конце широкого, в два копья, Королевского проезда Ружский дворец. Алва повел плечом, поправляя перевязь. Добряк Фердинанд скучает. Но герцог Алва ему не шут и не миньон, развеивать монаршую тоску. Сейчас Фердинанду двадцать восемь. Восемь лет, как кардинала Диомида сменил его высокопреосвященство Сильвестр, и бедняга король, уже очевидно, так навсегда и остался при нем мальчиком без собственной политической воли и силы. После кончины соберано Алваро Фердинанд говорил трогательные слова, вспоминал о собственном сиротстве и о том, как остался без отца в три года. Рокэ почтительно слушал, склонив голову. Его самого, синеглазого последыша, отец заметил, только лишившись Карлоса и поняв, что наследник у Кэналлоа остался только один — этот странный белокожий мальчик, любящий книги, музыку и море. Ему было четырнадцать, когда отец в его жизни появился, и двадцать три, когда оставил. Смерть соберано Алваро всего лишь превратила маркиза Алвасете в герцога Алву, а в душе его не изменила уже ничего.
Позади остались ворота Юга, легла под копыта Райо хорошо разъезженная деревенская дорога через предместья, отчего-то называемая Королевским трактом. Алва перевел Райо на ровную рысь, рассчитывая время в пути. Всего одна ночь на тракте, и он обнимает Эгмонта! А ведь тот тоже, подумалось ему вдруг, лишился отца в четыре года, но вырос суровым, смелым и честным — не побоялся ни тех, кто пытался смеяться над юным кэналлийцем в торских снегах, ни его самого, с его незажившими ранами и сумасшедшими порывами. Какие же разные партии играют люди, даже когда жизнь сдала им одни карты.
Мелькнул и остался позади небольшой дом с изящными гальтарскими скульптурами и кипарисовой аллеей при въезде, на воротах сиял начищенный герб правящего дома. Рокэ Алва, вернувшийся в свое прошлое, мог бы говорить с королем, с кардиналом, менять судьбы страны и людей. Сильвестр еще молод и не так подозрителен и зол. Но Леворукий дает каждому лишь то, о чем тот просит. Вчера, содрогаясь от вина и горя, Алва просил судьбу о еще одном дне с Эгмонтом. И если уж ему было дано — тратить свое время на что-либо иное он не станет.
В Эр-При, гордом замке на холме, на башнях бились на ветру флаги грозных домов, оплота государства, и уездного дворянства помельче. Алва узнал Агирре и Малэ, стяги которых почти сразу же заслонил застывший в полете олень Савиньяков: Морис и Жозефина Эр-При радушно принимали гостей на пороге лета. Степи Эпинэ заливало алым: расцветали маки, в оврагах пели птицы, начинал зреть сладкий южный виноград. Поручив Райо восторженным заботам конюхов, Алва взлетел по парадной лестнице, отодвинув плечом непременно желавшего доложить церемониймейстера.
В Большом зале торопливо натирали канделябры и раскладывали приборы, возле арфы сидели с куклами две девочки лет двенадцати, еще в детских платьях. Одна, черноволосая и черноглазая, настоящая Эпинэ, помахала ему рукой, другая же опустила глаза, присев в поспешном реверансе. На светлых косах будущей королевы Талига венок из алых маков казался предсказанием. Алва поклонился ей, прижав руку к сердцу. Кем бы она ни была, как бы ни лгала, свою роль в Талиге Катарина Ариго видела ясно.
Небольшая анфилада, расписанная сюжетами из гальтарской мифологии, огромные окна, какие могут позволить себе только на беззаботном материковом юге: в Кэналлоа слишком жарко, а на севере холодно, — и Алва вошел, лишь на мгновение задержавшись, чтобы обозначить стук в дверь, в личный кабинет Мориса Эр-При. К чести эра Эгмонта, изумление пробыло на его лице недолго. Маркиз выпрямился, заложив одну руку за отворот домашнего камзола так, словно был в мундире:
— Полковник Алва! Слушаю вас. Что приказал передать маршал фок Варзов? Сейчас подадут вина. Эжен!
Алва поклонился, с трудом сдерживая неуместный, рвущийся наружу смех.
— Безмерно благодарен вам, маркиз, а вдвойне буду обязан за бокал прекрасного южного вина. Но уверяю вас, я здесь всего лишь незваный гость, меня привела на щедрый юг собственная прихоть. И пока я окончательно не позабыл светских условностей, прошу вас, как хозяина дома, разрешить мне встречу со старым другом.
Морис жестом предложил ему сесть и медленно опустился в кресло сам, не сводя с его лица настороженного, изучающего взгляда.
— Я готов поверить в знаменитое сумасбродство кэналлийцев, но, простите меня, герцог, вы выглядите так, словно очень торопились.
— Кэналлийцы всегда торопятся удовлетворять свои прихоти, — улыбаясь от ярости, сказал Алва. — Никто не воюет в начале Весенних молний, маркиз. Я всего лишь прошу гостеприимства вашего дома.
— Юг рад приветствовать доброго соседа!
Оба мужчины поспешили подняться.
Жозефина Эпинэ, маркиза Эр-При, в утреннем платье, стояла у дверей. За ее спиной мялся мальчик с вином и бокалами.
— Признаюсь, герцог Алва, — проговорила она, подходя ближе и протягивая руку для поцелуя, — я была немало напугана сообщением о прибытии запыленного гонца с Олларианского тракта. Но если вы всего лишь торопились успеть на мой праздник, я могу быть лишь благодарна за то, что вы нашли время навестить скучающую провинцию.
Алва склонился к ее руке, благословляя всех женщин мира и Эмиля Савиньяка: за то, что шпаги погибшего мужа и сыновей семь лет спустя этой женщине отвезет он. Вино наконец-то заняло свое место на столе. Морис Эпинэ смотрел на жену с рассеянной нежностью.
— Что ж, — сказал он немного смущенно. — Герцог Алва, мы счастливы, что вы почтили нас своим присутствием. Вас проводят в комнаты восточного крыла, ведь Вороны первыми встречают рассвет. Герцог Окделл, как и положено стражу Северо-Запада, занимает крыло напротив. Я попрошу вас только об одном, герцог…
— Все, что угодно, — поклялся Алва, припоминая, не на именины ли маркизы он заявился без приглашения, и, словно расслышав его мысли, ему ответила она:
— Мы просим вас представиться старому герцогу Эпинэ, как велит традиция.
— Маркиза, — ответил он серьезно, глядя в ее черные глаза. — Уверяю вас, кэналлийский герцог не настолько погряз в бесстыдстве, чтобы пренебречь такой честью.
Облегчение в ее вздохе ему, должно быть, померещилось.
Полукруглые лестницы белого мрамора сбегали в изящный, засаженный розами партер, и первые из этих смелых южных красавиц уже начинали цвести, наполняя ароматами сад. Под ярким синим небом носились неуемные ласточки. В фонтанах плавали крохотные алые рыбки, дар с Марикьяры. Маркизы Салина сватали дочь за старшего сына Мориса, и не возражал даже старик Анри-Гийом. Алва сбежал в сад, придерживая шпагу и надеясь проскользнуть в выделенные ему комнаты незамеченным.
— Рокэ! О Создатель! Рокэ! Герцог Алва! Я не могу поверить своим глазам! Вы истосковались по мне в столице и проделали весь этот путь…
Алва неторопливо повернулся. Годы изменили Ги Ариго в худшую сторону, но в свои двадцать четыре мерзавец и трус, запаливший Олларию в Октавианскую ночь, еще выглядел очаровательным мальчишкой, беззаботным и легким, как спутник богов. Мягкие светлые волосы лежали на плечах, в больших голубых глазах светилось обожание. Алва проклял свое неуемное любопытство, заставившее его одним душным олларианским утром проснуться рядом с изнеженным и тонким хлыщом, пусть еще не убийцей, но уже интриганом и пакостником.
— Граф Ариго, — негромко сказал он, уворачиваясь от всерьёз вознамерившегося лезть к нему с объятиями Ги. — Я действительно провел долгие часы в седле, вам будет неприятно. Я с удовольствием поприветствую вас после.
— Я буду ждать, — пропел Ги, закатывая глаза и скабрезно улыбаясь.
— Просто удивительно, на какие сумасбродства способна страсть, — холодно, растягивая слова с едва слышным южным акцентом, произнес голос за его спиной.
Алва стремительно повернулся и замер, улыбаясь беспомощно и, должно быть, глупо. Двадцатилетний Лионель, ослепительный в цвете своей юности, смотрел на него презрительно и зло. Вина кольнула в сердце, заставляя болезненно поморщиться: «Ты никогда не сможешь стать для меня тем, кем был он».
— Ли… — прошептал он, потянувшись к нему.
Взлетела темная бровь, расширились глубокие черные глаза. Лионель отступил на шаг назад, нахмурившись.
— Прошу прощения?
Алва глубоко вздохнул, собираясь. Этот Лионель еще не знает его, у них не было ни общих побед, ни общих поражений, он еще не обещал прикрыть спину и прийти на зов даже с дальнего края ночи.
— Не странно ли, — сказал Алва, сжимая руку в кулак, — что именно вы говорите об этом, граф Лэкдеми. Леонард, мое почтение.
Манрик, такой же тощий и рыжий, словно годы вовсе не были властны над ним, маячил за спиной Лионеля. Юношеские вирши тех лет, с рифмами «тяжело — отжило» Лионель хранил в шкатулке с потайным дном и категорически отказывался сжечь, напомнил Алве назойливый внутренний голос. Ревновать было глупо. Не ревновать — невозможно: Лионель, его Лионель, совершенно откровенно был влюблен в это рыжее недоразумение — не военного и не придворного, потомка торгашей-гоганов. Алва прикоснулся к шляпе — это давало возможность на мгновение скрыть лицо:
— Господа, счастлив быть среди вас, но прошу простить: мне необходимо переодеться и засвидетельствовать свое почтение герцогам Окделлу и Эпинэ.
— Герцог Алва, как всегда, изысканно поставил нас всех на место, и место это значительно ниже, чем его собственное, — приятно улыбаясь, договорил Лионель.
— Действительно, Рокэ, — заливисто засмеялся Ги. — У вас запланирован вечер магических сил? Повелители стихий собираются в Эпинэ! Следует ли ожидать прибытия герцога Вальтера? Не верхом, я надеюсь?
Все засмеялись. Молодые, беззаботные, ни за кого и ни за что не отвечающие наследники титулов, земель и состояний. Через год в Придде восстанет Карл Борн, а через семь два кавалерийских полка, набранных в Эпинэ, войдут в Надор и герцог Эгмонт Окделл объявит о своем неповиновении Олларам. Но он здесь из-за Эгмонта, ради Эгмонта. Еще один день с Эгмонтом — и пусть все горит в Закате! В конце концов, может, именно сейчас ему удастся найти те слова, что на годы вперед упокоят семена мятежа, а может статься, и похоронят их вовсе.
Бросив последний взгляд на Лионеля, Рокэ свернул за аккуратно подстриженную стену кипарисов — маркиза Эр-При откровенно предпочитала геометрический гальтарский парк свободным формам кэртианской природы. Малыш в золотом и багряном врезался ему в колени, громко вскрикнув. Рокэ наклонился и поднял его на руки, чувствуя неприятное головокружение.
— Ну что же вы, Ричард, — негромко сказал он, не понимая уже, в каком мире находится и кому говорит это: трясущемуся от ужаса оруженосцу-отравителю или весело бьющему в ладоши наследнику Повелителя Скал, пятилетнему ребенку, сыну мятежника и единственного друга. — Где отец? — спросил он у малыша. Тот смеялся и хлопал в ладоши, повторяя «Окэ, Окэ, Окэ!»
Рокэ осторожно опустил его и придержал за плечи. Герцогиня Мирабелла, некрасивая, но полная достоинства дама старше Эгмонта, долг свой исполняла неукоснительно: она вновь была в тягости, а старшую девочку — светлые кудряшки, багряные банты, — вела за руку.
— Рада приветствовать вас, герцог, — сказала она негромко. Улыбка не красила ее отекшее лицо. — Позвольте мне надеяться, что ваш приезд не означает немедленный вызов в армию?
— Отчего-то все ждут от меня только этого. — Рокэ улыбнулся, стиснув зубы. — Нет, моя эрэа, я должен успокоить вас: вашему отдыху на благословенном юге ничто не помешает. Могу ли я видеть…
— Герцог Окделл читает почту из дома, — сказала она и тряхнула головой, как лошадь. — Не думаю, что ваше появление сильно его отвлечет.
Он еще проговаривал приличествующую случаю необходимую чушь, а она уже двинулась дальше, держа каждой рукой по ребенку. Рокэ посмотрел на ее следы на тщательно разметенном гравии дорожки: она все делает правильно. Помолвки следует заключать как можно раньше. Тем меньше будет у Талига бед, когда сумасбродные юнцы подрастут. Катарине двенадцать, Ричарду пять, но политика укладывала в одну постель и не с такой разницей в возрасте. Если бы только успеть с этим вовремя…
Алва с силой потер ладонями лицо и пошел к северо-западному крылу, а потом сорвался на бег.
Эгмонт действительно работал, морщинка между светлых бровей делала его серьезным, как изваяние Унда у входа в палаты супрема — Рокэ насмотрелся на него за те шесть лет, что соберано Алваро занимал пост верховного судьи. Сделав знак дернувшемуся было навстречу пажу, Рокэ неслышно прошел в комнаты, встал за спиной и резко опустил руку на плечо друга. Эгмонт не вздрогнул.
— Какие чудеса творит с людьми чистая совесть, герцог Окделл, — прошептал Рокэ, задыхаясь от восторга. Что-то горячее потекло по его щекам. — Немыслимо, вас невозможно застать врасплох!
— Рокэ, — засмеялся Эгмонт, вставая. — Рокэ, как же я рад! Невероятно! Как ты здесь?..
— Нет, нет, тебе не нужно в армию, ты никуда не едешь, ты проводишь отпуск с семьей у бывшего эра, — захлебываясь, как ребенок, говорил Рокэ и ничего, решительно ничего не мог поделать с тем, что непрошенные слезы так и катились по его лицу. — И обещай мне одну вещь.
— Что, — спросил Эгмонт, улыбаясь озабоченно и трогательно, — что, что, Рокэ, говори! Что с тобой приключилось, отчего столько чувств? Ты встретил любовь всей жизни, и я должен немедленно ходатайствовать перед королем? Рокэ!
— Обещай, что не бросишь меня одного на съедение старому герцогу Эпинэ! — торжественно проговорил Алва, не отпуская его. — И одевайся, найдем какую-нибудь речку, мне необходимо освежиться до того, как эрэа начнут узнавать породу моей лошади по запаху.
— Ванны Эпинэ тебе не хороши? В Весенние Ветра в реках купаются только сумасшедшие и кэналлийцы, — договорил Эгмонт, смеясь. — И что же? Создатель наградил меня и тем, и другим?
— Я так скучал, Эгмонт, так скучал, я так скучал, — еле слышной скороговоркой договорил Рокэ, уткнувшись лбом в шитье его камзола — северянин всегда был и навсегда остался и выше его, и шире в плечах. — Я так скучал.
***
Парадный зал в Эпинэ сверкал огнями, свечи отражались в зеркалах, паркетах, набранных из холтийского бисера шпалерах. Обе малышки — и Магдала Эпинэ, и Катарина Ариго, — оттарабанили по нотам свои заученные выступления на клавикордах и арфе, нагловатые столичные юнцы, выделывавшиеся один перед другим, почитали сонеты про выи и ланиты. Алве пришлось усиленно интересоваться жарким из фазана, когда среди великолепия слащавых рифм он услышал строки, посвященные жабе. Ли, разумеется, он. Алва наклонился над тарелкой еще ниже: нежность, неуместная ревность, тоска, вина, желание — неаппетитное варево для двадцатилетнего самоуверенного южанина, незачем пугать его раньше времени. Но проклятый Манрик, сесть ближе можно было только Ли на колени!
— Я желаю счастья вашей внучке, — Алва вздрогнул и сосредоточился на словах Эгмонта. Они вдвоем, как и было обещано, сидели вместе со старым герцогом. Морис Эр-При также присоединился к ним. — Магдала — прекрасное дитя достойнейшего рода, и я вполне согласен с тем, что его величеству ни к чему искать счастья среди заграничных принцесс…
— Ее величество королева Алиса была дриксенской принцессой, и все же она многое сделала для блага и процветания Талига! — недовольно пробубнил Анри-Гийом.
Алва выпрямился, сжав челюсть. Эгмонт упрям, и политические разговоры — не самая сильная его сторона. Но тот ответил неожиданно мягко, словно они с Рокэ вновь были вдвоем на берегу реки и говорили свободно, не опасаясь чужих ушей:
— Но беспокоит меня иное. Его величество вырос под опекой кардинала Диомида, а сменивший его кардинал Сильвестр тоже куда больше озабочен делами королевства, нежели врачеванием душ, ожидающих возвращения Его. — Все склонили головы, Алва — после того, как Эгмонт ощутимо пнул его под столом. — Но вы слышали своих сыновей, эр Морис, — договорил Окделл. — Магдале двенадцать, а они уже видят себя братьями королевы, вершителями судеб Талига. Теми, кто встанет у трона не благодаря заслугам, а по родству. И будет управлять нашим добрым королем, слишком привыкшим слушать чужие подсказки.
— Этого не случилось бы, если бы его мать, ее величество Алису, не свергли… — побагровел Анри-Гийом. — А если вы хотите, чтобы в нынешнем Талиге вас услышали, вам придется рано или поздно взяться за оружие. Вы готовы к этому, Окделл?
— Поймите меня правильно, — решительно сказал Эгмонт. — Меня беспокоит не только и не столько главенство юга, я понимаю важность и зерна, и вина, и масла. Но та слабость управления, которую мы, старое дворянство, вынуждены…
Мирабелла Окделл глухо вскрикнула, положив руку на живот. Эгмонт поднялся и сбежал к нижним столам, взяв руку супруги и наклонившись к ней. Жозефина Эпинэ и другие дамы торопились с другого конца залы.
— Клянусь Леворуким, — проскрипел старый герцог, — перезрелая девица Карлион оказалась умнее своего муженька. Да и вообще намного умнее, чем могло бы показаться. А, Алва?
— Прошу простить, — Рокэ встал и изящно поклонился. — Я должен узнать, не понадобятся ли герцогине мои медицинские познания: мы, кэналлийцы, многое переняли от морисков.
— Яды, к примеру, — сказал Анри-Гийом. Рокэ взглянул ему в лицо. Старый герцог безмятежно улыбался. — Я не виню вас, Алва. — Рокэ медленно поднял бровь, ожидая слов, после которых останется только драться с одним из внуков старого герцога: о подмененных чашках, о яде в шадди короля Франциска Второго, но Анри-Гийом все еще умел ходить по краю и держался на нем превосходно. — Никто не хочет сидеть со стариком. Ваш развращенный фаворит тоже давно вас заждался. Ступайте!
Краем глаза отметив сладко улыбавшегося ему Ги, Рокэ отвернулся. Лионель! Ему совершенно необходимо найти Лионеля! Страшные слова сказаны, они могли оставить глубокую рану, которая в дальнейшем поглотит весь Талиг. Ему нужна помощь. Ему нужен Лионель.
Парочка обнаружилась за колонной балконной анфилады. На парк опускался золотой закат, и вероятность того, что Лионель не нес сейчас милых глупостей на ухо отчаянно краснеющему Манрику была ничтожно мала. Голова вновь предательски закружилась — от южного вина или злости, или нахлынувшего вдруг отчаяния: он здесь для того, чтобы что-то изменить, чтобы переубедить Эгмонта, чтобы найти нужные слова, которые подействуют на северного упрямца… да кошки раздери, чтобы не пить из рук его сына медленно действующий яд и не выходить на следующий день со шпагой против подлого дурака Ги Ариго, маршала Юга.
— Граф Лэкдеми!
Лионель оглядел его с явным неудовольствием. «Ты никогда не станешь для меня тем…», — вновь прозвучало закатным гонгом в голове. Хватит!
— Чем могу служить, герцог Алва? Если общества вашего возлюбленного вам недостаточно, это еще не повод мешать мне.
Нерассуждающая, скопившаяся в костях ярость ударила в голову.
— Вы пойдете со мной, граф, потому что обещали мне это. Потому что слово дворянин дает для того, чтобы сдержать его. Потому что вы клялись прикрыть мне спину и встать со мной плечом к плечу, когда это потребуется!
Манрик ахнул, зажав рот обеими руками, лицо его стало смертельно бледным.
— Я… оставлю вас, господа, — с трудом выговорил он и бросился с галереи вниз по лестнице.
— Леонард! — Лионель рванулся за ним. Алва схватил его за руку.
— Ты нужен мне!
— Вы сошли с ума, герцог, — процедил Лионель, оборачиваясь. Рука его недвусмысленно лежала на рукояти шпаги. — Дайте мне пройти, или нам придется прогуляться к речке без свидетелей.
— В самом деле? — Алва улыбнулся, любуясь по-юношески быстрым румянцем на его скулах и шее. Повзрослев, Лионель Савиньяк никому уже не позволял разглядеть свои чувства. — Я знаю, что ты легко перекладываешь шпагу в левую, но именно поэтому не уделяешь должного внимания кисти правой, ты рассчитываешь на быстрый натиск и не натренирован для продолжительной драки, а именно ее я тебе устрою.
Лионель вскинул голову.
— Каких кошек…
— Тс-с-с, не выражайтесь, граф, здесь могут случайно попасться дамы. Некоторые из них даже добродетельны. Прошу, вы хотели прогуляться к речке. Я следую за вами.
— О, я вас даже провожу, вы не частый гость здесь, — прошипел Лионель.
Взяв Алву под локоть, он почти силком потащил его вниз по лестнице. Голубоглазая малышка Катарина, поднимавшаяся наверх, замерла, глядя на них, и поспешно сделала реверанс. В ее серьезных глазах было столько знакомой, затаенной силы, что Рокэ не успел сдержаться:
— Ваше величество!
Лионель вздрогнул, сильнее сжимая его руку. Катарина, не шевелясь, смотрела им вслед, а на галерее, прижав руки ко рту, замерла ее мать, графиня Каролина Ариго.
***
Речная заводь тонула в птичьем щебете. У самого берега цвели ирисы, отражаясь в быстрой темной воде. Привязанные к ивняку лошади, фыркая, объедали гибкие ветви.
Лионель скинул колет, поднял руки, подвязывая волосы. Налетевший ветер обрисовал под прилипшей к телу рубашкой его еще по-юношески тонкую фигуру. Возбуждение было легко объяснимым, хоть и невероятно неуместным. Рокэ коснулся рукой щеки и понял, что она горит.
— До первой крови, — выкрикнул Лионель и встал в позицию.
— А мне казалось, ты намерен убить любого, кто помешал вам? — удивился Рокэ. Напрасно они с Лионелем с годами перестали уделять время совместным тренировкам. В суматохе придворной жизни и роскоши постоянных встреч начинаешь забывать, что это — самый простой и не вызывающий никаких подозрений способ остаться наедине. Он легко отбил выпад, засмеялся от бурлящего в крови азарта: Лионель был хорош — быстр, ловок, решителен, — но все еще недостаточно опытен и не так хладнокровен. Торский корнет, а не капитан личной королевской охраны. Не иронично улыбающийся мужчина, спутник трети его жизни, а рассерженный мальчишка, красивый, как Леворукий, и вспыхивающий, как молния. Проведя короткую атаку всерьез, Алва выбил шпагу из его руки и обнял сзади за плечи, усилием воли не позволяя себе прижаться ближе, насладиться таким родным запахом его разгоряченной кожи, коснуться губами затылка.
— Довольно! Меня тебе не достать, ты и сам это видишь, а я тебя ранить не намерен. Мы подурачились и помирились! Лионель! Я отпускаю.
Он медленно разжал руки. Эмиль бы кинулся к шпаге — и правильно сделал бы, это драка, в ней хороши любые средства. Лионель всего лишь медленно повернулся, оказавшись с ним лицом к лицу, непозволительно близко. Какой святой выдержал бы это? Алва провел рукой вдоль его спины, сжал в кулаке взмокшую рубашку, стиснув зубы, подавил стон.
— Вы перепутали меня с Ги Ариго? — хладнокровно поинтересовался Лионель. Самообладание он восстанавливал быстро. Рокэ с лукавой нежностью покачал головой и разжал пальцы.
— Я никогда и ни с кем бы тебя не перепутал, — сказал он. — У тебя шрам на левом плече. Ты всем говоришь, что это после первой дуэли, но на самом деле ты свалился с каштана в Сэ. Ты наизусть знаешь Веннена и очень неплохо сочиняешь сам, хоть никому и не показываешь. Твой любимый герой древности — Чезаре Марикьяре, а свои первые рябиновые бусы ты снял с оленя, когда тебе было пятнадцать, еще до Лаик.
— Это можно было узнать у отца, хоть я и не понимаю, зачем, — сказал Лионель, оглядываясь.
— Ее звали Анна, — сказал Рокэ, с трудом преодолевая желание коснуться белых волос. — А твоего первого мориска — Грау, потому что тебе казалось очень смешным объездить дриксенского гуся.
Лионель тяжело дышал, закрыв глаза, у корней его волос выступили бисеринки пота.
— Зачем вы это делаете? — беспомощно спросил он.
— Мы провели вместе двенадцать прекрасных лет, — ласково сказал Алва. — Мы обещали друг другу всегда прийти на помощь, и сейчас мне нужна твоя помощь, Ли. Я хочу спасти своего единственного друга. Помоги мне.
— Кто-то угрожает Эгмонту Окделлу? — недоуменно спросил Лионель, открывая глаза. — Просто убейте мерзавца, я понимаю, сам Вепрь может оказаться для этого слишком благороден. Но к чему тогда…
— Эгмонта Окделла убил я, — чужим голосом произнес Алва. Каждое слово словно вспарывало ему грудь. — Я вернул ему честь и забрал жизнь. В третий день Весенних Волн триста девяносто третьего года.
Лионель смотрел на него не мигая и даже, кажется, не дышал.
— Вчера его сын подсыпал мне яд в вино, и я его выпил, — устало сказал Алва. — Я прошу тебя, Ли. Помоги мне. То, что поставит Эгмонта вне закона, бросит его против короля и королевства, зарождается сегодня, сейчас, когда вы все, такие юные, такие самоуверенные, шутите о глупом короле и о том, кто из ваших сестер станет его женой. Через год я нарушу приказ, стреляя в своего генерала, чтобы спасти арьергард, который ведет Эгмонт, под Малеттой, но тогда, должно быть, будет уже поздно. Его отпустят из армии, а через четыре года он подаст прошение о восстановлении на службу, наберет людей здесь, в Эпинэ, вступит в заговор со своим эром, Морисом Эр-При…
— Подождите, Алва, подождите, — простонал Лионель, закрывая лицо руками, — этого слишком много. Вы говорите, вы нарушите приказ? В армии?
— Спасая Эгмонта, — кивнул Рокэ. В своем выстреле в генерала Карлиона он не раскаивался ни дня. — Спасая фок Варзов, моего эра.
— Благородно, — кивнул Лионель. — Даже если предположить, что я поверю вам, не намекая ни на какие южные ветра, которые сводят людей с ума, или танцующих духов, забирающих разум… для сумасшедшего вы прекрасно владеете своим телом.
Алва молча поднял бровь.
— Присядем, — предложил Лионель, оглядываясь в поисках плаща. Алва бросил на траву свой и опустился на него первым. Лионель, помедлив, сел рядом. — Чего вы хотите? Для чего вам нужен я, зачем вы узнавали все эти вещи обо мне? — Он задумался на миг, не отводя взгляда от текущей воды. — И то, что вы сказали. Выстрел? В вышестоящего офицера? Чего стоит дисциплина в армии Талига! Как это могло произойти! Мой отец бы… — Он замолчал, потом повернулся и всмотрелся в лицо Рокэ. Солнце начало клониться к закату, начали стрекотать южные цикады. Когда он заговорил, его голос был, как ветер в высохших предгорьях Кэналлоа: — Вы хотите сказать, что маршал Арно погибнет в ближайший год? Где? Как?
Алва сжал его руку, и Лионель не стал вырываться, потрясенный этим пониманием.
— Я бесконечно сожалею и не перестаю оплакивать твою утрату.
Лионель тряхнул головой. В темных глазах дрожали первые вечерние звезды.
— Вы сказали… как вы сказали? Вы здесь, чтобы спасти своего друга? Через семь лет? Это я могу понять, я могу даже попытаться поверить вам и помочь. Но мой отец… Маршал Арно столько сделал для вас, вы не хотите спасти его? Его?
— Если бы я мог, Ли, — беспомощно сказал Алва, глядя, как по белоснежной коже медленно сбежала, капнув на воротник, крупная тяжелая слеза. — Если бы я только мог, если бы я догадался, как.
Лионель сглотнул, медленно выдохнул через рот.
— Вы говорите, что знаете все это обо мне, потому что там, откуда вы пришли, мы с вами…
— Да, — просто сказал Алва. — Да, Ли, все — да. Любовь, доверие, дом, честь, войны и победы. Да. Ты и я.
— И вы довольны этим? — все так же ровно, справившись с собой, продолжил Лионель. — Я понимаю ваш порыв и ваше желание спасти друга. Эгмонт Окделл достоин, как никто другой, он благородный человек и радетель о благе Талига, как бы он его ни понимал.
— Когда ты так говоришь, это начинает вызывать сомнения, — попытался улыбнуться Алва. — Нам всем очень повезет, если ты не решишь, в конце концов, уйти на покой и перейти в ведомство супрема, как соберано Алваро. У Эгмонта есть сын, и он может вырасти с отцом и никогда не узнать подлости, не поднять руку на своего эра. Сейчас это пятилетний мальчишка, и он заслуживает отнятого у него счастья.
— А вы? — спросил Лионель. Подсохший след слезы на его щеке белел в наступающих сумерках. Алва молчал. Лионель засмеялся: громко, неестественно, хрипло. — Молчите? Хорошо. А я? Я вижу, как вы смотрите на меня. Я не знаю, почему, но понимаю, что многое значил или буду значить для вас в той жизни, о которой вы говорите. Нашей жизни. Вряд ли кому-то или чему-то, даже самому Леворукому, под силу заставить меня, значит, я тоже дорожу вами. Вы готовы рискнуть этим будущим, вашим и моим? Вы готовы на это или не считаете связь со мной чем-то ценным? Вы готовы предать меня и просите моей же помощи? — Он потер руки, словно вдруг озябнув. — Не могу не признать, это изящно. «Можно улыбаться, улыбаться и быть подлецом», напрасно мы не уделяем достаточного внимания классической литературе.
Улыбка его превратилась в оскал.
За рекой зазвенели колокольчики на шеях у домашнего скота, начали перекликаться пастухи, кто-то затянул песню.
— Изменяя что-то сейчас, здесь, вы нарушите цепь событий, из которых… — еле слышно, почти шепотом договорил Лионель. — Впрочем, я понимаю. Единственный друг стоит любого риска. Я помогу вам.
Он поднялся, стремительный и резкий. Алва с болью узнавал его манеру застегивать колет, поправлять волосы. С годами движения стали плавными, утратив угловатую поспешность юности, но сами жесты остались прежними. Лионель привел одежду в порядок и остановился перед ним:
— Вернемся в замок. Скоро выпадет роса. Вам лучше не оставаться одному, вы говорите странное. Герцог Окделл здесь с семьей, ваше присутствие у него сочтут неуместным. Пройдем в мои комнаты. — Он нахмурился, знакомо закусив губу. Алва положил ладонь на грудь, пытаясь сдержать начавшее отчаянно частить сердце. — Нас не побеспокоят, Эмиль ухаживает за баронессой Заль, а с Леонардом мы не настолько близки.
— Я знаю, — тихо ответил Алва.
— И, видимо, никогда не будем? — спросил Лионель и тряхнул головой, не дожидаясь ответа. — Это ли не худшее наказание: знать, что с тобой станет! Но вы ведь собрались все изменить? Значит, с вами мы попрощаемся навсегда, а я все же попробую отыскать Леонарда.
Окна замка сияли, из распахнутых на галерею дверей Большого зала лилась музыка, смеялись дамы.
В комнатах Лионеля было прохладно, на столе и в самом деле лежал растрепанный томик Вененна. Рокэ открыл его наугад, прочел: «Будьте велики в действии, как вы были в мысли», усмехнулся и закрыл. Лионель забрал книгу из его рук и убрал в дорожную сумку.
— Садитесь, — предложил он словно бы несмело. — Расскажите мне еще. О… о будущем.
Алва покачал головой.
— Не стоит, Ли. У нас будут битвы, будут сражения, будут поражения, будут победы. Твое хитроумие и выдержка будут неоднократно спасать нас всех, твоя склонность к риску и поразительным авантюрам, которую я никак не могу одобрить…
— Это говорите мне вы? — изумился Лионель.
— Я был так пьян вчера, — с тоской сказал Алва. — Не столько вином, сколько горем, обидой, злостью. После того, как младший Окделл, Ричард Окделл, мой оруженосец, я взял его в дом, предал меня так же, как… Прости меня, Ли, я наговорил тебе глупостей, я сожалел об Эгмонте и сказал тебе, что ты никогда не стал бы для меня тем, кем был он, я так сожалею.
— Но ведь это правда, — мягко ответил Лионель. — Он ваш истинный друг, он был рядом, когда вы растерянным мальчишкой попали в Торку к фок Варзов, а мы с вами до сих пор толком не знакомы. — Он помолчал и добавил: — Не казните себя, я уверен, что моя манера смотреть на вещи не сильно изменилась с годами, и там, в вашем будущем, я понял ваше горе и гнев.
— Мне так не хватает тебя, — просто сказал Алва.
Лионель посидел неподвижно минуту, потом осторожно взял его руку и переплел их пальцы.
— Так немного лучше? — спросил он. — Я не могу предложить большего, да вы бы и не взяли. Я ведь сказал, я помогу вам. Дворянин дает слово для того, чтобы сдержать его.
Улыбаясь, Алва поднес его руку к губам. Лионель вздрогнул и отстранился.
— Вы можете лечь здесь, а я…
Алва покачал головой.
— Я боюсь спать. Мне кажется, что я выменял у Леворукого один только день, и он закончится, стоит мне закрыть глаза.
— Вы не спали с самой Олларии? — резко спросил Лионель, как никогда напоминая себя прежнего, вернее, будущего. Огонь свечи сделал его черты резче, старше, гнев добавил сил. — Как вы могли не сказать мне? Вынудили меня драться с вами! Алва, это… это… — он возмущенно выдохнул, подбирая слова: — Это мальчишество!
***
Замок Эр-При просыпался по утрам от пения птиц, заливавшихся трелями в полях и оврагах. Шадди подавали в галерее, среди изящных гальтарских скульптур, шума фонтанов и долетающего из партера аромата роз.
— Позволите, герцог?
Эгмонт удивленно кивнул до странности строго для такого утра одетому Лионелю Савиньяку, графу Лэкдеми.
— Прошу. Вам угодно обсудить службу?
Лионель придержал короткую церемониальную шпагу и сел, приятно улыбаясь.
— Неловко беспокоить вас во время отпуска, но в Торке мы с вами ни разу не встречались. Я знаю, вы с некоторым недоверием относитесь к легкомыслию юга…
— … и отнюдь не напрасно, — закончил за него Алва и сел напротив, не спрашивая ни у кого разрешения. — Здесь мой дорогой друг Эгмонт совершенно прав: юнцы глупы, жадны и ленивы, король перестал смотреть в рот одному священнику, чтобы перевести взгляд на другого, а дворянство только и думает, кого бы из своих сестер пропихнуть во дворец, чтобы королевские милости просыпались на них благоуханным дождем.
— Рокэ, — неловко улыбаясь, сказал Эгмонт. — Это уж слишком. Граф Лэкдеми тебя вызовет. Ты скверно спал? Проедемся в лес святой Мартины, загоним зайца?
— Это лучшее, о чем я мог бы мечтать, — заверил его Алва, ослепительно улыбаясь.
Лионель, откинув голову назад, переводил взгляд с одного на другого.
— Боюсь, господа, я не смогу составить вам компанию. Впрочем, вы в ней и не нуждаетесь. Мне же, как почтительному сыну, следует проводить больше времени с отцом. Прощайте, герцог Алва! Как писал наскучивший нам всем еще в Лаик Веннен, «Мы знаем, кто мы, но не знаем, кем мы можем быть». Герцог Окделл! — он поднес руку к шляпе, поднялся и ушел. Эгмонт проводил его сосредоточенным взглядом и повернулся к Алве с выражением веселого недоумения на лице.
— Леворукий знает, зачем он…
— В юности убеждения меняются быстрее, чем погода, — пафосно заявил Алва, наслаждаясь ответным смехом Эгмонта. — Загоним зайца, мой друг, и ни о чем больше сегодня не будем думать!
Колокола звонили глухо, их хриплый перезвон едва пробивался сквозь закрытые ставни. Привычно и монотонно билась где-то за глазами тяжелая, не отпускающая боль. Алва негромко застонал, не разжимая губ, сжал виски. Опустив правую руку — всегда правую, — провел по одеялу. Лионеля не было.
Хуан неслышно проскользнул внутрь, поставил поднос с отваром у кровати.
Алва затаил дыхание, сдерживая тошноту.
— Граф Савиньяк?..
— Я здесь, — негромко сказал Лионель из смежного со спальней кабинета. Через мгновение он появился на пороге. — Тебе очень дурно?
Алва протянул руки. Лионель подошел и остановился над ним, улыбаясь.
— Все прошло по плану. Его высокопреосвященство отбыл, убежденный в том, что ты убит горем и немыслимо пьян. Рокэ?
Алва взял его руку, отвел в сторону кружево, скрывающее простой браслет без всяких гравировок и прижался к нему губами. Ворон внутри, постороннему глазу его не разглядеть.
— Ли, ты все еще возишь с собой своего Веннена? — спросил он лукаво. — Позволь, я хотел уточнить одну цитату.
Краска едва заметно коснулась скул капитана королевской охраны. Повзрослевший Лионель был красив немыслимым совершенством гальтарской статуи, и, как статуя, почти никогда не показывал эмоций.
— Рокэ…
— Я знаю, ты возишь книгу с собой. Клянусь немедленно забыть об этом порочащем тебя факте.
Лионель вздохнул, усмехаясь. Рокэ встал и прошел за ним в кабинет. Из-под разложенных на столе карт и бумаг он вытащил растрепанный томик и прочел сделанную от руки надпись на форзаце: «Будь верен самому себе».
— Ты знаешь, кто написал это тебе, Ли?
Лионель коснулся лба, отвернулся.
— Ради Создателя, Рокэ, только не снова о Леонарде.
— При чем здесь он? — изумился Рокэ. — Это написал я.
Если Лионеля Савиньяка еще что-то могло удивить, случалось это крайне редко.
— Это старые чернила, Рокэ. Надписи не меньше пятнадцати лет. Ты?
— Я, — кивнул Рокэ. — Это сделал я, принимая одно из самых тяжелых решений в своей жизни. И я все сделал верно. Мы ничего не можем изменить в том, что уже однажды произошло.
— Но? — прищурился Лионель.
— Хуан! — позвал Алва. — Приведите герцога Окделла, у него была тяжелая ночь. А господин капитан королевской охраны как раз нашел правильные слова, чтобы помочь ему. И мне.
Лионель прижал руки ко лбу и засмеялся.