Archive of Our Own

: : : : :

Иногда Джеджун задумывался, зачем в нынешнем мире вообще существуют окна. Люди вполне могли бы заменить их экранами, демонстрирующими что угодно: бесконечную гладь равнин или же ботанические сады, о которых сейчас так часто можно услышать и прочитать в любой газете. Или же тем экзотическим пляжем, где-то в Америке, вход на который можно было купить, будь ты королём Англии или ценой собственной жизни для таких простых смертных, как он. А так, какой смысл смотреть на то, к чему невозможно прикоснуться.

«Может через пару десятков лет, к рождению следующего поколения они так и сделают. Чтобы новые люди и не догадывались, как оно было до этого».

Он и сам был ребёнком «адаптации», но всё ещё помнил зелёный цвет настоящей травы, красные панцири божьих коровок и ощущение теплого ветра на разгоряченных щеках.

На самом деле, Джеджун ни за что на свете не променял бы вид из окна своей квартиры, даже на билет к морю.

И именно поэтому, каждую ночь он проводил между письменным столом и подоконником — блуждая то по просторам всемирной сети, то по закоулкам шаткой памяти.

: : : : :

— 174-й, 669-й на связи. Вам Эволюционная 5, корпус 18, правая сторона.

— Понял. Отправляюсь.

— Спасибо.

Глоток холодного кофе и несколько щелчков мышки.

— 20-й, 669-й на связи. Вызывают на Гончих 15, 3-й этаж, правая сторона.

— Скоро буду.

— Вас ждут. Удачи.

Джеджун любит свою работу, какой бы странной она не казалось окружающим. Да, утомительно и глаза болят уже через три часа от напряжения, но он чувствовал себя ближе к людям, как нелепо бы это не звучало. Они, правда, не совсем разговаривают, всё сводится к паре слов с минимальной информацией по работе. Да и он понятия не имеет, как выглядит хотя бы один из этих ребят, но он слышит их, связывается и, конечно же, следит.

Он никогда толком не понимал, почему после того, как мир опустел те немногие люди, что остались, так пренебрежительно относились друг к другу. Для него одной из самых больших проблем стала нехватка компании.

Да об этом же кричат со всех сторон. Все эти радиопрограммы, реклама психологических служб, реабилитационных центров, стенды пестрящие названиями сайтов и мест встречи. Но людей было мало и, кажется, большая их часть замкнулись в своём мире. Не удивительно конечно, месяц — и планета в пропасти. Все кого-то потеряли. Ужасающая реальность: 75% земного шара «поглотила бездна» — как теперь было модно говорить. Бездны правда не было… В прочем Джеджун, как и все, не любил об этом вспоминать.

Окошко загорается красным и он, переключившись и отставив чашку в сторону, сначала вчитывается в поступившую информацию, а потом, открыв соседнее окно, напряженно выискивает подходящие зелёные точки.

Одна есть — 87-й.

Ввести код доступа, номер абонента и…

— 87-й, на связи 669-й. Карантинная 3, корпус 15, левая сторона.

— Уже стартую.

— Удачи.

Отключая связь, Джеджун улыбается. Рабочий день длинный, час-пик не за горами, нужно скорее сделать ещё кофе и сбегать к автомату купить печенье и суп.

: : : : :

Проворочавшись два часа, Джеджун решает, что на сегодня попыток «нормализировать режим дня» вполне достаточно. Скинув одеяло, он отправляется на кухню за чаем и гренками.

Компьютер в соседней комнате встречает его уютным светом монитора, и Джеджун вовсе не жалеет о своём «нездоровом образе жизни». Каждый вечер (ночь на самом деле) замечательное время. Врачи из медкомиссии опять будут недовольны, пропишут порошки и снотворные таблетки, но кому в своём уме понравится приходить с работы и из-за лекарств падать спать вплоть до звонка будильника? Такая у него работа — ночная. И если четыре ночи из семи вы проводите, бодрствуя, то оставшиеся три заставить себя заснуть будет непосильной задачей. Джеджун работает так уже два года, так и о чём речь?

Он включает музыку, смотрит почту, отправляется на любимые сайты проверить, что нового произошло за время его отсутствия. Естественно быстро убеждается, что в такое время почти ничего не поменялось, два часа слишком малый срок. Но у Джеджуна есть две открытые книг, одну из которых он и собирался сегодня начать читать. Есть у него и статья о возможном местоположении птицы, которую два месяца назад видели у побережья Средиземного моря возле бывшей Греции, а до этого у берегов Сицилии, а чуть раньше ещё где-то, название места Джеджун запомнить не смог, хотя даже выписал себе в памятку, чтобы найти на карте. А что? За её судьбой следит весь мир. Это конечно, уже не так значимо звучит как когда-то, но всё же многого стоит. Джеджун не уверен, верит ли в эту птицу. Фотографии размыты, факты поверхностны. Но по телевидению постоянно об этом говорят и заветное слово «надежда» неизменно следует рядом. Кто знает, может быть… Джеджун старается не думать о том, что именно может быть. И говорит себе, что интересуется лишь участью самой птицы, а не судьбой человечества.

Почитав немного, Джеджун предсказуемо отвлекается на окно. Он перебирается на подоконник, прихватив с собой чай, так как он всё ещё тёплый.

Это странный ритуал, Джеджун отдаёт себе в этом отчёт.

На улице весна, хотя теперь это и не имеет значения, календарь показывает апрель.

У него шикарный вид из окна — четвертый (последний) этаж, огромные платаны прямо под окнами, широкая улица, дорога с теперь уже нерабочими светофорами и два входа в метро. Если приглядеться, то все вывески в магазинах остались нетронутыми. Стёкла целы, витрины всё ещё пестрят товарами и вывесками. Джеджун знает, что в его доме была почта, прямо под ним. И если бы он жил тут до катастрофы, ему досталась бы честь проходить в дом через почтовое отделение. Иногда он даже представляет, как это могло бы быть. Он помнит запах канцелярского клея (у папы на столе стояла баночка, и маленький Джеджун всё время таскал её к себе для склейки коллажей-аппликаций), знает, как шуршит свежая газета, и пахнут недавно напечатанные издания. Что он не слишком хорошо помнит, так это очереди. Странно, ведь Джеджун осознаёт — всё его детство вокруг были люди. Он встречался с ними в детском саду, школе, он отчётливо помнит, как они ходили в супермаркет, но заполнить воображаемое, вспоминаемое пространство народом он отчего-то не может.

Так что, глядя на закрытые двери и тёмные витрины булочной, прачечной, кажется лавочки с частной бижутерией, редкого магазина деревянных игрушек — расположенных прямо напротив его дома, он старается наполнить их людьми.

Хорошо, что улицы не совсем пусты, думает Джеджун, когда мимо проносится электромобиль. Если бы не было этой чудо-техники, они бы не только погибли от голода, но и от одиночества.

Может поэтому Джеджун и пошёл работать в службу доставки.

Часы добираются до четырёх ночи, остатки чая остывают, Джеджун подпевает раздающейся из колонок песне и легкомысленно болтает босой ногой свешивающейся с подоконника.

Он крутит в руках мобильный телефон, разглядывая последние сделанные им снимки: подросший кактус, стоящий возле рабочего компьютера; обрывок статьи 2008 года о концерте какой-то поп группы собравшей толпу в 55 тысяч человек в Токио… — как под окном проносится электромобиль и резко тормозит в отдалении, на противоположной стороне улицы.

Прямо на дороге.

Джеджун подтягивает ногу, забывает про телефон, напряжённо вглядывается вдаль, пытаясь хоть что-то разглядеть.

Никто ведь не паркуется на дорогах. В этом нет смысла — выходить нельзя.

Но сквозь пышную ветку дерева, отодвигаемую ветром в сторону, Джеджун видит, как единственная дверь машины (предназначенная для состыковки) открывается. Из машины выходит человек.

: : : : :

Когда случилась катастрофа, Джеджуну было 12. Потом психологи в один голос говорили, что это «наилучший возраст». Им конечно виднее.

Джеджуну повезло (если подобное словосочетание имеет право на жизнь, когда речь идёт о катастрофе всемирного масштаба) его задержала учительница химии, заставив переделывать контрольную. Кабинет находился в цокольном этаже школы, окон не было, дверь закрыта. К середине контрольной ей позвонили друзья из какой-то правительственной организации и рассказали, что происходит.

Следующие две недели они провели в этом классе запертые, напуганные, ничего не понимающие, голодные.

Если бы не лаборантская учительницы с запасом печенья чуть ли не на год, автомат с питьевой водой прямо в кабинете и противогазы — они бы погибли, как и все остальные в школе.

После была эвакуация, и их отвезли в лазарет закрытой зоны. В течение ещё пары месяцев он провёл в обследованиях возможно полученных доз радиации. Убедившись, что опасности для жизни нет, его переселили в общей корпус, в стенах которого Джеджун прожил следующие десять лет.

Выживших со всей Корее перевозили туда. Сначала новички прибывали каждый день, но уже через пять месяцев их количество фактически свелось к нулю. Редкие переселенцы из других закрытых зон появлялись редко и чаще всего с какой-то целью — психологи, инженеры, рабочие.

Последние годы ему даже нравилось, они много работали, учились. Там было много горя, но было и много новых людей.

Новый мир начали строить только через год после катастрофы. Тогда им мало рассказывали на что он будет похож. Было ясно только то, что выходить на воздух нельзя.

Джеджун больше никогда не был в доме, где жил, никогда не встречался с учительницей спасшей его, никогда не видел своих родителей. Собственно с тех пор слово «никогда» стало символом их мира. Планета Никогда.

: : : : :

В каждом доме теперь есть противогазы, наборы для первой помощи и коробка с припасами.

Джеджун застывает всего на долю секунды, прежде чем рвануть в комнату и достать свой «экстра-набор». Несколько минут у него уходит на то, чтобы обуться и сообразить, как воспользоваться дверью ведущей в подъезд.

Перед тем как выйти, он подбегает к окну и со смесью восторга и ужаса видит, что парень, вышедший из машины, пересёк улицу и остановился возле почтового ящика расположенного у Джеджуна под окном.

Вспоминая все уроки по Безопасности, на которых он был, Джеджун открывает дверь и выбегает в подъезд. Четыре этажа, два противогаза в руке и длинная змейка ступенек.

Перед выходом непосредственно в помещение почтового отделения расположенного на первом этаже, которое он всегда так мечтал увидеть, Джеджун надевает противогаз.

Через окна витрины парня видно очень хорошо. Джеджун застывает на несколько секунд, потому что — тот просто стоит. Стоит у почтового ящика. Не защищенный и спокойный. Ветер теребит его чёлку, и полы длинного плаща путаются в ногах. Свет фонарей вперемешку с тенью живой листвы бросает блики на белые щёки.

И это самое красиво видение, которое Джеджун видел в своей жизни.

Он движется вперёд, завороженный, не до конца осознающий, что именно делает. Сокращает расстояние до двери, она поддаётся очень легко, словно для неё прошедшее десятилетие было одним мгновением. Ощущения от улицы одуряют, пусть даже он не может полноценно вдохнуть, и от противогаза собственное дыхание пульсирует в ушах. Прохладный воздух, ветер, скользящий по открытой коже, влажность тут же прилипшая к шее и ладоням… Джеджун идёт вперёд только потому, что его учили выживать, и потому, что впереди жизнь, которую он должен спасти, как же иначе? Он не думает о видео с описаниями катастрофы, об обучающем материале, о получаемых радиационных дозах и их последствиях.

Всё странно, Джеджун не спешит, он уверенно ставит ноги на твёрдую поверхность земли, устремляясь ближе к своей цели. Через какое-то время парень его замечает. Переводит взгляд с почтового ящика на идущего к нему Джеджуна. И Джеджуну неловко, от того что нацепил глупый противогаз, от того что выбежал из дома, неловко. Именно поэтому, подойдя ближе, он просто протягивает парню противогаз, шепча:

— Нельзя же, вот…

— Я знаю, — отвечает парень, принимая защиту, и они стоят, глядя друг на друга.

Джеджун согласился бы на то, чтобы этот момент тянулся годами. Он внезапно чувствует себя живым и настоящим. Не мальчиком из пробирки, не выжившим, не везучим, не брошенным.

Он немного жалеет, когда незнакомец всё же надевает противогаз. И по-настоящему расстраивается, когда тот, развернувшись, уходит к своей машине.

Дверь хлопает, загораются задние фары, двигатель издаёт лёгкое рычание и Джеджун должен был бы уже бежать домой и надеяться, что доза была не смертельна. Но он продолжает стоять на месте, глядя в след удаляющейся машине, на заднем стекле которой красуется надпись «Служба доставки», а на крыше выключенная зелёная панель с номером 201.

: : : : :

Весь следующий день Джеджун не может заснуть. Ему, наверное, нужно обратиться к медикам, или хотя бы смыть липкий воздух с кожи. Но Джеджун сидит у окна и напряжённо вглядывается вдаль в надежде найти, увидеть, дождаться… Что именно, он не знает.

Как не знает и почему это событие произвело на него такое впечатление. Был ли это эффект радиации, а может неожиданного стресса? Всё же слишком многое он видел и слышал за свою жизнь. Мог ли так повлиять ночной прохладный воздух, и забытое ощущение ветра треплющего волосы на затылке? Или…

Джеджун вздыхает, наливает себе крепкий кофе, садится за компьютер, открывает статью про птицу Надежду и обещает себе разобраться во всём послезавтра, на работе.

: : : : :

У них нет имён не потому, что все стараются быть такими уж конфиденциальными, это скорее вопрос скорости и удобства. Имена повторяются, можно запутаться, тогда как в час пик быстрота передаваемой информации очень важна. Цифры удобны в обращении. Несколько лет назад компания хотела ввести для диспетчеров ещё и буквы, но идея быстро сошла на нет, когда появилась путаница из-за схожих буквосочетаний и созвучных звуков. И цифры остались.

Шофёры те, что до 500, а диспетчеры те, что после.


Цифры удобны и тем, что их легко разместить на мониторах — они коротки и не загораживают карту так, как могли бы имена. С цифрами не надо думать о формальностях — возрасте или половой принадлежности собеседника.

Джеджуну нравится его номер — 669. Хорошо звучит, забавно пишется от руки и легко произносится. Он вместо имени красуется на его бейджике и украшает пропускное удостоверение (предъявление которого, кстати, гарантирует неплохую скидку на услуги компании), в личном деле у него тоже прописано 669, прямо напротив имени, ну и на двери кабинета.

Это был первый раз, когда Джеджун расстроился по поводу всеобщей безымянности.

Найти нужный номер на мониторе совсем не сложно, как не сложно и пролистать файл с отчётами связи, выяснив то, как часто 669 связывался с 201 — 288 раз за два года.

Конечно, формально Джеджун не имеет права просматривать подобную информацию, но если бы он мог, он бы и личные данные запросил. Потому что всё, что у него есть, это безликая цифра и факт что засветилась она на мониторах службы доставки примерно в то же время, когда сам Джеджун стал 669-ым. Что крайне, крайне мало.

Весь день Джеджун развлекается тем, что следит за передвижениями зелённого огонька и одновременно хочет и боится того, что он может оказаться в нужном ему радиусе, ведь тогда ему придётся нажать кнопку связи и снова услышать этот голос.

Джеджун думает «а что если он меня узнает». Шансы ничтожно малы, вряд ли этот человек помнит о его существовании.

Мысль о том, что кто-то запросто бегает по улице, заставляет Джеджуна дрожать, и он ещё внимательнее смотрит на точку медленно скользящую по карте.

В итоге рабочее время заканчивается слишком быстро, и, уходя домой, Джеджун распечатывает информацию о технических данных электромобиля числящегося под номером 201.

: : : : :

Утром Джеджун перечитывает статью про птицу, находит две новые — читает и их. Он достаёт из кладовки свои старые тетради по Технике безопасности, конспект о радиационном влиянии, книгу по Теории о катастрофах и даже доставшийся ему когда-то дневник, одного из инженеров закрытой зоны, занимающегося исследованиями и планировкой защиты зданий.

Он садится на подоконник, подтягивает поближе лампу, кладёт на пол два противогаза и начинает читать.

: : : : :

Согласно теории и предположениям, о которых не так уж часто можно услышать по телевизору — на открытом воздухе можно находиться без вреда для здоровья примерно десять минут. Джеджун слышал об этом ещё в первые месяцы после катастрофы, тогда так объясняли, почему стольким людям удалось выжить, не смотря на высокий уровень радиации. Он был одним из них. Потом, чем больше проходило времени, тем меньше вспоминали об этом факте. Все пособия по безопасности начинались с: «Ни в коем случае не выходить на улицу, высокая радиоактивность воздуха приведёт к неизбежной смерти».

В принципе, наверное, это было правильно. Десять минут (если таковые действительно были) слишком малое время, чтобы о нём упоминать. Важно, чтобы каждый человек, оставшийся в живых и родившийся после, знал — пребывание на воздухе смертельно опасно. «Может быть когда-нибудь» — это хорошо, об этом можно рассуждать и надеяться, но сейчас они все идут по краю пропасти, и это нужно осознать.

Но, похоже, десять минут всё же существовали.

Джеджун был уверен, что провёл на улице около пяти минут и также был уверен в том, что не облучён.

Джеджун видел, что происходило с подвергшимися радиации людьми. Они, конечно же, не падали замертво в ту же минуту. Отнюдь, их смерть чаще всего была долгой и мучительной. Такой мучительной, что по всему оставшемуся в живых миру было принято решение разрешить убивать подвергшихся высокой дозе радиации, по их желанию. Учёные даже потратили время и разработали специальный яд, погружающий человека в сон и убивающий его за три минуты. Ради гуманности.

Достигнув шестнадцати лет, Джеджун первым делом подписал разрешение.

: : : : :

Джеджун чуть ли не опрокидывает чашку с чаем на клавиатуру, когда в следующую смену получает запрос с улицы Сезонной 35, от которой в пяти кварталах светился зеленый огонёк 201-го.

Переставив чай подальше, собрав рассыпавшиеся крошки печенья, три раза откашлявшись и вытерев вспотевшие ладони о джинсы, Джеджун, зажмурившись, нажимает на «соединить» и замирает.

Гудок. Статистика. Ещё один гудок и щелчок соединения.

Джеджун осознаёт, что молчит и что в лёгких кончается кислород. Он открывает рот, пытаясь набрать побольше воздуха и одновременно сказать то, что требуется, и тут же закашливается.

— Диспетчер? Связь? —звучит на том конце линии, кажется даже немного обеспокоенно.

— Да, — выдыхает Джеджун. — Вы… то есть, я 669-й, вы 201?

Ему не нужно задавать таких вопросов, он и так знает ответ — видит на экране окошко электромобиля, видит его номер и месторасположение, даже уровень электричества в двигателе.

— Да, — немного помешкав, отвечает 201-й, удивление очевидно в его голосе. — Адрес? — предлагает он.

— О, конечно-конечно, — Джеджуну хочется удавиться. Он суетится, перещёлкивая открытые окна и в спешке, как всегда, открывая не те. — Сезонная 35, этаж 8, правая сторона, — наконец выдаёт он на одном дыхании, зачитывая адрес.

— Принято, — говорит 201-й, но связь не отключает.

Джеджун смотрит на монитор, слыша через наушник, как на другом конце нажимают кнопки управления, запуская двигатель. Ему хочется сказать что-то такое же глупое, как «как ты себя чувствуешь?» или «почему ты там стоял?» и даже «помнишь меня?», но вместо этого он автоматически бормочет «желаю удачи» и слышит, как вешают трубку.

: : : : :

Следующие за этим два выходных дня кажутся Джеджуну адом.

Он пьёт кофе, сидя на подоконнике, завязывает шторы в высокие узлы, чистит зубы на кухне возле окна и от этого пачкает плиту зубной пастой, переносит единственный цветок в спальню, а письменный стол с компьютером придвигает к окну. Целый день (ночь) он прислушивается и вглядывается, не способный сосредоточиться ни на чём. А в три часа дня засыпает, устроившись в не слишком удобном кресле, придвинутом к столу.

: : : : :

В наступивший, наконец, рабочий день Джеджун дремлет на рабочем месте силясь сосредоточиться, но районы Сеула плывут перед глазами, а зелённые точки сливаются в одну. И почему-то всё время в 201-ю.

Уставший мозг Джеджуна медленно переваривает информацию, совершает все действия на автомате: нажать, прочитать, найти, связаться, ввести, передать, отключиться. Наверное, если бы Джеджун не был диспетчером два с половиной года, наделал бы кучу ошибок. Но всё работает, как отлаженный механизм, не смотря на то, что хозяин отлучился.

В обеденный перерыв Джеджун пьёт кофе прямо в коридоре, боясь, что если сядет на стул, то точно заснёт. Заказав оладушки с джемом, он флегматично их жуёт, опираясь на высокий столик.

Он думает о том, что прошло уже полдня, а 201-й ни разу не оказался возле нужного адреса. Думает о том, что птица давно не появлялась. И что…

Джеджун моргает, перестаёт жевать, выпрямляется и ещё раз моргает.

Шофёры тоже работают через два дня, только их рабочий график короче на три часа. И каждый раз, когда Джеджун на работе, 201-й светится на его мониторе. Что может означать только одно — у них одинаковый график.

Об этом можно было бы догадаться и раньше, хотя бы даже по тому, что какой нормальный человек будет разъезжать на такси в четыре утра! Но 201-й вроде как не совсем нормальный, по крайней мере, нормальные современный люди не гуляют по улицам, заполненным радиоактивным воздухом.

Это, конечно, не супер какое открытие, но Джеджун неожиданно осознаёт, что улыбается от уха до уха, и сонливость куда-то уходит.

: : : : :

201-й оказывается в нужном месте в нужное время ближе к раннему утру. Джеджун старательно подсчитывает на бумаге и приходит к выводу, что это, скорее всего, его последний рабочий час.

Час-пик (8 утра!) так что на страхи, нервозность и застенчивость нет времени. Джеджун делает большой глоток кофе, глубокий вдох и быстрый выдох и, не теряя сосредоточенности, нажимает «вызов».

Гуки-гудки, сосредоточенность покачивается, решимости становится меньше. Джеджун напоминает себе, что профессионал, у него даже грамота хорошего работника на стене висит. Он поворачивается и смотрит на неё, надеясь, что это придаст ему уверенности, как на другом конце линии гудки прерываются, заменяясь дыханием.

Пара секунд замешательства, Джеджун держится пальцами за край рабочего стола.

— 201-й? — торопливо говорит он, от чего цифры цепляются друг за друга, слетая с языка не слишком понятной кашей.

— А? — удивлённо.

Джеджун кашляет и повторяет:

— Вы 201-й?

— Да.

— Я 669-й…

— В последнее время у вас, кажется, какие-то неполадки с линией.

Это так неожиданно, шофёры не должны разговаривать с диспетчером, по крайней мере, они этого никогда не делают.

— Нет… то есть, да! — спешит ответить Джеджун, не успевая выбрать какой ответ лучше. — Я скажу вам адрес? — обречённо шепчет он, осознавая бесполезность своих попыток.

— Конечно.

Это звучит как-то тепло и добродушно, Джеджун улыбается сам того не осознавая.

— Музыкальная 126, этаж первый, подход слева.

— Спасибо.

— Не за что… Будьте осторожны.

— Хорошо, — уверенно говорит 201-й и кладёт трубку.

Оставшуюся часть смены Джеджун улыбается, чувствуя себя совершенно сумасшедшим. А вернувшись домой, засыпает в собственной кровати и всю ночь ему снится, как он летает вместе с птицей над просторами тихого океана.

: : : : :

Джеджун попадает в больницу через три дня.

Ему становится плохо на работе и это пугает всех сотрудников кроме него. Их испуг, в свою очередь, пугает Джеджуна, и к тому моменту как его везёт электромобиль скорой помощи, он готов умолять сидящего рядом врача, чтобы ему срочно ввели гуманную инъекцию. Он бы так и сделал, но если он откроет рот, его обязательно стошнит, опять.

Что происходит после того, как он оказывается в здании больницы, Джеджун понимает с трудом. Вроде бы кто-то говорит о зашкаливающей температуре, высоченном давлении, ознобе, потере сознания… С последним Джеджун согласен, потому что ему кажется, что время от времени он отключается, а «плохо» то и дело сменяется на «очень плохо».

Остатками сознания он цепляется за знакомые и любимые им образы. Маму на кухне с полотенцем в руках, на столе ваза с сиренью, из открытого окна веет свежестью, а где-то гудят машины, говорят люди. Бабушка играет с дедушкой в домино, а папа подшучивает над ними, но Джеджун знает — он просто тоже хочет поиграть. Друг из закрытой зоны приносит большой лист ватмана, и они целую неделю разрабатывают настольную игру: вырезают карточки, точат из дерева кости и фишки…

Джеджун помнит так много всего, ему даже иногда кажется, что он весь и вся его жизнь соткана из воспоминаний, когда-то ушедших, но никогда не забытых, хранимых и лелеемых. И все те люди, большинство которых давно покинули этот мир, существуют в его голове, продолжая радовать и успокаивать его. Ему грустно и страшно, что с его смертью они могут исчезнуть навсегда. Ведь осталось не так много тех, кто может помнить.

Джеджун думает, что у него была хорошая жизнь — друзья, работа. Ему много везло. Жаль только, что он так и не узнает, что произошло с птицей и не успеет познакомиться с 201-ым. Особенно почему-то последнее.

: : : : :

Проснувшись, Джеджун чувствует в себе силы пожить ещё немного.

Врачи говорят: у него было сильное отравление и им пришлось несколько раз промывать желудок. Они провели все необходимые тесты и на радиацию тоже. И что в больнице он должен остаться ещё «на несколько дней для наблюдения».

В течение этих «нескольких дней» Джеджун спит и смотрит телевизор. Потом ещё спит, ест и опять смотрит телевизор.

Всё не так плохо, хоть он и чувствует себя слабым и несчастным. И очень скучает по дому и работе.

: : : : :

На четвёртый день его выписывают, выдают пакет с лекарствами, корзинку с «правильными» продуктами и стопку одежды.

Джеджун всё ещё слаб, поэтому дремлет, пока ждёт машину в фойе у стыковочной двери, положив голову на ручку корзины, которую не собирается выпускать из рук, пока не доберётся до дома. Он просыпается оттого, что кто-то как раз собирается её стащить прямо из его объятий.

— Эй! Это моё, — возмущённо, но сонно ворчит он, шлёпая вора по руке.

— Я только лишь собирался отнести её в машину, — говорит «злодей», и Джеджун вздрагивает, узнав голос.

: : : : :

Первое что сделали люди, немного придя в себя после произошедшей катастрофы — начали спасать продукты и животных. А после того, как они справились с угрозой голодной смерти, пришла очередь думать, как вообще они смогут существовать в мире, где посещение открытого пространства заполненного свежим воздухом немедленно карается смертной казнью.

Было много всяких вариантов, Джеджун очень хорошо помнит, как спорили, доказывали, кричали и воевали люди в той части закрытой зоны, где находились инженеры, учёные и выжившая часть правительства.

Очень быстро стало понятно, что деление на страны и границы бесполезно и даже опасно. Людей везде было критически мало, и располагать города по всему миру, как это было до — непрактично и невозможно в принципе. Собственно, в те времена все жили в закрытых зонах. Цифры не называли, боялись напугать и без того прибывающее в отчаянии население, каждая жизнь была на счету. Сообщали, что на корейском полуострове три закрытые зоны. Это казалось и много и мало одновременно. Ходили слухи, что две другие — огромные как Сеул, а также, что это единственные закрытые зоны в северной Азии.

Как бы то ни было, через полтора года было официально решено восстанавливать Сеул и приспосабливать его к новому виду жизни. Все проекты проходили сотню тщательных проверок, ведь малейшая ошибка могла снова унести тысячи жизней.

Первым был построен и оборудован научный центр, куда через десять дней после завершения строительства перевезли учёную базу.

Джеджун тогда учился. Все пришли к соглашению, что дети должны иметь образование, иначе и так не слишком радужное будущее представляется ещё туманнее. И их учили. Математике, правописанию, истории, биологии, химии и физике (обязательно), физической подготовке и много-много уроков по БЖД. Никаких экзаменов по окончанию, но дети, такие как Джеджун, видевшие произошедшее, учились прилежно, хватаясь за крупицы знания, как за что-то способное спасти, если не от ужасающего прошлого, то хотя бы от существующего настоящего. «Хотели отвлечься» — ещё тогда думал Джеджун и зубрил книги от корки до корки, ночами, лишь бы не спать.

К его шестнадцати годам память стала гуманнее, школа закончилась, и его отправили на работу. Отправили, конечно, громко сказано, работа была в той же закрытой зоне только в другом крыле.

Следующие шесть лет Джеджун провёл «Восстанавливая мир». Да-да, так звучала пропаганда, но в то время она в кой-то веки отражала истинное положение вещей.

Он стоял у станков на заводе, производившем новый вид стекла. Работал на контейнере, доставляющем материал с одного конца цеха в другой. Помогал оборудовать офисы. Стал вторым садоводом в новеньком продовольственном саду. Но дольше всего Джеджун провёл время, чертя схемы стыковочных дверей различных зданий. Он, наверное, там бы и остался, но неожиданно для всех Мир был восстановлен и большую часть работников закрытой зоны сократили, выпустили на свободу. Каждому была выдана квартира (иногда даже учитывались пожелания), предложена работа на выбор и отчислена не плохая сумма денег на обустройство.

И как только они выбрались на поверхность, тут же обнаружили, что мир и, правда, жив, в обновленном своём виде, не такой как раньше, но всё же. Два огромных торговых центра с продовольствием, хозяйственными товарами и одеждой на Сеул. Больницы, школы, полицейские участки — всё как положено. И всю эту красоту обновлённого города соединяли они — электромобили.

В них- то Джеджун и влюбился сразу, как только увидел.

: : : : :

Вцепившись в ручку корзины, Джеджун напряжённо смотрит на небольшой бумажный пакетик, приделанный к спинке водительского сидения ,находящейся прямо перед ним. И чувствует кожей, что водитель смотрит на него.

Как могло выйти так, что из пяти сотен машин службы доставки, мотающихся по городу в течение дня, за ним прислали именно эту. Логика, конечно, была — восемь утра, четверг, последний час смены 201-го.

— Долго в больнице были? — неожиданно спрашивает таксист и Джеджун сталкивается с ним взглядом в зеркале заднего вида.

— Пять дней, получается, — бормочет Джеджун.

— Заболели? — продолжает расспрос тот.

— Можно и так сказать...

— Но ведь ничего серьёзного?

Джеджун непонимающе хмурится. Он-то, конечно, знает, кто перед ним сидит, ну не то чтобы прям знает, но всё же. Но с чего у 201-го такое беспокойство о здоровье незнакомого ему человека?

— Ведь если бы это была радиации, вас бы не выпустили, так? — не дождавшись ответа, говорит шофёр. — Я слышал, облучённых селят в отдельном больничном корпусе и… ну, вы хорошо выглядите… то есть, для облучённого… В смысле, вы вообще хорошо выглядите…

— С чего вы взяли, что я радиоактивный? — прерывает тираду Джеджун, и от возмущения даже придвигается ближе.

— Просто… — 201-й на секунду отводит взгляд и Джеджун замечает, что он волнуется. — Просто, вы ведь вышли тогда, вот я и подумал…

Напряжённое молчание повисает между ними. До Джеджуна медленно доходит, что он был узнан, что, по всей видимости, они не такие уж незнакомцы как ему казалось.

Он смотрит на парня, сидящего перед ним. Совсем молодого, возможно моложе, чем сам Джеджун. Он думает о тех днях, вернее ночах, проведённых думая о нём, пытаясь понять, расшифровать причины действий, и просто вспоминая их встречу, которая длилась всего шесть минут, но успела перевернуть его жизнь. Думает о том, как часами следил за передвижениями зелёного огонька, не понимая и даже не особо задумываясь, почему ему так важно, так сильно хочется узнать.

Его мысли прерываются, когда 201-й тихо шепчет:

— Простите.

— За что? — придвигаясь ещё ближе, спрашивает Джеджун.

— Я не думал… Я не задумывался, что мой поступок может повлечь за собой такие последствия. Я думал только о себе и не принял во внимание, что возможно это навредит кому-то другому.

— Со мной всё в порядке! Я не облучён, врачи дважды проверили. Это тебе следует беспокоиться,ведь это ты…

— Я тоже, — обрывает его 201-й.

Они смотрят друг другу в глаза, почти как тогда возле почтового ящика, только сейчас нет мягкого ветра, и противогаз не мешает дышать.

— Я 669-й, меня зовут Джеджун, — говорит он, протягивая руку, и на губах парня появляется понимающая, хитрая улыбка.

— 201-й, Чанмин.

: : : : :

Чанмин довозит Джеджуна до дома и уезжает на полчаса, однако возвращается он на двадцать минут позже с пакетом «полезных» продуктов.

Они переносят обеденный стол к окну (тому самому), раскладывают на нём всю имеющуюся в доме еду и завтракают до тех пор, пока часы не показывают час дня, а на скатерти не пляшут огромные солнечные зайчики.

Чанмин болтает о такси; о странных пассажирах что ему попадались; о своей соседке, мечтающей стать президентом страны; о новостройках в отдалённых концах города, о американцах и европейцах, снимающих какой-то фильм у его дома.

Они наперебой вспоминают годы, проведённые в закрытой зоне (естественно в одной и той же!). И не могут перестать смеяться над одним и тем же сумасшедшим профессором, в разные годы преподававшим историю им обоим.

Джеджуну так хорошо и спокойно, как не было ещё никогда, а если и было, то только задолго до. До всего того, что случилось. Он жмурится от солнца падающего ему на нос, шевелит пальцами ног, сбросив тапки, иногда кидает в рот изюм. И смотрит, смотрит на Чанмина. Настоящего и живого во всём этом мире страха.

Клевать носом они начинают одновременно.

— Оставайся, — просто говорит Джеджун.

Чанмин согласно кивает и идёт в ванну. Убрав со стола и помыв наспех посуду, Джеджун отправляется в спальню, чтобы приготовить гостю место для сна и находит Чанмина свернувшегося калачиком прямо на покрывале.

— Эй, не спи, — смеётся Джеджун, — забирайся под одеяло.

— А ты?

— И я.

Через несколько минут они оба под одним одеялом и это не кажется Джеджуну странным. Он закрывает глаза, чувствуя, как Чанмин берёт его за руку, крепко сжимая ладонь. И прежде чем заснуть, Джеджун придвигается к нему ближе, мягко возвращая пожатие.

: : : : :

Чанмин много спит, много ест, он не моет посуду и не закрывает зубную пасту колпачком, он всё время вешает куртку на разные крючки и оставляет полупустые чашки по всей квартире. А самое главное, он постоянно перечит, не соглашается и спорит.

Но, он умеет делать замечательные бутерброды, рассказывает самые смешные истории на свете, бесплатно катает Джеджуна по городу и разговаривает с ним, о чём бы Джеджун не пожелал.

Плюсы очевидны.

Они проводят бессонные ночи вместе и вместе ходят на работу. Чанмин всегда на прощание мигает Джеджуну фарами своего электромобиля. Джеджуну неловко перед окружающими людьми, он хмурится и качает головой, но на самом деле обожает это. Он всё также продолжает следить за 201-м по карте и ещё больше радуется, когда появляется возможность с ним связаться и куда-нибудь послать. Джеджун неизменно говорит в микрофон: «Это 669-й», а Чанмин отвечает «201-й на связи» таким тоном, что Джеджуну хочется смеяться и в тоже время дать Чанмину подзатыльник. Ни того ни другого он конечно не делает, ну разве что второе — после работы.

По окончании рабочего дня они ужинают возле окна, поглядывая на скрываемый листвой почтовый ящик.

Джеджун не знает, почему так: вот они две отдельные единицы, а уже в следующий миг — единое целое. Но он уверен, что так и должно быть. Именно так. И даже если бы Чанмин захотел куда-нибудь уйти (чего никогда не будет, Джеджун знает), Джеджун бы просто отправился за ним.

: : : : :

Одним утром в выходной день, Джеджун будит Чанмина, дуя ему на щёки.

— Отстань, — бурчит тот и переворачивается на другой бок.

— Вставай-вставай, — говорит Джеджун весело.

— Мы совеем недавно легли, с какой стати?

— Мы легли, а потом я проснулся и увидел, что погода замечательная. Ты же любишь хорошую погоду. Вставай, поедем гулять!

Чанмин хмурится, разлепляя глаза.

— С чего такое рвение?

— Я же сказал — погода хорошая. И, похоже, нам нужен пикник.

— Пикник?

— Я собрал корзинку еды, и да-да, я в курсе, что мы ели не так уж давно, но, то было дома, а теперь будет на природе. Я подумал, мы же можем поехать к реке, остановиться у самой воды, на земле, опустить передние сидения, устроившись на задних, достать чай и фрукты, и завтракать, глядя на воду!

Джеджун лучезарно улыбается, глядя, как Чанмин вылезает из-под одеяла, старательно делая вид что недоволен.

: : : : :

Через час они на берегу реки. Корзинка с едой между ними, чай в термосе открыт «чтоб остывал». На Джеджуне шорты до колен, белая майка и шлёпанцы. Ещё, наверное, не так жарко, но он почему-то чувствует, что сейчас могло бы быть лето. Чанмину он отдаёт свои солнцезащитные очки и кепку и теперь не может без смеха смотреть в его сторону.

Даже через толстые стёкла электромобиля слышно как река гонит волны. Журчит вода, ветер шелестит, теребя высоченную траву. Солнце бьёт прямо в лобовое стекло и Джеджун иногда склоняется вперёд, подставляя ему плечи и заодно стягивает с Чанмина кеды вместе с носками.

— От тебя есть толк, — говорит Чанмин, заблаговременно уворачиваясь от пинка.

— А от тебя нет!

— Я нас вожу, это самая главная должность.

— Я всю дорогу щипал тебя, чтобы ты не заснул.

— В первый раз!

— Ладно, в первый. Но корзинку-то собирал я, — Джеджун забрасывает на него ноги, просто так — из вредности.

— Наполнив её мною сделанными вчера бутербродами, — Чанмин не торопится скидывать ношу, лишь поправляет, чтобы пятка не упиралась ему в колено.

— Но ты кроме них ничего делать не умеешь.

— Я же уже сказал: вождение — это самое главное.

Джеджун улыбается, ему хочется ещё поспорить и попререкаться, но лень придумывать тему. Он придвигается ближе, кладёт голову Чанмину на плечо и прикрывает глаза так, чтобы оставалась лишь тоненькая полоска солнечного света.

— Давай ездить сюда каждую неделю, — говорит он.

— Хорошо, — легко соглашается Чанмин и дует ему на макушку, щекотно шевеля волосы.

Они молчат, Джеджун устраивает свою горячую ладонь у Чанмина на животе и думает, что это чертовски приятно: лежать вот так вот близко друг к другу, чувствовать тепло другого человека, ощущать его тело рядом со своим.

Открывая глаза, Джеджун смотрит на едва виднеющийся в дымке противоположный берег реки. Он помнит, что где-то там был его дом, где-то там жили его родители, где-то там он играл в мяч с дворовыми друзьями и лазил по деревьям.

— Если бы не ты, всё так и осталось бы «где-то там», — тихо говорит он, аккуратно проводя ладонью по теплому животу.

— Эй, — встревожено шепчет Чанмин, пытаясь приподняться. Джеджун его удерживает, упирается руками ему в грудь и поворачивается к нему лицом. Теперь они смотрят друг другу в глаза, очень близко.

— Но так и есть, Чанмин-а. Всё разрушилось. Сначала, первые десять лет, я был занят горем и участием в постройке Нового мира. А потом, когда его построили, всё закончилось. Впереди вроде как снова появилась новая жизнь, но на самом деле не было причины хотеть её прожить. Я проводил дни, надеясь, что где-то там, за окном есть люди. Не буквы на мониторе, не фигуры по телевизору, не зелённые точки, разбросанные по карте Сеула и не безымянные голоса. Настоящие живые люди, такие же, как я. Так было, пока не появился ты — сумасшедший человек у почтового ящика, после чего всё встало на свои места.

— Джеджун…

Джеджун упирается лбом ему в подбородок, утыкаясь носом в ключицы, закрывает глаза, вдыхает. Потом снова поднимает голову, заглядывая Чанмину в глаза, и говорит:

— Ну, правда, ведь.

Чанмин улыбается уголками губ, отодвигает чёлку Джеджуна с его глаз и оставляет ладонь у него на затылке.

— Хорошо, — наконец говорит он, и Джеджун слегка подтянувшись, целует его в губы.

: : : : :

Джеджун любит говорить какие-нибудь странные вещи, а Чанмин любит с ними соглашаться.

— Ты знаешь истории про магических существ в нашем мире? — спрашивает он, читая статью о современной кулинарии.

— Нет, — отвечает Чанмин и отрывается от чтения форума, чтобы глянуть, серьёзно это Джеджун или шутит.

— Я думаю, ты такое магическое существо.

Чанмин поднимает брови, выражая удивление, неожиданность, недоверие, скептицизм, насмешку и любопытство.

— Нууу, есть люди, чувствующие высшую энергию, — сложив руки в замок поясняет Джеджун. — Они иногда сами этого не осознают, но на самом деле ощущают, что происходит с планетой. Вот и ты такой.

Чанмин понятия не имеет, откуда это могло взяться. Он заглядывает Джеджуну через плечо, чтобы убедиться, что на мониторе всё также миска с порезанными овощами. Джеджун серьёзно на него смотрит, склонив голову на бок и Чанмин уверенно кивнув, сообщает:

— Скорее всего, так и есть.

— Тогда я потом передам через тебя вселенной пару слов, — улыбается Джеджун и возвращает всё своё внимание овощам.

Чанмин угукает, пожимает плечами и, бросив ещё один взгляд на Джеджуна, мысленно соглашается с возможностью существования магических существ.

: : : : :

Они оба любят играть в го. Джеджун неизменно выбирает чёрные камни, а Чанмин соглашается на белые.

Если партия тянется часами и у Джеджуна начинает не хватать терпения, Чанмин посылает его за чаем и меняет расположение камней так, чтобы игра закончилась скорее, не забывая, что выигрывать и проигрывать они должны по очереди. Джеджун естественно об этом знает, но так старательно изображает неведение, что иногда и сам верит.

— Видишь, и чай не надо было заваривать, обыграл меня в два хода, — в очередной раз сокрушается он, пока Чанмин раскладывает камни по чашам.

— Кто же виноват, что ты не умеешь продумывать ходы.

— Я продумываю! Просто всё забыл, пока чай заваривал.

— У всего есть свои плюсы — и игру закончили и чай уже на столе.

— Это да.

И они пьют чай. Джеджун забирается в кресло с ногами, ставит чашку на согнутую коленку и звучно хлюпает при каждом глотке. Чанмин больше жуёт конфеты, чем пьёт чай. Всё как обычно.

— Вчера на работе сказали, что через неделю выдадут новые противогазы, — говорит Джеджун, когда чая в чашке почти не остаётся.

— Угу, нам тоже.

— У тебя ведь есть противогаз в электромобиле?

— Четыре.

— На каждого пассажира?

— Да.

Чанмин бросает в рот ещё одну конфету (чернослив с орешками в шоколаде). А Джеджун, бросив взгляд за окно, прикусывает губу, прячась за чашкой.

Ему бы хотелось, чтобы они поговорили о той ночи. Чтобы Чанмин рассказал ему, почему вышел, почему именно тут, почему к почтовому ящику. Он бы хотел, чтобы Чанмин сам сказал «Мне просто грустно было, я проезжал мимо, увидел его и очень захотел подойти, так сильно, что даже о радиации забыл, представляешь?». Они бы посмеялись, а потом — ночью — Джеджун обнял бы и не отпускал до самого утра. Конечно, скорее всего, Чанмин не сказал бы ничего настолько глупого и банального, это скорее в его стиле, в стиле Джеджуна, но он бы принял любой вариант. Однако Чанмин продолжает есть конфеты, почитывая лежащую на столе вчерашнюю газету.

— Ты… — начинает Джеджун, замолкая, как только Чанмин поднимает на него глаза.

Джеджун вытягивает шею, бросает взгляд на почтовый ящик за окном и тут же снова смотрит на Чанмина. Тот медленно прослеживает его взгляд, останавливается… Сердце Джеджуна замирает. В тишине проходит минута или больше и… Чанмин молча встав, уходит в спальню.

Оставшись в комнате один, Джеджуну хочется заплакать, или закричать, или разбить чашку Чанмина и выкинуть в мусор его конфеты. Он ничего этого не делает, только утыкается носом в свои коленки и сидит так до тех пор, пока ноги не начинают неметь.

«Ничего страшного, — говорит он себе, — Чанмин не уйдёт и он когда-нибудь обязательно скажет, просто не сейчас, потому что рано, наверное».

Позже Джеджун читает блоги, чувствуя себя несчастным и одиноким. Смотрит две серии нового сериала до тех пор, пока действуют собственные убеждения и он продолжает верить, что Чанмин вот-вот выйдет и скажет: «что-то спать ужасно захотелось». Это конечно нелепо и несбыточно, но во что-то верить надо.

Когда силы кончаются, он умывается, чистит зубы и идёт в спальню. Солнце давно уже встало и бьёт прямо в неприкрытое шторами окно. Закрыв его, он тихонько забирается под одеяло к спящему, а может и нет, Чанмину.

Джеджун лежит несколько минут размышляя, есть ли у него хоть один шанс уснуть, а потом, отбросив все вопросы и сомнения, придвигается и обнимает Чанмина сзади. Прижимается щекой к тёплой спине и закрывает глаза. Может быть, первой части с признаниями и не было, но ведь это совсем не означает, что Чанмин не заслужил поддержки и объятий. Джеджун думает, что он сам уж точно их заслужил и, прижавшись чуть сильнее, засыпает.

: : : : :

На следующий день всё так, словно ничего и не было. Они вместе собираются на работу: Джеджун заваривает чай в термосах, а Чанмин делает гору бутербродов «на двоих», говоря:

— Долой чипсы и заварные супы из автоматов, да здравствует здоровая пища! — и улыбается Джеджуну.

Он, конечно, улыбается в ответ, гоня страх и беспокойство, запирая их поглубже внутри.

Чанмин довозит его до работы, а когда электромобиль останавливается — крепко обнимает. Джеджун старается изо всех сил не стискивать в кулаках футболку и убедить себя, что выйти из машины не значит расстаться навсегда. Чанмин отпускает его на секунду, обхватывает ладонями лицо, целует в губы и долго смотрит в глаза. Слов нет. И даже если бы Джеджун захотел что-то сказать он бы не смог, ведь в горле ком. Да и разве можно описать словами любовь?

: : : : :

Весь день Джеджун ждёт вечера (утра) потому что где-то там, в тишине и поцелуях были обещания и надежды.

Он хочет, чтобы они опять поехали к реке, только когда стемнеет. Хочет снова опустить кресла и лечь, на этот раз головой к рулю и бардачку, чтобы видеть месяц и чтобы звёзды светили в лицо. Закидывать ноги Чанмину на коленки, тыкать пальцами ему в бока, петь песни из детства и смеяться-смеяться-смеяться. Ведь может тогда кто-то там, на верху, услышит их и снова выпустит на свободу.

Джеджун моргает и пытается сосредоточиться на работе — зелёные точки свободные, красные уже куда-то спешат. 201-й сейчас далеко от центра в новом районе, о котором так любит рассказывать, и Джеджун заранее предвкушает очередную историю за ужином. В прошлый раз в квартире его пассажира была собака. Живая и пушистая. Чанмин говорил, что увидев — глазам не поверил, всё смотрел и смотрел, хозяин обратил на это внимание, рассмеялся, пригласил на чай с печеньями и дал погладить животное.

«Она была вредная и кусала мне пальцы, — улыбаясь от уха до уха, рассказывал Чанмин, — но её шерсть была мягкой, а когти острые. Она, как вечный двигатель виляла хвостом и крутилась у меня на коленках. Смотрела на меня своими чёрными глазками-пуговками, и иногда всё же прятала язык во рту».

Чанмин попросил хозяина сфотографировать его вместе с собакой на телефон и теперь этот чудо снимок красовался у него вместо обойки. Джеджун над ним смеётся «Невесть какой аттракцион — увидеть собаку». Хотя завидует, конечно, сейчас это удовольствие только для богатых людей.

Раньше у него был кот (раньше — это в детстве). Джеджун помнит, как тот спал на его одеяле, вытянувшись обязательно так, чтобы ноги некуда было девать. А утром так и вообще перебирался к Джеджуну на коленки и не давал двигаться. Мурчал, потягивался и опять засыпал, словно Джеджун удобнее любой постели и спать вот так вот на его костлявых конечностях — одно удовольствие. Джеджун любил его, покупал после школы «Мясных мышей», выходя на две остановки раньше; мастерил бумажные игрушки — кораблики, мух, бабочек, лягушек. Наряжать, правда, тоже любил, но видимо не настолько часто, чтобы кот его за это невзлюбил.

О том, что было потом, Джеджун не думает, он думает, что было бы хорошо и им с Чанмином кота завести. Чтобы тот на подоконнике сидел и Чанмина за пальцы ног кусал.

Эти мысли так его веселят, что он чуть не пропускает появление очередного адреса. А когда сообщает его шофёру, старается не ляпнуть что-то такое же нелепое как: «669-й владелец кошки Чанмина-еда».

За этими раздумьями день проходит очень быстро. С 201-ым сегодня связаться не получается, но зато за два часа до конца дежурства Джеджун получает от него смс сообщающую, что тот закончил смену и поехал за продуктами, как раз успеет всё купить и забрать его с работы.

Джеджун в очередной раз мысленно радуется — у него есть свой собственный шофёр.

: : : : :

Месяц за окном огромный и ласковый. Такой, что его прикосновения к коже кажутся физически ощутимыми. Джеджун жмурится, не желая закрывать глаза, хотя спать хочется ужасно и домой, наверное, пора, на работу-то собраться всё равно надо.

Он поворачивается на бок, стараясь не разбудить Чанмина и не напороться (в который раз) боком на ручной тормоз. Чанмин, оказывается, тоже уже не спит, моргает на него сонными глазами и на его губах такая довольная, хитрая и тёплая улыбка, словно они вместе совершили какую-то невероятную шалость и сбежали, будучи незамеченными. Джеджун улыбается в ответ просто потому, что ему сейчас очень хорошо и хочется, извернувшись, согнувшись в три погибели из-за недостатка места, лечь головой к нему на живот, предварительно дунув в неприкрытый простынею пупок. Чанмин забавно визжит и тянет Джеджуна за волосы, несильно.

Когда потасовка успокаивается, Джеджун прижимается ухом к тёплому животу, а Чанмин подпирает голову одной рукой так, чтобы они могли смотреть друг на друга, вторую оставляет у Джеджуна на затылке.

— Надо было взять больше бутербродов, тогда не пришлось бы домой заезжать, — говорит Джеджун.

— По-моему, нам кроме еды необходим ещё и душ, — хитро жмурясь, замечает Чанмин.

— А, это… — Джеджун недовольно морщит нос, а Чанмин смеётся.

Потом они молчат, обмениваясь взглядами. Играют в новую игру «Почитай мысли».

Чанмин сводит брови — Джеджун мысленно переводит: «Хочу есть».

Джеджун моргает и улыбается — Чанмин читает: «Не уеду отсюда до 10 вечера. Ну что нам часа на сборы не хватит?»

Чанмин в ответ закатывает глаза — Джеджун понимает: «Ладно, ещё час без еды я выживу, но суп тебе теперь точно придётся учиться варить».

Джеджун облегчённо вздыхает — Чанмин догадывается: «Заранее согласен на всё, только давай останемся».

Чанмин победоносно улыбается — Джеджун… охает и стукает его ладонью по животу.

В следующую минуту они сцепляются друг с другом, колотя, кто куда попадёт, катаясь по маленькому пространству электромобиля и смеясь так, что воздуха не хватает.

Первым выдыхается Чанмин (всего на секунду раньше!). Позволяет Джеджуну ещё пару раз безнаказанно ткнуть себя в бок пальцем и обессилено опускается на сидения, утягивая того за собой.

— И о чём ты только думаешь? Пошлая твоя башка! — выдыхает он.

— Это твоя башка пошлая, я думал ты о еде, а ты! — Джеджун, собрав последние силы, вытягивает скомканую между ними простыню и обессилено кладёт голову Чанмину на грудь.

— А я думал, ты тут собираешься остаться жить и меня уговариваешь.

Джеджун хихикает:

— Нет, о таком я точно не думал. Похоже, нам ещё тренироваться и тренироваться.

— Похоже, — соглашается Чанмин, улыбаясь. — И главное теперь выжить в процессе тренировок.

— Зато проснулись, — замечает Джеджун.

— Метод, конечно, не плохой, надо будет его только на кровати испробовать, а то тут как-то травматично очень. Ну, и будильник, меня как бы вполне устраивает.

Джеджун в отместку тыкает его в бок. Чанмин смеётся и подтягивает его выше, чтобы глаза были на одном уровне. Следует молчание и долгие взгляды. А затем они одновременно склоняются за поцелуем — на этот раз правильно прочитав мысли.

: : : : :

— Я заказал фильм, — говорит Джеджун.

— А я купил продуктов для супа, — отвечает Чанмин.

— Думаешь, у нас получится?

— Посмотреть фильм или сварить суп?

— Сварить суп и успеть посмотреть фильм, конечно.

— Ты что опять «Властелина колец» взял?

— Нет «Звёздные войны».

— Если начнём прямо сейчас, то должны успеть.

— Тогда начинай чистить овощи, а я пойду искать рецепт.

— Рецепт я уже нашёл, Джеджунни, так что все овощи твои, а я воду поставлю.

— Лодырь.

— Халявщик.

— Хитрец.

— Сочту это за комплимент.

: : : : :

Раньше у Джеджуна было любимое время дня — часа два-три до того, как пора ложится спать. Тот самый момент, когда внезапно хочется столько всего сделать, но времени уже совсем нет. Джеджун ложился спать и думал, почему не начал читать ту книгу на пару часов раньше, или почему не посмотрел тот фильм, обещал себе что «вот завтра…» и засыпал в приятном ожидании. «Завтра», конечно, ничего нового не происходило, а «приятное ожидание» волшебным образом кочевало изо дня в день.

Ещё Джеджун иногда всё же исполнял обещанное и увлекался на лишний час-полтора (а то и пол ночи сидел) и тогда в оставшиеся часы ночи ему снились цветные, яркие сны в продолжение увиденного/прочитанного/послушанного. Он приходил на работу одурманенный, словно инопланетянин на чужой планете, привычные вещи казались странными, а мир каким-то другим. Он глупо улыбался монитору и подолгу бесцельно смотрел в одну точку. Потом конечно всё проходило, Джеджун возвращался в их запертый, опустевший мир, правда со знанием, что другие миры существуют и с ключиком от них в кармане джинсов.

Теперь у Джеджуна нет любимого времени.

Он любит раннее утро (вечер). Они с Чанмином встают в разное время: то Джеджун проснётся ни свет ни заря, то спит пол дня, то тоже самое делает Чанмин. Встав, они вместе готовят завтрак или смотрят телевизор, перебиваясь чипсами и крекерами, валяются в постели, играя в города, устраивают генеральную уборку.

День (ночь) Джеджун тоже любит. Если им не надо на работу, они могут целый день сидеть в интернете, каждый у своего компьютера, посылая друг другу ссылки и фотографии, зачитывая вслух отрывки понравившихся статей или вместе смеясь над новым видео. Иногда они играют в видео игры, заходя на всемирный сервер, где, кажется, собрались все выжившие после катастрофы люди, перевоплощаются в полу-магических персонажей и, встретившись на крыше какой-нибудь пагоды, отправляются в путешествие через зелёные леса, аквамариновые моря, скалистые горы в пещеры кишащие монстрами. Они сидят плечо к плечу на диване, кричат друг другу куда бежать, советуются, кого лучше бить первым и спешно печатают указания незнакомым соратникам по отряду. А потом пол ночи обсуждают, как нужно было сделать и как следует поступить в следующий раз. Днём они играют в го, посещают торговый центр, едят мороженное на тридцатом этаже единственного оставшегося действующим высотного здания.

Ну и вечер конечно тоже (утро). Только вечером они могут сесть пить чай у окна, так и просидев там до самой ночи. Рассказывают друг другу истории из прошлого, обсуждают книги, слушают музыку, читают вслух газеты. Кино чаще всего смотрят по вечерам. Джеджун выбирает фильмы заранее, заказывает по пять штук, отсылает просмотренные и тут же получает новые. Нового кино фактически нет, проблемы со съёмочной площадкой — основная причина. Но им обоим нравится смотреть старые фильмы. Те, в которых бескрайние поля и ветер застревает в горах. А главнее герои гуляют по широким проспектам — плачут, дерутся, расстаются и влюбляются так, словно это самое естественное на свете. Так оно конечно и есть, то есть, было. Но спустя десять лет, глядя на опустевший бульвар за окном сложно представить, что кто-то мог с такой лёгкостью просто быть там. Стоять на вершине горы и чувствовать, как ледяной ветер обжигает щёки; нырять в подводные глубины ласкового океана; рвать цветы на ярко-алом лугу. Это восхищает, пугает и раздражает одновременно. Ведь «если бы они были там»… но они, конечно, не там и вряд ли когда-нибудь снова будут.

Ночами (днём) они спят, но даже это нравится Джеджуну. Он прижимается к Чанмину, слушая его дыхание, или всю ночь воюет с ним за одеяло, или спит так, что за одеяло приходится воевать с ним. Иногда они не могут заснуть и просто молча лежат, взявшись за руки. Иногда не могут заснуть, потому что Джеджуну хочется поболтать. Иногда, потому что поболтать хочется Чанмину. Иногда они не спят, и не молчат, и не болтают — и почему-то хочется плакать и смеяться, но вместо этого за них говорят поцелуи, и решать ничего не приходится.

Джеджуну всё равно, какой из вариантов. Как бы ни начиналось утро, каким бы ни был день, как бы он не заканчивался. Ему нравится любой из вариантов и любое время суток.

: : : : :

В пятницу они ссорятся.

Джеджун не совсем понимает, как так получается — в один момент всё хорошо, а уже в следующий он хочет кинуть в Чанмина чем-то тяжёлым.

— Перестань это делать, — говорит Чанмин, достаточно беззлобно надо признаться.

— А? — Джеджун не знает, что именно ему нужно перестать делать, потому что он делает столько всего сразу: болтает ногой, щёлкает мышкой, переключая вкладки, дожёвывает обеденное пирожное и даже поглядывает в окно.

— Вот это, — уже с нажимом поясняет Чанмин.

Джеджун оборачивается и натыкается на недовольный взгляд. Перестаёт качать ногой, жевать и естественно щёлкать мышкой.

— Неужели не ясно, что это меня раздражает? — спрашивает Чанмин.

— Уже ясно, только всё ещё не ясно что, — отвечает Джеджун, чувствуя себя задетым.

— Прекрати! — выкрикивает Чанмин и встав из-за стола выходит из комнаты.

Отвернувшись, Джеджун смотрит на монитор, думая о том, что с Чанмином так всегда — он что-то хочет сказать или сделать, но не может выразить это нормально. Иногда Джеджун угадывает, а иногда нет, и тогда он же остаётся виноватым. А ещё Чанмин постоянно от него что-то такое требует — вытирать со стола, надевать кофту, когда ему жарко, сидеть за обеденным столом не на табуретке, как любит Джеджун, а на стуле. Он жалуется, что Джеджун мало времени уделяет чистоте, что слишком часто летает в облаках, что не так отвечает на вопросы и не так их формулирует. Что пилит его за незакрытый тюбик зубной пасты и непросушенные после душа полотенца. И за то, что у Джеджуна слишком длинная чёлка и за его любовь к майкам, и за…

В этот самый момент терпение Джеджуна лопается, он резко встаёт со стула и идёт в спальню к Чанмину, чтобы высказать ему всё-всё это и тогда они посмотрят кто из них больше не прав!

Истина оказывается не рождается в споре, или, по крайней мере, не в таком.

Джеджун повышает голос:

— Ты постоянно хочешь меня переделать! На себя бы посмотрел!

А Чанмин ему отвечает:

— Ты просто не в состоянии поступать как нормальные люди!

— Я молчу, но это совершенно не значит, что ты совершенство и если бы я начал цепляться ко всему что ты делаешь не так, мне бы пришлось говорить двадцать четыре часа в сутки!

— Как можно быть таким нечувствительным и самонадеянным? Я не могу водить тебя везде за ручку и разжевывать каждую элементарную мелочь!

И так несколько часов к ряду, до тех пор пока Джеджун не кричит:

— Тебя сюда никто не звал! Что дверь найти не можешь? Так я покажу!

Ну а Чанмин ни секунды не медлит с ответом:

— Такой как ты никому не нужен, так и останешься один навсегда!

После чего они расходятся в разные стороны квартиры.

Джеджун так обижается и расстраивается, что хочет сбежать куда угодно, лишь бы рядом не было Чанмина. Он мечется по залу, проклиная всё на свете за то, что не прошёл тогда отбор на водителя. Если бы не это, у него сейчас был бы свой собственный электромобиль (то есть, всё равно государственный, их же не продают), и он не был бы глупым диспетчером, а носился бы по городу и никогда-никогда не встретился бы с Чанмином. А если бы всё же и встретился, то сейчас мог бы легко укатить, куда глаза глядят.

Через какое-то время ему становится до боли горько, он садится на пол, поджимает коленки к груди и утыкается в них носом. Сказанные ему слова вереницей носятся в голове, но теперь намного больше хочется плакать, чем кричать. Джеджун думает и думает над всем сказанным, над тем что делал, как поступал, обо всех своих ошибках. И если сначала объяснение находятся очень легко, то с каждым новым воспоминанием он начинает осознавать, что оправдывает себя.

В окно стучится рассвет и Джеджун отползает в сторону, чтобы солнце на падало на него. С этого ракурса лучше видно дверь в спальню, и он то и дело смотрит на неё.

«Вдруг он и правда уйдёт?» — думает Джеджун.

«Вдруг сейчас он как раз собирает все свои вещи? И через несколько минут выйдет с сумкой через плёчо? Красивый и холодный. Посмотрит на меня, откроет стыковочную дверь и улетит. Навсегда улетит. И уже через два дня не будет обо мне помнить совсем ничего. Не будет помнить ни берега реки, ни подгоревшего лукового супа, ни выигранных и проигранных партий в го, ни рассветов у окна, ни моей пижамы в розовый цветочек, и почтового ящика тоже помнить не будет».

Джеджун вздрагивает, сжимается, и ещё сильнее утыкается носом в колени, с силой зажмуривая глаза.

Ещё одно «никогда». Но в их жизни не должно быть больше никаких новых «никогда», их и так слишком много. Слишком много, чтобы создавать новые, слишком много, чтобы хотя бы одно «всегда» по глупости и неосмотрительности превратилось в свою противоположность. Джеджун думает о всех тех, кого он потерял; о всех тех людях, ушедших, пропавших, растворившихся и исчезнувших; всех тех, кто в миг стал этим самым «никогда». О тех, кого Джеджун ни на день не забывает, чьи лица всё так же часто видит во сне — улыбающихся, любящих, существующих. Он представляет, что среди этих лиц может увидеть и Чанмина…

— Никогда, — говорит Джеджун и встаёт.

: : : : :

Первый электромобиль был привезён в закрытую зону для демонстрации. Джеджун помнит, что это было одно из самых счастливых событий за всё время проведённое там.

Электромобиль поставили в главном зале, натянули на него белую ткань и они около часа гадали, что же это такое. Слухи о диковинной штуковине разнеслись со скоростью света — вот Джеджун в полном неведении чертит стыковочные двери в дальнем крыле, и уже в следующую минуту обсуждает у кофе-машины, что же это такое может быть. К девяти часам, когда все как раз заканчивали работу и обычно брели в сторону своих отсеков, закрытая зона почти полным составом собралась в главном зале. Да, такого столпотворения Джеджун не видел никогда, их оказалось невероятно много!

Неожиданностью оказалось и прибытие президента. Не то чтобы они его не видели до этого, но в последние два года он не жил в закрытой зоне, так что его появление было большим сюрпризом.

Не слишком хорошо слышимая, и от того почти непонятная речь, и с громадины в центре стягивают ткань — являя миру новую чудо-технику. Джеджун всё ещё помнит, как сначала всё население закрытой зоны как по команде задержало дыхание, потом охнуло и, наконец, зааплодировало, засвистело, закричало. Мурашки бежали по спине из-за причастности и радости. Джеджун плакал и смеялся одновременно и минут пять действительно не мог сойти с места от нахлынувших на него эмоций. Люди вокруг обнимали друг друга и обнимали его, подходили и обнимали друг друга. И казалось что вот они все — это большая, дружная семья и они, наконец, победили настигнувшее их несчастье. Вырвались на свободу. Освободились от оков. Что теперь плохо уже не будет!

Ночью не спал никто — все праздновали, впервые вместе. Ели, рассказывали истории, смеялись. Утром всё так же вместе пошли на работу. Не потому что так было нужно и пропускать работу не хорошо, а потому что знали, вот эта машина в центре зала — дело их рук, и значит, они сами себе подарили свободу, сами себя спасли и останавливаться ни в коем случае нельзя.

Электромобиль остался в закрытой зоне почти на месяц. Наверное, так специально сделали, чтобы все смогли рассмотреть и потрогать. В него можно было сесть, потыкать на кнопки, понажимать педали, покрутить руль, забраться на заднее сидение и представить себя пассажиром.

Джеджун пробирался к нему ночью и забравшись внутрь сидел по несколько часов. Разглядывал все мелочи, гладил мягкие сидения, гладкую поверхность руля, зеркала, кнопки, пластмассовые панели, обитый тканью потолок, маленькие лампочки — всё-всё до чего мог дотянуться.

Новейший, но уже утверждённый проект использования и внедрения появился в газетах в ближайшие несколько дней. Люди силились, но представить толком не могли.

«Летающая машина» — звучало чарующе, гордо и загадочно одновременно. За ужином строили теории о возможных разработках, смеялись над парящими на высоте птичьего полёта светофорами, вспоминали когда-то виденные фантастические фильмы о будущем — города в небесах, телефоны с голографическим изображением собеседника, еду в тюбиках, лазерные мечи…

Полёты всегда вызывали у человека восхищение, но именно в то время Джеджун понял насколько. В течение семи лет ничто не могло привести выживших не то что в восторг, даже просто помочь выбраться из депрессии и отчаянья, но стоило появиться одной машине, как поглотившее их горе, бессилие и безнадёга отошли на задний план уступив, наконец, место настоящей сильной, а главное, как никогда реальной надежде.

Поэтому, когда объявили набор на курсы по обучению управлением электромобилем, желающих было так много, что пришлось вводить возрастные и психологические ограничения. То есть, всем подходившим по возрасту приходилось пройти ещё проверку и у психолога. Надо сказать жестокая мера — не травмированных, совершенно здоровых людей среди выживших естественно не наблюдалось. Но, конечно, были и те, кто более-менее справился с собой и постигшем их горем, и те, кто невольно увяз в нём.

Тест Джеджун прошёл. Плакал в кабинете врача так, словно ему снова двенадцать лет и не мог остановиться. Ему даже успокоительные прописали (которые он, впрочем, забросил уже через два дня). Психолог сказала «это нормально» и «не нужно всё держать в себе», улыбнулась, дала конфет и поставила свой автограф на бумажке.

Следующим шагом было получение свеже-напечатанного талмуда с «правилами воздушного движения», подробным описанием технического устройства машины, правилами безопасности, этикой общения и новой картой города. На изучения давалось три недели.

Джеджун учил ночами. Рабочий день в то время у всех был с 8.00 до 21.00, с перерывами на обед и ужин, но всё остальное время они действительно работали. Он читал книжку при свете лампочки и видел ещё десятки таких в своём корпусе. Конкуренция была огромна.

Он сдал на пять: техническое устройство, географию города и этику общения, на четыре — технику безопасности, а вот на правилах воздушного движения (которые он учил в последние два дня и читать уже просто не было сил) провалил. Тройка, красная печать с роковым «Отклонено» было страшным вердиктом.

Тогда Джеджун пол ночи плакал и уже собирался наглотаться выданных психологом успокоительных таблеток, как осознал, что рыдает в корпусе далеко не он один. Это, как ужасно оно не звучит, его успокоило.

А через три месяца ему прислали благодарственное письмо с просьбой и приглашением стать диспетчером. Оказывается, пятёрки всё же были засчитаны, только уже совсем другой комиссией отбирающих работников на вторую главную должность транспортной системы Нового мира.

Конечно, в последующие годы наборы объявлялись опять и опять, ходили слухи, что требованья смягчили, а тест сократили, но Джеджун так и не набрался смелости попробовать ещё раз. То ли боялся снова провалиться, то ли уж слишком прикипел к месту по эту сторону монитора.

: : : : :

Вещи разбросаны по полу, а сумка стоит у тумбочки. Джеджун чувствует, как ком подступает к самому горлу, и кончики пальцев немеют от ужаса.

Чанмин, однако, лежит на кровати, прижав к груди колени. И первое желание Джеджуна - бросится к нему, придавить, умалять, целовать и просить прощение, лишь бы тот никуда не уходил. Но тишину прерывает всхлип и все мысли Джеджуна тут же отступают на второй план. Ведь Чанмин не может плакать! Он ухмыляется, язвит и насмехается над Джеджуном, иногда сердится, иногда дуется, иногда молча грустит. Но он не плачет… не плакал до этого.

Джеджун спешит к кровати, обнимает вздрагивающие плечи и не знает, совсем не знает что сказать. Хотя понимает, осознаёт, что это его вина. Его злых слов, неосмотрительных действий, неугомонного темперамента и Чанмин безусловно прав — кто захочет быть рядом с таким как Джеджун. Но Чанмин ведь был. Уже пять месяцев прошло.

И Джеджун не успевая анализировать, прижимается щекой к чужому плечу и шепчет первое, что приходит в голову:

— Прости…

Потом набирает в лёгкие побольше воздуха, чувствуя как сжимается горло и в глазах начинает щипать, открывает рот, понимая, что молчать нельзя, нервно хихикает и начинает говорить:

— Мне в школе говорили, что я не умею следить за языком и поэтому несу всё, что приходит в голову. Но это не так! Не веришь, да? Думаешь Джеджун дурачок, который только и может глупости городить и в нужные кнопки тыкать. Но я, знаешь ли, занимался расчётами и проектированием стыковочных дверей, укрепительных механизмов зданий и некоторых деталей электромобиля. И был одним из лучших в нашей команде. Думаешь, Джеджун опять хвастается, знает же, что проверить не сможешь. А вот хочешь, сейчас возьму да и нарисую чертёж воздушного фильтра?

У Джеджуна заканчивается воздух и становится так горько, что слова никак не хотят произноситься. Он открывает рот, закрывает глаза, старается вдохнуть через нос, но ничего не выходит. Он утыкается лбом Чанмину в плёчо, чувствуя, как всё внутри трясётся.

— Боже мой, я ни на что не способен Чанмин-а… Ну почему у меня ничего не получается, я ведь так стараюсь? Почему моих усилий всегда не хватает, не то что кому-то, даже мне самому. Почему столько замечательных, умных и важных людей погибло, а такой бесполезный я выжил…

— Видимо, чтобы развлекать и раздражать такого бесполезного как я, — хрипло отвечает Чанмин.

— Разве что для этого, — на автомате шепчет Джеджун, поднимая голову и заглядывая в заплаканное лицо.

У Чанмина красный нос и опухшие глаза, в уголках которых Джеджун замечает надежду.

— Я думал, ты действительно выгнал меня, — говорит Чанмин прямо, хотя Джеджун и видит, как нелегко это ему дается.

— А я — что ты ненавидишь меня и зачем-то терпел всё это время, видимо садист натуральный.

Чанмин сдавленно хрюкает и, ловко выбравшись из объятий Джеджуна, отползает на середину кровати, умудряясь затащить туда и его.

— Видимо, — соглашается он, натягивая на них одеяло.

Вообще-то нужно очень много чего сказать и объяснить кучу всего, но Чанмин обнимает его крепко, его горячие губы касаются губ Джеджуна, и всё кажется не таким уже и значительным, потому что отвечать на поцелуи важнее, и как показывает практика, полезнее.

: : : : :

На утро Джеджун уже не помнит о чём они спорили, не помнит, что такого уж обидного говорил ему Чанмин, также не помнит, что отвечал.

За обеденной чашкой чая Чанмин говорит:

— Это всё замкнутое пространство, нам нужно чаще выбираться на свободу.

— Угу, — соглашается Джеджун, — я об этом читал в одной из реабилитационных книг. Они все как один говорят, что нам, как никому нужны перемены хотя бы раз в пару дней.

— Ну да, а если ещё учесть, что несмотря на то, какие мы разные, мы сцепились всего один раз за всё это время — по-моему, это…

— Любовь, — обезоруживающе улыбаясь, заканчивает Джеджун и тут же получает легкий пинок в щиколотку. — Эй, ай!

— Я всё ещё жду чертежа, — напоминает Чанмин, как ни в чём ни бывало делая большой глоток чая.

— Зануда, — ворчит Джеджун, но весь оставшийся день, расположившись за обеденным столом, чертит.

: : : : :

Пресса в очередной раз сходит сума. Или может время у них такое, что заставить людей волноваться и обсуждать может только что-то связанное с внешним миром, новостей о котором крайне мало и чаще всего они бывают совершенно неутешительные. Такие, о которых не то что болтать не хочется, а даже и помнить. А тут все газеты пишут и новостные каналы говорят.

Птица вернулась.

Джеджун качается на стуле, зацепившись ступнёй за ножку стола, и пытается одновременно и смотреть новости и читать свеженькую статью.

Заголовки гласят: «Она появилась снова! Правда или миф? Птица Надежда снова парит над берегами Греции!»

— Джеджун громковато, — мягко говорит Чанмин, кажется, птица ему не очень нравится.

Джеджун делает звук тише, пару минут рассматривает возможность не доставать Чанмина своими идеями и вопросами, но потом сдаётся и, разложив на столе мутную картинку, сделанную не далее, как два дня назад, говорит:

— Как думаешь, кто она?

Чанмин поворачивается к нему и вопросительно выгибает брови. Джеджун готовится к здоровой доле сарказма.

— Я уверен, тебе об этом уже говорили — оборотней не бывает. Никаких женщин-кошек, людей-амфибий, полуночных волков.

— Прекращай — фыркает Джеджун. — Ты же понял о чём я!

— Нет, этот урок по мысли-чтению будет только в следующем году.

Джеджун возмущённо пилит Чанмина взглядом, Чанмин в свою очередь пилит взглядом его. Непрошибаемый.

Через минуту они оба смеются.

— Ты хорош! — восторженно говорит Джеджун, перебираясь со стола на диван, ближе к Чанмину.

— Прости, не мог устоять, — Чанмин улыбается.

— Однако, по мысли-чтению это урок был ещё в прошлом году!

— Скорее всего. Но ты-то купился.

— Купился, — соглашается Джеджун и кладёт на журнальный столик принесённую с собой, газету с фотографией. — Ну так, что думаешь? Не голубь же это?

Чанмин обречённо вздыхает, но на фотографию смотрит.

— Честно сказать, мы теперь придумывать можем всё что угодно, — резюмирует он, изучив картинку. — Никто из нас никого кроме голубей и воробьёв и не помнит. На них она и, правда, не похожа, но что тебе от названий, которые я могу назвать, если они даже для меня просто слова фактически не подкреплённые визуальными характеристиками?

— А ты скажи! Я погуглю и мы сможем сравнить.

— Джеджунни… — начинает Чанмин, но от чего-то останавливается, вздыхает и открыв новую вкладку впечатывает в поисковике «орёл».

Джеджун утыкается ему лбом в плечо, не решаясь сказать или сделать что-то большее.

— Нет, на этого она точно не похожа, может сокол… — говорит Чанмин и Джеджун, забыв обо всём на свете, заворожено вглядывается в монитор.

: : : : :

Кошмары до сих пор частые гости в каждом доме. Джеджун и сам об этом знает, судя по количеству прожитых им бессонных ночей и выпитых чашек крепкого кофе. А недавно, разбудив его от очередного такого ночного гостя, Чанмин говорит, что фактически вся фармакология работает на производство и усовершенствование снотворных.

«Совсем и не странно» — думает Джеджун, вспоминая об этом, и сжимает ладонь Чанмина чуть сильнее, так чтобы тот и в этот раз не проснулся.

Джеджун более-менее привык к кошмарам. Да и снятся они ему уж не так часто. Раз в неделю, не больше, а иногда и вообще скрываются в водовороте хороших, ярких снов и не высовываются месяцами. Если можно так сказать, он даже привык к ним. Это естественно не делает их более приятными и менее болезненными, но ведь от отношения зависит восприятие. Вот Джеджун и старается прокручивать в голове приснившиеся ему сны, смотреть на них отстранённо, понимать причины. Всё равно ведь не предотвратить и не избавится, так хоть не пугаться каждый раз до дрожи в костях, как это было с ним первые годы после катастрофы.

Но сейчас ему уже не так часто снится прошлое, те кошмары то ли вышли из моды, то ли перестали быть кошмарами, которых достаточно боишься. Ну, так ведь реальность же, разве нет? Теперь ему снится какая-то новая вселенная, где прошлое и настоящее скрещены в той ужасающей, тонко продуманной степени, чтобы каждый раз душа выворачивалась наизнанку.

Джеджун понимает, что во сне видит именно то, чего страшится. Понимает и пугается ещё больше.

Он поудобнее обхватывает чужие пальцы заставляет себя закрыть глаза и всё внимание сосредотачивает на горячей ладони в своей руке.

Она не исчезает, не выскальзывает, не растворяется и не рассыпается в пепел ни через минуту, ни через две. Джеджун вздыхает с облегчением, чувствует, как постепенно успокаивается глупое сердце, а ночь тем временем незаметно снова окутывает его сном.

: : : : :

— Я всё просчитал, нашёл нужное место и теперь главное продать телевизор за правильную сумму, — говорит Джеджун, когда они в один из дней едут домой после работы.

— А…? Что? — Чанмин почти нажимает на тормоз вместо газа и только профессиональная выдержка удерживает его внимание на дороге, а не на Джеджуне. — Нет-нет, подожди, давай-ка ещё раз!

Джеджун вздыхает. Открывает свою сумку, достаёт из неё смятый листочек и, бережно разгладив его на коленях, поясняет:

— В банке, на дальней полке подвесного шкафчика кухни, у меня лежит примерно тысяча пятьсот новых вон, если к этой сумме прибавить ещё пятьсот новых вон что, я уверен, есть где-нибудь у тебя, то получится две тысячи. Этого маловато, и я стал размышлять, что мы могли бы продать. Мебель старая, — Джеджун загибает первый палец, — компьютеры слишком нужны, стиральная машинка тоже. Холодильник, плита, микроволновая печь и тостер — не обсуждаются. Можно было бы продать ковёр и пару стульев, но я проверил объявления — они никому не нужны. А вот за телевизоры, оказывается, хорошо дают. Думаю две сотни за наш будет, и этого должно хватить.

К тому моменту как он заканчивает Чанмин останавливается у ближайшего здания, отстёгивает ремень безопасности и вопросительно смотрит на Джеджуна.

— Мы вроде бы ещё далеко от дома, — взволнованно говорит Джеджун, слегка ёжась от такого взгляда. — Ты не хочешь отдавать телевизор? Но я всё продумал и решил, что если ты что-нибудь захочешь посмотреть, я буду давать тебе свой комп, я когда-то устанавливал на него телевизионную программку, так что там есть TV в полном объёме и вполне неплохого качества!

— Джеджун, — строго говорит Чанмин и Джеджун замолкает.

Минуты капают в тишине, а Джеджун судорожно пытается придумать что-нибудь ещё. Ему не приходило в голову, что Чанмин может быть против. Но он уже всё решил и поэтому…

— Ты собираешь говорить или нет? — обрывает его мысли Чанмин, который, оказывается, ждёт ответа.

— Но я же уже вс…

— Зачем? Зачем ты хочешь продать телевизор? А главное, зачем ты собираешь деньги? В двух словах, Джеджун, — предупреждает Чанмин видя, как Джеджун, набрав полные лёгкие воздуха, открывает рот.

Джеджун закрывает рот и выдыхает.

— Заведём кота, — улыбается он, даже просто сама мысль восхищает его настолько, что он готов кричать, что уж говорить о том, когда она осуществится.

Видя, что Чанмин замолчал и, памятуя о предыдущем опыте, Джеджун торопится всё объяснить.

— Помнишь, ты собаку тискал на Новом проспекте? Так вот, я сначала думал: «это невозможно, коты дорогие, этот человек, наверное, миллиардер какой-то, может даже кто-то из нового правления». А потом как-то решил, ну так просто, глянуть. Поискал сайты, их не много, но они есть. Оказывается, в Сеуле существуют приют для спасшихся животных. Они проверенны —анализы и все дела, никакой радиации, шерсть хорошая, аппетит, зубы есть — я фотографии смотрел. И этих выживших пухнастиков отдают за хорошую цену! Всего каких-то две-три тысячи. Тогда как недавно рожденные достигают в цене и пяти-шести. Я посчитал свои сбережения, твои… телевизор! И понял — мы можем себе это позволить!

— Но Джеджун, две тысячи это годовая зарплата, — Чанмин отчего-то смотрит на него так, словно у Джеджуна вторая голова выросла.

— Я знаю, но ведь их всё равно некуда тратить. Ходить каждый день в крутящуюся башню мы не будем, полёты на луну вряд ли теперь станут возможны при нас, так что копить на это нет смысла. Электромобили не продают, да и зачем он нам, ведь есть этот. На одежду, еду, новые игрушки к плэйстэйшэн и обновления программ нам хватит и так. Я копил весь прошлый год и хочу на эти деньги купить кота, а ты разве нет?

Джеджуну немного обидно, он думал, что Чанмин также обрадуется и загорится. А оказывается…

— И ты думал об этом последние два месяца, с того момента, как я возил того мужчину с собакой? — вместо ответа Чанмин задаёт вопрос.

— Нуу…

— Мне нужно немного подумать, Джеджун. Давай продадим телевизор чуть позже?

— Чуть позже?..

— Пару дней, ладно? Это не оттого, что я не хочу, но мне нужно хоть чуть-чуть свыкнуться с мыслью.

Джеджун представляет, как уже сегодня он будет расчёсывать и гладить кота. Как тот устроится между ними и будет пол ночи мыть лапы и лизать себе живот, а потом обязательно устроит голову к Чанмину на коленях., а утром с мяуканьем будет просить молока…

— Ладно, — обречённо соглашается он.

— Эй, — мягко зовёт Чанмин, — я же не против, просто…

— Тебе нужно подумать, — заканчивает за него Джеджун.

— Не будь таким, это же не пиццу купить, а живое существо. Ты два месяца решался, тайно между прочим, на что мне стоит обидеться, а от меня требуешь решения и действий немедля. Можно мне хоть пару часов, чтобы подготовится к мысли о том, что теперь заботиться я буду не только о тебе и себе, но ещё и о пушистом четвероногом?

В его словах есть доля правды, Джеджун теперь и сам не понимает, почему молчал всё это время.

— Пару дней я точно смогу подождать, — на этот раз уверенно говорит он. — Прости, я как-то не подумал.

— Ничего, теперь, я уверен, ты мне все уши прожужжишь этими котами, — смеётся Чанмин, снова поднимая электромобиль в воздух.

Джеджун собирается обидеться и даже напомнить, что молчал же он столько времени, но потом вспоминает фотографии с мордочками животных и начинает свой рассказ.

: : : : :

Кот приезжает к ним домой уже на следующий день. Телевизор продавать не приходится, потому что и кота отдают дешевле, чем указано на сайте и Чанмин даёт больше, чем рассчитывал Джеджун.

Они едут за котом через весь город, по пути заезжают в супермаркет покупают лоток, корм, две миски, когте-дралку (по-настоянию Чанмина) и серебристый ошейник с разноцветными камушками (по-настоянию Джеджуна).

Кота выбирают недолго. Из присутствующих десяти животных они оба сразу подходят к одной и той же клетке, обмениваются взглядами, потом улыбками и немного поторговавшись — покупают.

Кот нюхает его пальцы, смотрит неодобрительно и даже немного зло, Джеджун улыбается, стараясь глазами передать, что будет хорошо с ним обращаться, что никогда не причинит боль, что Чанмин обязательно в нём души не будет чаять и, протянув ладонь, осторожно касается гладкой серой головы. Когда кот, жмурясь, позволяет себя погладить и даже почесать (секунды три) между ушами, Джеджун знает — всё у них теперь будет хорошо.

Хозяин питомника уверяет, что кот породистый фактически на сто процентов, но Джеджун не слушает, ему не слишком интересно, мягкая шерсть под пальцами завораживает намного больше.

Дома до самой ночи кот исследует квартиру, а Чанмин с Джеджуном исследуют кота.

— Ему нужно придумать имя, — шёпотом говорит Чанмин, напряжённо следя, как кот прошествовав под столом, в десятый раз обнюхал ножки и приближается к шкафу.

— Нужно, — также шёпотом отвечает Джеджун.

—Я просмотрел бумаги, что нам дали, — шепчет Чанмин, пододвигая папку и стараясь открыть её как можно тише, — там не указанно как его могли звать до этого. Зато там сказано, что его наши в центральной части Сеула, где именно не указывается, через четыре года после катастрофы и в тот момент ему было две недели.

— И что?

— Да то, что, во-первых, коту сейчас должно быть восемь лет, а во-вторых, получается, он был рождён от кошки пережившей катастрофу и выжившей в условиях радиации в течение трёх лет.

Джеджун в шоке смотрит на Чанмина.

— Но… но… Этого не может быть!

Из шкафа раздаются странные звуки, и они на время прерывают разговор, чтобы поближе придвинутся к месту действия.

— Вроде бы не может, — ещё тише говорит Чанмин, потому что шкаф с котом внутри теперь всего в двух метрах от них. — Единственное живое существо, которое якобы живёт в условиях радиации, если это, конечно не утка репортёров, а может и политиков — это птица. Мы, конечно, можем предположить, совершенно псевдонаучно, что над средиземным морем уровень радиации меньше, или что птица какой-то мутант. Да собственно не о ней речь. Кот нормальный. В смысле здоровый, бодрый, — Чанмин машет рукой в сторону шкафа, содержимое которого продолжает шебуршать и поскрипывать. — Тут два варианта: первый — бумаги врут; а второй…

— Живое существо может выжить и жить в условиях радиации, — заканчивает за него Джеджун. — Но это невозможно!

— Невозможно, — соглашается тот.

Они замолкают, глядя друг на друга, потом раздаётся особенно отчётливое грюканье и из шкафа появляется серый кошачий хвост.

— Хвост, — говорит Джеджун, глядя, как кот попкой вперёд пытается вылезти из шкафа.

— Да уж, — тихо хихикает Чанмин.

— Нет, звать мы его будем Хвост.

— Надеюсь, он не будет против.

: : : : :

Хвост приживается, но имена меняются также часто, как песок в лотке и корм в миске. Утром он Вредитель Настольный, ближе к обеду Душилка, в обед Подлиза, в полдень Победитель Соревнований По Лёгкой Атлетике в Прыжках По Стенам, ближе к вечеру Миленький, ну а ночью и Колбаской бывает и Бубликом и Тёплой Грелочкой.

И не смотря на всё это безобразие, на своё имя он отзывается моментально. Умный Хвост.

Джеджун Хвоста кормит, следит за чистой водой и полной миской, отдаёт лучшие куски из своей тарелки, пытается расчёсывать, гладить и держать на коленках. И если первое Хвосту безусловно нравится, то со вторым, третьим и четвёртым он согласен бывает редко. Из-за чего руки Джеджуна украшают царапины намного чаше, чем руки Чанмина. Правда Хвост и прощение просить умеет, и заглаживать свою вину. Ночью он сам приходит к Джеджуну — ложится ему на грудь, вытягивает вперёд мягкие лапы и, положив голову у самого подбородка, довольно мурчит, поощряя и просто сон, и поглаживания, и даже поцелуи в макушку.

Чанмин с Хвостом играет. Ну, или Хвост играет с Чанмином, как утверждает Джеджун. Хвост завтракает, дремлет после еды на подоконнике или на диване или на клавиатуре или в ящике с нижним бельём или… в общем, там где ему захочется в данный момент («где он больше всего мешает» — настаивает Чанмин). После отдыха он ест ещё раз и садится напротив Чанмина с весьма говорящим (казалось бы) для кота лицом. Но Чанмин совершенно не против, благо комнаты в квартире большие, игрушек у них уже много, да и Джеджуна можно случайно так задеть и вовлечь в игру, тогда вообще хорошо. Для своих, якобы, восьми лет Хвост в отличной форме, разве что на люстре не катается, зато прыгает с кресла на кресло и с пола на стены так, словно цирковой. После игр Хвост садится обязательно где-то недалеко от Чанмина, причём умудряется найти достаточно приличное место так, что и печатать можно, если хочется, и телевизор смотреть, и даже газету переворачивать. Умеет же, когда хочет.

В рабочие дни, оставшись один дома Хвост, наверное, спит. По крайней мере, посуда цела, диван не подран и тапочки не разгрызены. Когда хозяева возвращаются с работы, он требует совсем немного внимания и игр, но много еды, хотя если игр и внимания будет больше, отказываться он конечно не станет. Иногда он даже приходит к Джеджун на колени, Чанмин говорит: «Вот ведь подлиза». А иногда к Чанмину, Джеджун отвечает: «Знает, что устал, жалеет».

В общем, по всему видно новым домом Хвост доволен, хозяевами тоже. Умный Хвост.

: : : : :

Странно смотреть в окно на дождь, когда уже не можешь вспомнить, каково это под ним мокнуть. Джеджун смутно размышляет можно ли это сравнить с душем и если да, то, на какое расстояние нужно повесить душ, чтобы капли напоминали дождевые, какой сделать напор воды?

Тем временем за окном весь асфальт уже мокрый. Стволы деревьев постепенно приобретают более тёмный цвет, серая телефонная будка блестит от влаги, и красный почтовый ящик, словно заново покрасили, а ведь сколько лет прошло.

Джеджун придвигается ближе и утыкается лбом в холодное стекло. Так можно почувствовать с какой силой капли стучат в окно. И Джеджун сюрреалистично, нелепо чувствует запах свежести и дождя. Пытается вдохнуть его полной грудью, хотя осознаёт, что это лишь воображение, кусочек далёкой памяти.

— Стекло выдавишь, — говорит Чанмин сзади.

Джеджун оборачивается и первым делом натыкается на недовольную мордочку Хвоста, сидящего на диване рядом с читающим что-то в сети Чанмином. Джеджун показывает ему язык.

— Ты только что подтвердил его мысли, поздравляю, — смеётся Чанмин, одобрительно почёсывая у Хвоста за ушком.

Джеджун пожимает плечами и отворачивается.

«Тоже мне заговорщики», — думает он, выдыхает горячий воздух на стекло и в образовавшемся облачке рисует цветок.

В этом марте дождей больше чем снега, но Джеджун этому рад. После переезда из Закрытой зоны в собственную квартиру ему перестал нравиться снег. Он помнит, что когда-то в детстве обожал зиму, лепил снежных баб во дворе, катался на санках, играл в снежки. А теперь вся эта красота и радость заперты от него, вернее он заперт от них в бетонной коробке. Прошедшие два года он даже пол зимы держал окна зашторенными, чтобы не видеть летающих белых мошек. Это в этом году с Чанмином и Хвостом рядом, можно и на снег посмотреть, хотя дождь всё-таки лучше.

Джеджун снова смотрит на почтовый ящик и вспоминает, что через месяц будет год с их первой встречи. Чанмин так и не рассказал ему, что делал в ту ночь на улице у почтового ящика.

Говорят, когда счастлив, время летит незаметно, но Джеджун помнит столько всего, словно до этого и не жил вовсе, словно и воспоминаний до этого никаких у него не было. Если поворошить календарь или же просто зажмуриться, он сможет целыми днями только и делать, что вспоминать. Улыбаться, смеяться и совсем чуть-чуть грустить. Получается что не правда это всё, про счастье. Или, может, раньше так было, но тогда весь мир был другим. Можно было проснутся утром, обуть резиновые сапоги, взять самый большой зонтик, набить рюкзак бутербродами и отправиться бродить в какой-нибудь лес. Потом, когда закончится дождь, утомится и лечь на полянке. Так, чтобы плечи обязательно соприкасались, и пальцы можно было переплести, а перед глазами огромные своды, сквозь которые яркими, горячими линиями пробивается солнце. И не важно, что трава совсем мокрая, и пчела жужжит прямо возле уха, а длинная травинка так и норовит залезть в нос. Может быть, кто знает, если каждый день такой, то парочку из них можно позволить отпустить памяти. Хотя Джеджун и не представляет как. Потому что он хранит каждый заход солнца и каждый обычный вечер за одним обеденным столом. И даже сама мысль о том, что например, одна из их поездок к реке возьмёт да и ускользнёт из памяти, кажется ему большой потерей.

Дождь немного стихает, и небо становится светлее.

— У тебя есть зонтик? — спрашивает Джеджун.

— Под душ с зонтом я вместе с тобой не полезу, — не отрывая глаз от монитора, говорит Чанмин.

Джеджун закатывает глаза:

— Не больно и надо было. Так он у тебя есть?

— Нет.

— Тогда зачем про душ говорил?

— Хотел проверить додумался ты до такого или нет. Додумался, — усмехается Чанмин, опять начиная чесать Хвосту темечко.

— Ну, как я вижу, ты тоже до этого додумался, — хихикает Джеджун довольный собой, спрыгивает с подоконника и садится рядом с остальными членами своей семьи.

— Похоже, идиотизм заразен, — Чанмин подаёт Джеджун вазочку с сосательными конфетами, что стоит на журнальном столике возле него.

— Тебе нравится мой идиотизм, — Джеджун берёт две конфеты, но пока откладывает их в сторону, вместо этого он аккуратно касается спинки Хвоста, надеясь получить разрешение погладить. Хвост, стукнув пару раз хвостом Джеджуна и Чанмина по бёдрам — разрешает.

— Нравится, — легко соглашается Чанмин, тоже возвращая свою руку к мягкой шёрстке Хвоста.

: : : : :

Джеджун всегда любил механику, и был в ней хорош. Вернее не так чтобы всегда, это началось, когда ему было тринадцать и в Закрытую зону стали привозить книги.

Их переправляли из городских библиотек не слишком регулярно и не слишком в больших количествах. Ящики приносили то пару раз в месяц, то раз в квартал. Людей в Закрытой зоне было много, слишком много для пары сотен изданий, которые ещё и на корпуса делили наверняка.

Это было то время, когда события катастрофы были ещё настолько свежи в памяти людей, что Закрытую зону окутывало тягучее, липкое, безнадёжное и бесконечное отчаянье. Они почти не говорили между собой, не знакомились. Организация школы, общие обеды и ужины, собрания, поиск рабочей силы — всё это делалось только потому, что в зоне были те, кто вопреки всему превозмог боль и тоску во имя будущего, те, кто собирал, раздавал обязанности, толкал и выпихивал. Тогда Джеджун этого не понимал, да и не думал ни о чём таком, для него существовало горе; ужас; сотни незнакомых людей вокруг, с которыми ему теперь предстояло жить, всегда (это он осознавал); уроки на которые принуждали ходить, с вялыми учителями шёпотом рассказывающими о какой-то истории, биологии, правописании… и книги. Теперь-то Джеджун понимает, что люди, заставляющие его подниматься, спасали и спасли, каждого из них. И если бы не они, кто знает, выжило бы человечество, обезумевшее, отчаявшееся и гниющее в своём горе.
Книги понравились людям сразу и с каждым разом нравились всё больше. Содержимое ящиков разлеталось по Закрытой зоне в считанные минуты. Их читали, перечитывали, передавали соседям по комнате, меняли на какие-то вещи, брали в долг. Джеджун уже тогда понимал, почему поставленные в нескольких местах телевизоры с плеерами и аккуратной стопкой DVD вечно пустовали, а вот книги чуть ли не по листочку разбирали. Те люди не хотели видеть мир. Они не хотели помнить и понимать всё то, что потеряли. Смотреть фильмы было всё равно, что голодному без копейки в кармане вглядываться в витрину кондитерской лавки, где булочки, плюшки, пирожки блестят румяными боками, но далёкие и совершенно недоступные. Даже сейчас, по прошествии тринадцати лет, книжные магазины и библиотеки процветают, тогда как магазины с DVD и лавочки с прокатом найти в городе можно с трудом.

Именно тогда Джеджун понял не то, что любит читать, хотя и это он тоже любил, а то, что его чарует математика.

Книг было мало, и чего уж говорить их ассортимент вводил в ступор всех жителей Закрытой зоны. После очередной доставки на ужине или завтраке чаще всего можно было слышать разговоры и даже шутки на эту тему.

«Они хватают что попало», — гудела толпа.

«Я думаю, у них нет времени разбираться, подбежали и опрокинули в коробку всю полку под буквой «М» и все дела».

«Да даже в магазинах книги по секциям стоят, а тут…»

«Может они хотят найти не только интересное чтиво, но и полезную для нас информацию!»

«Полезную информацию? Трёхтомник «Ботанические сады всего мира в картинках» явно к такой не относится».

Джеджун был полностью согласен, хотя и знал, что прочтут всё, пересмотрят все картинки и передадут следующему. Однако он был безмерно благодарен (хоть и не сразу), когда ему как-то раз достался «Сборник задач по математике для 11-х классов с пояснениями». Сначала он, конечно, разозлился, бросил книгу под кровать и два дня её оттуда не доставал. Пока тоска, под руку с бессонницей не вынудили его достать эту книгу. Прочитав все пояснения, очень внимательно, ведь только забивание головы какими-то другими мыслями могло спасти от той жути, что жила в ней, Джеджун, немного подумав, приступил к решению самих задач. И это было восхитительно! Цифры отказывались складываться в правильное решение, написанное в конце учебника. Джеджун злился — комкал бумажки, перечёркивал уравнения, пинал подушку, пересчитывал по двадцать раз и решал их снова и снова и снова. Если бы не уроки он бы, наверное, днями над ней сидел, потому что чего-чего, а упрямства в нём всегда было хоть отбавляй. Когда же ответы стали совпадать, то, что казалось должно было ему надоесть, стало нравиться ещё больше. Он решал — восхищался логикой, простотой, точностью и изысканностью и открывал следующее. И так, пока задачи не закончились, а потом не появилась новая книга уже с высшей математикой.

Годы шли, библиотека закрытой зоны увеличивалась, а Джеджун знал, что нет мира более чарующего и загадочного чем уравнения, матрицы, чертежи по геометрии.

По математике восхищённые учителя ставили ему пять с плюсом и, именно из-за этого, через несколько лет он попал в технический отдел, занимающийся разработкой и расчётами их будущего мира. Это была очень сложная, ответственная и напряжённая работа, но Джеджун благодарил каждую минуту, проведённую за своим столом или же возле чертёжной доски.

: : : : :

— Ты был где-нибудь ещё кроме Сеула? — спрашивает Чанмин, лениво срисовывая с газеты птицу.

— Если закрытая зона не считается, она же была не в Сеуле, то нет, — отвечает Джеджун, пытаясь найти сайт, на котором можно было бы узнать погоду на ближайшую неделю. Прогнозы погоды совсем вышли из моды.

— А хотел бы?

— Это просто невозможно.

— Но ты хотел бы? — настаивает Чанмин.

Джеджун удивлённо поворачивается к нему.

— Конечно. А ты?

— Угу.

Он ждёт, когда Чанмин скажет что-то ещё, но тот делает вид, будто тщательно прорисовывает правое крыло.

—Я как-то читал о современных разработках самолетов, но до создания пассажирских ещё очень далеко.

Чанмин молчит. Джеджун хмурится и пододвигает стул ближе к нему.

— А где бы ты хотел побывать, Минни?

Оторвавшись от рисунка, Чанмин смотрит на него, и Джеджун впервые видит столько боли в его глазах.

— Везде, — отвечает Чанмин и замолкает.

Джеджун ждёт, чувствуя, что сейчас давить не стоит, что если подтолкнуть или…

— Мой отец был геологом, — обрывает ход его мыслей Чанмин, — полмира проехал. Присылал нам открытки с вулканами, покрытыми зелёной лесной гущей; с одинокими пляжами, где чёрный песок ведёт в гладь прозрачной воды; с рыжими скалами, поеденными ветром и дождём, сухими, но величественными и живыми, нависающими над дорогой угрожающе и покровительственно; реками, цепляющимися за корни высоких деревьев; и бескрайними, бесконечными, невыразимыми просторами океана. Он писал, что возьмёт меня с собой и покажет всё самое лучшее, всё то, что каждый человек обязан увидеть перед смертью и всё то, ради чего стоит жить.

Чанмин замолкает, а Джеджун старается не дышать. Его воображение, сознание бесконтрольно и самонадеянно ухватившись за кусочки информации, вытаскивает из памяти картинки хорошо спрятанного прошлого и рисует, рисует новые. Те, о которых слышит.

— Но теперь он погиб где-то в песках Сахары, поглощенный и растерзанный трагедией, а затем стихией. А мы навеки заперты в бетонные коробки, не способные не только видеть, но и дышать. Словно игрушки, смотрящие на мир из окон игрушечных домиков и лишь пытающиеся представить, какой он может быть на самом деле — этот мир.

— Минни, — шепчет Джеджун, не зная, что сказать, и чувствуя, как вздрагивает сознание и от своей собственной боли и от чужой. Вот уж и правда планета Никогда.

— Прости… Всё зря, — неожиданно говорит Чанмин выскальзывая из под его руки, вставая. — Я… прогуляться надо, два дня уже, совсем зверею…

Чанмин суетливо скидывает тапочки, засовывает ноги в кроссовки, заминая задник, накидывает на плечи джинсовую куртку, а потом с какой-то злостью сдёргивает её с себя и бросает на пол.

Джеджун понимает, что нужно что-то сделать, сказать правильные слова, приободрить, утешить, заставить забыть, успокоить. Но вместо этого он просто сидит, глядя как Чанмин подходит к состыковочной двери, останавливается, смотрит на него, потом на взволнованно виляющего хвостом лежащего на подоконнике Хвоста и, не дождавшись реакции, отпирает затворы, садится в электромобиль и улетает.

Джеджун пережил один апокалипсис, но он не уверен, что сможет пережить этот.

: : : : :

Так иногда бывает — однажды утром человек просыпается и осознаёт, что мир вокруг него перевернулся. А главное, что ко всему этому он и шёл, что давно уже знал и ждал, когда же, наконец потолок станет полом. Только почему-то не хотел себе в этом сознаваться. Боялся, наверное. Пока незримые, но упрямые обстоятельства не подбросили его вверх, а умные ботинки не приклеились в двух метрах от люстры.

: : : : :

Проходит больше месяца, но Джеджун не может забыть о том разговоре. Они, как и прежде читают газеты, смотрят фильмы, спят на берегу реки, играют с Хвостом, играют в го, болтают за завтраком, обедом и ужином, но Джеджун чувствует, как чёрная туча обречённости поселяется в их доме.

Чанмин ничего не говорит и Джеджун отчаянно старается не думать, не помнить и не бояться того, что спрятано за этим молчанием. Он и сам молчит по вечерам, разглядывая в окно одинокий почтовый ящик и прокручивая в голове каждое сказанное слово, будто примеряя их к себе, к их жизни и к тому далекому уже, тёплому апрельскому дню, когда он снова почувствовал ветер в волосах и влажность липкого воздуха свободы.

Джеджун продумывает.

— Рассказывай, — как-то раз говорит Чанмин прямо у него за спиной, не терпящим возражений тоном.

Вздрогнув от неожиданности, Джеджун отворачивается от окна и смотрит на Чанмина, собираясь, было переспросить, как тут же передумывает — понимая.

Чанмин медленно садится на диван, в его руке чашка с чаем, он не пьёт, но отчего-то и на журнальный столик не ставит. Напряжённый и…

«Испуганный» — думает Джеджун.

— Я… — начинает он, но останавливается, вздыхает и тихо, мягко просит: — Скажи, объясни мне, пожалуйста, поче…

— Это мой вопрос, Джеджун, — жёстко обрывает его Чанмин, — и ты должен на него ответить. Я знаю тебя, знаю эти потерянные взгляды, знаю эту загадочную улыбку, знаю задумчивое молчание. Ты расскажи мне всё как есть, что бы там ни было, и я тебя отговорю.

— Не отговоришь, — твёрдо говорит Джеджун.

: : : : :

На работе Джеджун пропускает несколько адресов. Он не то что о них совсем забывает, просто отвлекается и видит только через минут пятнадцать или двадцать или… Он надеется, что задержку никто не заметил, старается быть внимательней, чаще смотреть на экран, даже возится с подключением звукового сигнала к сообщениям, но всё равно ничего не может с собой сделать, и то и дело забывает, где находится, полностью сосредотачиваясь на своей новой цели. 

: : : : :

После того как Закрытую зону распустили, у Джеджуна осталось не так много знакомых. Людям не очень нравится помнить, а плохое им помнить совсем не хочется. Его скудная книга знакомств ограничивается двадцатью номерами телефоном, звонить по которым он фактически никогда не решался, да и достал большинство из них лишь благодаря своей работе.

Но он знает (знал) хороших людей. Хороших и умных, тех, кто не должен отказать в помощи, по крайней мере, он на это надеется, набирая выбранный номер.

: : : : :

Всё получается, конечно, не так как он хотел. Время утекает сквозь пальцы и то, что Джеджун думал, займёт не больше пары недель, растягивается на два месяца. Однако он не торопится, ждёт нужного момента.

: : : : :

Хвост лежит у Чанмина на животе, сквозь шторы заглядывает летнее солнце, ещё не слишком жаркое — мягкое и весёлое. Его лучи скользят по серой шерсти кота, за одно аккуратно касаясь гладящую руку Чанмина. Джеджун улыбается.

— Ты выглядишь противно счастливым, — смеётся Чанмин.

— Я и есть противный и счастливый, — отвечает Джеджун, придвигаясь чуть ближе и тоже устраивает свою руку у Чанмина на животе, так чтобы не потревожить ни спящего Хвоста, ни солнце.

— Противный — это да.

— Ты! Не хочешь встать и приготовить нам завтрак?

— На мне, между прочим, спят! Я не могу встать.

— Ты можешь переложить его на меня и пойти готовить.

— Так нельзя. Чтобы ты сказал, если бы посреди ночи я переволок тебя в кресло? — возмущается Чанмин.

— Тоже мне — сравнил, — прыскает Джеджун. — Первое, ты бы меня не доволок, второе, я человек, а не кот, третье, Хвост хоть и спит, а от завтрака бы точно не отказался.

— Доволоку! И это не завтрак, а ужин.

— Не доволочёшь! Какая разница, мы же в постели и только что проснулись. Чего вдруг придираться, такой у нас странный день.

Чанмин садится, аккуратно перекладывает Хвоста на свою подушку, за что тот ожидаемо бросает на него полный презрения взгляд.

— Не злись, Хвост, — говорит Джеджун весело, — сейчас будет завтра-а-а…

Чанмин хватает его за ногу, резко дёрнув, стягивает на край кровати, потом не давая Джеджуну опомниться, хватает за талию, вскидывает себе на плечо, словно Джеджун какой-то вопящий мешок, быстрым шагом направляется в зал и также легко сбрасывает на широкий диван.

— Доволок и легко! — победоносно выкрикивает он и начинает смеяться.

— Ну… Ты… Да… — Джеджун пытается что-то сказать — возмущённое, сердитое, изумлённое и весёлое(?!), но ничего не может поделать, тоже смеётся. Тянет Чанмина и позволяет тому рухнуть прямо на себя.

Разбуженный Хвост вышагивает из спальни в зал, садится у журнального столика и смотрит на них со смесью неодобрения и интереса.

— Он думает — таких кретинов поискать ещё нужно, — немного отдышавшись говорит Чанмин.

— А мне кажется, он думает «какие забавные зверушки живут в моём доме», — предлагает Джеджун.

— Мы ему нравимся, — соглашается Чанмин и вдруг смотрит на Джеджуна серьёзно и тепло: — У нас ведь всё получится? Это правильное решение?

Джеджун убирает с его лица длинную чёлку, проводит подушечками пальцев по морщинке между бровей, очерчивает мягкие складочки у глаз и, не сомневаясь ни секунду, кивает:

— Правильное.

— Спасибо, — шепчет Чанмин ему в губы, а Джеджун думает, что по-настоящему, полностью, безгранично счастлив.

: : : : : 

22 июня в 10 вечера, погрузив в электромобиль мешок консервов, тёплые одеяла, одежду, туалет Хвоста, самого Хвоста и ещё тысячу всяких мелочей, Чанмин и Джеджун покидают свою квартиру и вылетают за пределы Сеула.

Под ними блестит в заходящем солнце гладкая, необыкновенная, их любимая река. Деревья покачиваются в такт ветру, которого они не чувствуют. Оставленный позади город всё уменьшается и уменьшается, постепенно сливаясь в тонкую линию горизонта и погружаясь в накрывающую их ночь.

К семи утра, после небольшого перерыва на обед на одном из самых красивых лугов, виденных ими: красного от цветов, трепещущего и живого, взволнованно светящегося в лучах восходящего солнца, — Чанмин пускает за руль Джеджуна.

Хвост, немного поволновавшись в начале пути успокаивается и, выбрав себе лучшее обзорное место на коленях у «второго пилота» определённо наслаждается дорогой.

— Ну что, расскажешь ты мне когда-нибудь или нет? — откинув голову на спинку кресла, спрашивает Чанмин.

— Интересно? — довольно ухмыляется Джеджун.

— Давай, не тяни, вундеркинд!

— Да ничего такого я и не сделал. Помнишь, я для тебя чертил воздушный фильтр? Ну вот, тогда я допустил ошибку, тебе, конечно, ничего не сказал, сам долго не мог понять в чём дело, вроде всё правильно, и в тоже время ну не такой он как был раньше. Потом был Хвост, а ещё позже ты рассказал мне про почтовый ящик, не то чтобы прям рассказал, но я всё понял. А ещё понял, что мы должны уехать, во что бы то ни стало и не важно, чем это закончится, просто должны и всё, иначе конец.

Чанмин молчит, задумчивый и немного грустный, но Джеджун видит — это больше не та грусть, что была раньше, скорее грусть о той грусти… ну или как-то так. Он продолжает:

— Я стал думать, читать, искать что-нибудь. И как-то наткнулся на тот чертёж, увидел его и понял что сам того не подозревая, случайно ошибившись в расчётах создал воздушный фильтр более прочный, а вместе с тем и долговечный. Что было потом, ты знаешь, сложнее всего было убедить старого знакомого, что механизм твоего электромобиля испорчен и уговорить его починить и не просто так, а именно так как надо.

— И ты уверен, что теперь радиация до нас не доберётся? — шёпотом спрашивает Чанмин.

— Нет, — честно признаётся Джеджун.

— Но…

— Зато ты говоришь, что где-то на этой планете радиации или нет или она уже не так сильна.

— Я никогда этого не говорил, Джеджун.

— Не говорил, но я знаю, что думал.

: : : : :

Бардачок забит купленными картами, их распечатками из интернета, старыми путеводителями, они же валяются и где-то за задними сидениями, пока ненужные.

Останавливаться в покинутых городах они не боятся, никаких ужасов рассказываемых в прошлом в стенах Закрытой зоны там не обнаруживается (ни гор трупов на центральной площади, ни скелетов на улице).

Они пролетают по пустынным улицам, делая вид, что туристы — такие, какими они их себе представляют, какими видели в фильмах. Списка достопримечательностей у них нет, книги оставлены дома, интернет давным-давно не ловится, чаще всего они знают только ничего не говорящее названия места, но это и не важно. Разглядывать то, чем когда-то была богата их страна — жутко и прекрасно одновременно.

Чанмин говорит:

— Эти места истосковались по глазам, по зрителям. Думаю, они нам рады.

Джеджун не знает, рады или нет. Он заворожено смотрит на такие же заброшенные витрины магазинов, как виднелись из окна его дома, ярко зелёные кроны деревьев, словно неловкие мазки краски на серой, недорисованной художником картине, такие же выделяющиеся заросшие клумбы — сорняки да разросшиеся, когда-то декоративные цветы; торчащая из неплотно положенной плитки трава; забитые водорослями фонтаны.

Одному Хвосту всё равно. Он поднимает голову, почувствовав уменьшение скорости, сонно зевает, секунду оценивает обстановку вокруг себя и за окном, а потом немного потянувшись и вытянув вперёд длинные лапы опять возвращается ко сну.

: : : : :

В какой-то момент — спустя дни и ночи, золотистые луга, ровные и величественные горы, шелестящие, загадочные леса и пустынные города они добираются до населённого пункта, настоящего Нового Города.

По возможности спрятав в багажном отделение все свои пожитки Джеджун вместе с Хвостом перебираются на заднее сидение. Чанмин протирает дворниками заднее стекло, на котором красуется надпись «Служба доставки», включает на крыше зелёную панель с номером 201, и они легко вливаются в общий поток электромобилей.

С людьми сталкиваться они боятся. В Джеджуне живут какие-то дикие мысли о том, как их разыскивает полиция, передавая фотороботы и другие приметы из города в город, не то за украденный электромобиль, не то за побег. Он торопит Чанмина, ссылаясь на то, что Хвосту одному в машине должно быть не по себе, так что из полноценного посещения всё сводится к быстрой покупке воды, еды, мытья в уборной ближайшего магазина, заправкой электроэнергии и спешным побегом.

— Прости, — говорит Джеджун, когда их электромобиль уже достаточно далеко, чтобы даже огни сливались в одну тонкую линию.

— Ничего, тут мне тоже как-то уютнее. Но вода нам была нужна, и выбросить отходы, и помыться, — Чанмин подмигивает.

— Я тебе давно предлагаю взять пример с Хвоста и начать вылизываться! — смеётся Джеджун, поглаживая мягкую шерстку лежащего у него на руках кота.

— Чувствую, что с завтрашнего дня придётся.

: : : : :

Просыпаясь на лесной полянке Джеджун долго лежит, вглядываясь вдаль. Там сквозь стволы деревьев проглядывает белая черта утреннего неба. И с каждой проходящей секундой, словно розовое молоко разливается, затопляя стволы и корни, рассвет.

Джеджун чуть ближе прижимается к спящему Чанмину и с жадностью запоминает каждую деталь это момента. И зяблый воздух, пробирающегося в электромобиль, тумана; и запотевшие, покрытые росой стёкла; и доносящийся до него издалека шорох леса — новая сухая листва и пробивающаяся сквозь неё молодая трава; край переднего сидения жёстко упирающегося ему в бок; задняя лапа Хвоста небрежно и тепло закинутая на его щиколотку; мягкое, ровное дыхание Чанмина под ладонью.

Джеджун закрывает глаза, потому что внезапно всего так много и совсем нечем дышать. За закрытыми веками мелькают картинки пройденных лет, одна за другой. Его жизнь — прожитая и пережитая. Пёстрый сборник горечи и безнадёги, работы и преодолений и яркая красная лента последнего года любви, такая яркая, что на всё остальное смотреть не получается.

Рука на его плече скользит вверх к волосам и Джеджун порывисто вжимается носом Чанмину в шею, зажмуриваясь ещё сильнее. Чанмин обнимает его второй рукой, прижимая ближе, и Джеджун отпускает свою боль и горе на свободу, всего на секундочку. Пусть вытекает.

: : : : :

— Зря мы не взяли календарь, — говорит Чанмин, меняя свою обувь на купленные Джеджуном шлёпанцы.

— Зачем он нам нужен? Можно просто записать где-нибудь: «был солнечный, летний день», — Джеджун стягивает футболку и аккуратно складывает её.

— Очень подробное, точное описание, — к футболке приступает и Чанмин.

— Но ничего примечательного в сегодняшнем дне нет.

— Нет, но ведь, наверное, должно быть!

— Уверен, грому и молнии, которые могли бы разверзнуть небо, нет до нас никакого дела, — Джеджун обувает точно такие же, как и у Чанмина, шлёпки и победоносно уперев руки в бока, выжидающе смотрит на своих спутников.

— А что, было бы эффектно. Только вот Хвост точно не оценил бы, так что ладно, пусть будет «солнечный, летний день».

Они оба по очереди глядят на царственно сидящего на заднем сидении Хвоста.

— Ну что, готовы? — спрашивает Чанмин.

— Готовы! — за двоих отвечает Джеджун, подмигивая.

Стыковочные двери открываются легко и быстро, и электромобиль в одну секунду наполняется свежим, ароматным воздухом лета и моря. Ветер вцепляется в рукава футболок, разбросанную кучу карт и растрёпанные волосы — такой живой и настоящий. Хвост довольно мяукает один раз и, переглянувшись, Чанмин с Джеджуном смеются одновременно.

Ступать по мягкому песку — что-то совершенно невероятное. Ноги проваливаются и горячие песчинки не то обжигают, не то щекочут пятки. Высокое солнце впивается в нетронутую им годами кожу и его тепло растекается и снаружи и внутри.

Джеджун останавливается в нескольких метрах от воды, рядом с так же заворожено глядящим перед собой Чанмином. Их пальцы сплетаются, кажется, сами собой, необдуманно и правильно. Они опять переглядываются, не зная, что сказать и смеются какой-то неловкости и счастью. Где-то сзади, сквозь шум ветра и воды ещё раз раздаётся «мяу» и между их ногами — правой Чанмина и левой Джеджуна — появляется серая макушка.

— Вот уж точно хвост, — говорит Чанмин.

— Знает, что тут его место, — замечается Джеджун.

Он жмурится от яркого солнца и морских брызг, но глаза закрывать отказывается.

— Смотри солнечные зайчики, — Чанмин указывает куда-то в небо.

Джеджун вглядывается вдаль, про себя думая о чужой горячей ладони в руке и мягкой шерсти у ног, и о счастье, счастье, свободе.

— Чайка, — говорит он и улыбается.






the end