Archive of Our Own

1. Удивительный вареник

Каждому человеку позволительна маленькая слабость.

Иван Дмитриевич Путилин, исправлявший должность начальника недавно учреждённой Санкт-Петербургской сыскной полиции, к людям с маленькими слабостями относился благосклонно.

Главное — не лелеять эту слабость, а слегка её стыдиться, чтоб большая не выросла.

Вот людей, кои никаких слабостей не выказывают, Иван Дмитриевич в душе подозревал.

В богатой его практике такие чистые, яко голуби, праведники непременно оказывались повинны не то что в слабостях, а в грехах непростительных; мнимая их невинность проистекала оттого, что они, зная за собой большую вину, беспрестанно стереглись быть уличёнными хотя бы и в небольших.

Хуже всех были те, что вправду не позволяли себе ни выпить по рюмочке с приятелями, ни расписать пульку, ни взглянуть вслед красивой барышне, а хранили свою чёрствую душу твёрдой, как окаменевший от старости обломок краюхи, которым даже и крысы брезгуют, и этой твёрдостью своей в жестоких добродетелях пользовались, чтобы мучить и изводить своих близких.

А ведь Бог есть любовь.

К чему такая добродетель, когда от неё твои родные задыхаются?

У Ивана Дмитриевича, помимо великого сыскного таланта, слабости тоже были.

Любил он, чтобы оказывали ему почёт и уважение сообразно его положению и заслугам, подарки любил, а пуще всего прочего любил покушать.

Достойная супруга его Татьяна Константиновна маленькую слабость супруга понимала и разделяла. Однако в Рождественский пост не так просто придумать увлекательный стол.

Решила Татьяна Константиновна, к примеру, побаловать мужа варениками и сразу задумалась, чем начинять — капустой или картошкой. Картошкой без сала, пожалуй, будет сухо. Вот если бы вишнями! Вареники с вишней Иван Дмитриевич, южная душа, очень уважал. Но ведь зима!

Однако вишни прочно засели у неё в голове.

Из компота никак не подойдут — мелкие и цвет бледный…

Татьяне Константиновне хотелось, чтобы ягода в варенике была яркая, настоящая.

Горю помогла кухарка Луша, которая тотчас вспомнила, что в новом фруктовом магазине на Артиллерийской, в первом этаже доходного дома Тупиковых, как раз видела маринованные вишни.

— До того нарядные да красивые, глаз радуется!

— Нарядные-то нарядные, а вкусны ли? — засомневалась Татьяна Константиновна, однако попытка не пытка, и Лукерья отправилась на Артиллерийскую.

На вкус вишня оказалась очень недурна. Не как сама делала, однако в вареники сгодится.

Иван Дмитриевич до того обрадовался любимому кушанью, что супруга, глядя на его удовольствие, растаяла, словно снег на горячей печке.

— Вишни-то как живые, — заметил он. — Где брала?

— А в новом магазине, который у Тупиковых в первом этаже. Луша углядела.

— Хорошая девушка, расторопная. Замуж не собирается?

— Сплюнь от греха! — Татьяна Константиновна даже руками замахала.

С кухарками в Петербурге была трагедия. Вроде и много, но одна грязнуха, другая тетёха, третья охотница до хозяйской наливочки, четвёртая вроде всем хороша, но даже яйца толком сварить не умеет. А которые годные, просят такое жалованье, что нанимались бы сразу к Демидовым.

Расторопная, бойкая, как все ярославцы, Лукерья оказалась сущим спасением. И готовит отменно, и торгуется бойко, лишнюю копеечку не потратит, и глаз у неё намётан на свежий продукт… К тому же девушка ладная, расторопная, на стол подать умеет, можно обойтись приходящей горничной.

Одна беда — на такое сокровище купчик сыщется в один момент, недолго ей в девках ходить.

За этой думкой Татьяна Константиновна и не заметила, как Иван Дмитриевич прибрал всю тарелку. На последнем варенике только споткнулся. Озадаченно почакал зубом и что-то вытащил изо рта.

— Косточку не заметила! — всплеснула руками жена. — Зуб не сломал?

— Нет.

Иван Дмитриевич внимательно оглядел находку.

На вишнёвую косточку вовсе не походило. Скорее на маленький, как раз с косточку, леденец. Только на вкус не сладко, а прохладно. Будто льдинка.

Твёрдый, как косточка, блестящий, как леденец, красный, как вишня, гладкий, как ледышка. Вот так загадка!

Даже в спокойном свете керосиновой лампы не-леденец вспыхивал острыми искрами.

Иван Дмитриевич положил его на блюдце и попробовал расколоть кончиком ножа. Как и ожидалось, нож соскользнул, не оставив даже царапинки.

— Что это? — жена, заинтересовавшись естествоиспытательскими манёврами Ивана Дмитриевича, забыла про свой кулинарный недосмотр.

— Похоже, камушек из ювелирных. Гранат, может, или альмандин.

— А как же он оказался в вишне?

— То-то и интересно. У тебя ещё эта вишня осталась?

Супруги вынули из буфета банку и принялись проверять оставшиеся ягоды. Вишня была как вишня, ничего в ней более не нашлось.

— У Тупиковых, говоришь? Загляну, пожалуй. Интересно, что за удивительные такие вишни у них продаются. Прикуплю ещё пару баночек, глядишь, Женечке на приданое соберём.

Иван Дмитриевич, конечно, шутил. Понятно было, что, начиняй торговец вишни драгоценными камушками, покупатели уже разметали бы прилавки.

И всё же Татьяна Константиновна вздохнула украдкой.

Ведь и этот камушек, чудом упавший в рот, Иван Дмитриевич вернёт владельцу, если сыщет.

А он-то, конечно, сыщет.

2
«Кошачий глаз»

На следующий день до обеда Иван Дмитриевич занимался обычными делами: два разбойных нападения, кража в гостинице, многочисленные утери кошельков и часов карманных, домушники обнесли квартиру, цыгане обобрали пьяного купца, в трактирной драке убили «ваньку», пьяный убийца отсыпался в «сибирке».

Из интересного была только смерть не последнего ранга чиновника, произошедшая в «весёлом» доме. Клиент почил прямо на девице во время соития. Как говорится, жил грешно и умер смешно, хотя и отведал напоследок сладенького.

Раздав поручения подчинённым и разобрав бумаги, Иван Дмитриевич заехал к знакомому ювелиру Злотникову Якову Михайловичу, желая проверить камушек на драгоценность.

Яков Михайлович, увидав представленный на оценку предмет, даже облизнулся. Только в такие минуты азарта и видно было, что ювелир выкрестился из Яшки Гольдмана, уроженца Витебской губернии. Волос русый, глаз голубой, нос уточкой — чисто пирог рязанский, да и всё.

— Откуда такая роскошь, Иван Дмитриевич?

— Скажу, так не поверите. Что это, гранат?

— Нет, батенька, не гранат. — Злотников вставил в глаз лупу, взял камушек пинцетом и повертел под лампой. — Видите пурпурный отсвет? «Голубиная кровь»! А сверкает-то как! Чистоты исключительной! И так вижу, а всё же удостоверимся…

Злотников положил камень на весы и поднёс к нему магнит. Удовлетворённо крякнул.

— А вот ещё глядите, какой фокус покажу. — Принёс стакан молока. — На обед хотел выпить, да уж ладно.

«Ай-яй-яй! Вот так правда и выходит. Молоко-то в пост», — подумал Иван Дмитриевич.

Ювелир опустил камушек в молоко, и белая жидкость порозовела, будто в неё насыпали свежей клубники. Или маринованной вишни.

— Каково? — спросил гордо Злотников, словно сам устроил такую удивительную штуку. — Гранат, даже хорошей огранки, такого отсвета дать не может.

— Неужто рубин?

— Да, и редкой красоты. Не так велик, но чистота! Цвет! Огранка! Больших денег стоит. Откуда он у вас?

— Позже расскажу.

Иван Дмитриевич уложил камушек в коробочку, подаренную ему дочкой Женечкой. Сама смастерила из папье-маше, рукодельница!

— Стало быть, ценный?

— Очень. Не продаёте?

Все мы грешны, и Иван Дмитриевич, обременённый тремя детьми при невеликом жалованье, задумался на минутку. Можно сказать, камушек ему судьба подарила. Если оставит себе или продаст, какой тут грех? И всё же какое-то внутреннее чувство его остановило. Да и любопытно было, как вдруг камушек соединился с вишней. Чуялась опытному сыщику нехорошая подоплёка под этой забавной случайностью.

— Не моё, Яков Михайлович.

— Ах, улика в расследовании! — Злотников тонко улыбнулся. — Понимаю, понимаю-с.

— Да уж не обессудьте. Ещё что-нибудь про камень можете сказать?

— Бирманского происхождения. Вот, смотрите. — Злотников качнул камень, и по поверхности прошла волна света. — Эффект «кошачьего глаза». У камней дешёвых и поддельных такого не бывает.

Иван Дмитриевич задумчиво покивал.

— А не слыхали ли вы ненароком, Яков Михайлович, о случаях похищения камней такой ценности?

Злотников задумался.

— Крадут много, и махинаций хватает. Но чтобы такие… Не припомню. Последнее, что слышал: в Казани лет пять тому назад обокрали персидского ювелира, который привёз невероятной красы рубин, — промышленник Алафузов жене своей хотел подарок сделать к рождению наследника. Брал человек знающий, и как это вышло — не дознались, хотя Алафузов поимщикам огромные деньги сулил. Однако не нашли… а там и жена Алафузова умерла родами. Несчастливый, видимо, камень оказался. Только тот рубин наверняка уплыл куда-нибудь в Амстердам, ищи-свищи.

— Вона как! — промолвил Иван Дмитриевич, после чего распрощался с исходящим любопытством Злотниковым, более ничего не добавив.

Выйдя из лавки ювелира, Путилин некоторое время постоял в задумчивости.

Сыпался снег густыми влажными хлопьями, от чего у Ивана Дмитриевича распушились бакенбарды. Воробьи дерзко прыгали по проезжей части, расклевывая навоз. Дворник орудовал деревянной, обитой жестью лопатой, взметая пушистые султаны белого, будто и не питерского, снега, а сверху сыпались новые и новые крупные, точно нарисованные, снежинки.

«В точности как у нас, — подумал Иван Дмитриевич. — Ловишь их, ловишь, а на голову сыплются новые и новые — из Сибири, с Костромы, из Ростова и того, и другого, из Новгородов обоих тоже, из Польши, от Белого моря, с Украины, с Ярославщины, чухонцы даже, хоть и смирный вроде народ, вот давеча черемис был с кистенём, чего ему дома на Урале не разбойничалось…»

Не успел Иван Дмитриевич додумать, откуда ещё на питерское сыскное сыплются новые и новые воры и душегубы, как к расчищенному тротуару подкатил извозчик, не из лихачей, однако на хорошем возке, запряжённом парой ухоженных серых меринов.

— Куда прикажете, Иван Митрич?

Путилина знали в лицо все извозчики в городе и доставляли в адреса, не спрашивая оплаты. Шутка ли — начальник сыскного!

— Давай на Литейный, восемь, угол с Артиллерийской.

— Знаем-с, Иван Митрич, вмиг домчим-с!

Вмиг не получилось. Экипажи, пролётки и торговые возы вязли в рыхлой снежной каше, которую не успевали убирать дворники, да ещё затесалась вперёд телега, едва видная из-под соскобленного с улицы сугробища, который везли в снеготаялку.

Извозчик вымолвил нехорошее слово и перекрестился.

— Вишь, и в пост с ними оскоромишься!

— Не торопись, любезный, не спешу, — сказал Иван Дмитриевич.

— Эт хорошо, Ваше благородие. А то видите сами, какая оказия.

Наконец добрались. Иван Дмитриевич полез для вида в шубу за кошельком.

— Не надобно, Иван Митрич! Завсегда готовы помосчь оказать! Ежели што, Василий, Семёнов сын, на Синем мосту стою. Нумерок-то мой приметили?

— Я, брат Василий, всё примечаю. Возок твой или хозяйский?

— Мой.

— Лошадки хороши.

— Свои лошадки, батька разводит. Из Тамбова мы.

— Тамбовские волки, стало быть, — пошутил Иван Дмитриевич.

— И то! — засмеялся Василий, Семёнов сын. — Ишь, какие серые!

На том и расстались.

Магазин был немаленький и помимо фруктов занимался также виноторговлей, обстановка модная, в русском стиле, с богатой лепниной на потолке, на стенах над окнами пущен орнамент в виде яблоневых веток. Приказчиков четверо, все одеты в одежду вроде форменной: два молодых парня, тоже молодая женщина, которая продавала сладкую мадеру краснощёкому купчику, и старший приказчик лет сорока.

Он-то самолично и подошёл к Ивану Дмитриевичу. Почуял, видно, в посетителе нечто особенное.

— Варенья есть замечательные из Суздаля, — живо откликнулся он на интерес Ивана Дмитриевича. — А вот ещё наливочки владимирские, исключительного качества! Летом пахнут-с!

— А маринованная вишня есть ли у вас? — спросил Иван Дмитриевич, блуждая взором по полкам и витринам.

— Никак нет-с, всю раскупили! Очень выдающаяся вишня была, из Бакалдов, оттудова к столу самого государя привозят-с, — приказчик поднял перст и указал им в потолок, словно ожидал, что из лепнины сам государь кивнёт благосклонно в подтверждение его слов. — Ждём-с новую партию к следующей неделе, уж вы приходите-с!

— Из Бакалдов, значит, — задумчиво повторил Иван Дмитриевич. — А не было ли у вас вопросов относительно этих вишен… от покупателей?

Приказчик подобрался.

— Никак нет-с, наш товар отменного качеству, — произнёс он сухо. — Гнилья не держим, нет-с, не таков господин Рагузин! У нас в Казани магазин-с давнишний, и в Москве самой, и в Нижнем. Сколь торгуем, ни одного разу покупатели худого не говорили, напротив-с, отзывались хвалебно!

— Успокойся, голубчик, я не с претензией. Вишни и впрямь отменного вкуса. А вот… не находил ли кто в вишне или в другой ягоде чего-нибудь странного?

Приказчик заморгал, не зная, как понимать вопрос.

— Чего такого странного можно в вишне обнаружить? Брульянт? Али скарабея египетского? — хихикнул один из младших приказчиков.

Покупатели, тоже навострившие уши, заулыбались.

Старший приказчик бросил на шутника ужасный взгляд.

— Не желаете ли пройти к хозяину? Порфирий Дормидонтыч на месте-с, поставку проверяют.

— Пойдём, любезный, — согласился Иван Дмитриевич и, не желая омрачать репутацию магазина, уверил покупателей: — Вишня и впрямь хороша, сам пробовал.

Покупатели с интересом глядели ему вслед, а один сказал вполголоса:

— Это же Путилин, начальник сыскной! Что за вишня такая ему попалась, что теперь любопытствует?

Если Иван Дмитриевич и сомневался, следует ли представиться владельцу магазина своим настоящим именем, то теперь, когда его инкогнито раскрыли, в утайке не было нужды.

Рагузин, не старый ещё человек тридцати с лишком лет, с татарскими чёрными глазами на худом лице, модно одетый, с аккуратной, тоже модно подстриженной бородкой, поднялся навстречу Ивану Дмитриевичу из-за стола, заваленного конторскими книгами.

Путилин представился. Между бровями Рагузина легла морщина, лицо напряглось. Это, конечно, ничего не значило: визит начальника сыскной полиции — событие беспокоящее.

Иван Дмитриевич для начала похвалил магазин, а потом перешёл к делу: спросил про поставщика маринованных вишен.

— Глазковы из Больших Бакалдов, в Нижегородской губернии. — Вид у Рагузина был недоумевающий. Впрочем, мог и притворяться. — Много лет с ними торгуем. Летом они нам привозят вишню родительскую, она в свежем виде очень хороша, а вишню сорта русского, с кислинкой, маринуют. Неужели попалась испорченная банка? Если так, приношу свои извинения. Непременно возмещу вам убыток.

— Вишня была хороша, только вот оказалась в ней странная находка.

— Что такое? — Рагузин даже побледнел. — Неужели… палец?!

— Какой ещё палец? — опешил Путилин.

— Человеческий! Иначе зачем сыскному отделению про поставщиков узнавать?

— Вы, Порфирий Дормидонтыч, читайте поменьше бульварных романов, — посоветовал Иван Дмитриевич. — Да и сами посудите: банка-то прозрачная, палец бы тотчас увидали. Камушек там был.

— Ах, досада! — Рагузин, заметно успокоившийся, сердито покачал головой. — Небось, зуб сломали?

— Бог миловал.

Рагузин совсем расслабился, морщинка между бровями пропала.

— Скверное дело, конечно. Если в товаре начнут камни находить, конец моей репутации! Только, право слово, ведь наш магазин не виноват! Банки запаивают на месте, их и открыть нельзя, а то ягода испортится.

— У Глазковых есть контора в Петербурге?

— Есть, как же.

Рагузин назвал адрес. Иван Дмитриевич записал в книжечку и откланялся.

— А с господином Алафузовым вы не знакомы? — спросил он, уже стоя в дверях.

— В казанском Собрании встречались, как без этого, однако близкого знакомства свести не довелось. Иван Иванович не нам чета-с. — Рагузин усмехнулся несколько уязвлённо.

— Какие ваши годы, ещё подыметесь, — ответствовал Иван Дмитриевич благодушно. — Магазин-то ваш не из последних.

С этим хорошим словом и удалился.

Выходило, что Рагузин к делу непричастен или же актёр почище господ Щепкина или Садовского. Про то, что камень может быть дорогой, он, как видно, и не подумал.

Вернувшись на Большую Морскую, Иван Дмитриевич велел помощнику Азарову поднять все нераскрытые дела о краже ювелирных изделий, а также сделать срочный запрос в Казань об ограблении персидского ювелира.

Подозревать коммерсанта Рагузина в том, что тот украл рубин, предназначенный несчастной госпоже Алафузовой, чтобы засунуть его в банку с вишнями да так и продать кому попало спустя пять лет после ограбления, было нелепо. А всё-таки тут Казань и там Казань. Не странно ли?

Или рубин из вареника не имел вовсе никакого отношения к казанскому делу?

А может, всё-таки оставить его себе? Оправить в кулончик, сделать супруге дорогой подарок?

— Иван Дмитриевич!

Путилин тряхнул головой, отгоняя диавольский шёпоток. Перед Рождеством бесы особенно сладко поют, изо всех силёнок искушают, будто ты не простой Иван Дмитриевич, а целый святой Антоний в Фиваидской пустыне.

От искушений его спас Сычёв из розыскного стола.

— Иван Дмитриевич, так я еду на Никольский? О чём расспрос вести?

Путилин поворошил бакенбарду.

Вправду, о чём расспрашивать приказчиков Глазкова? Торгуют ли хозяева вишней?

Точно так-с, ваше благородие, торгуют-с!

А если и хозяев расспросить? Зачем вы камни драгоценные в вишни свои суёте, я о бирманский рубин ценности великой чуть зуб не сломал!

Хозяина-то удар хватит при одной мысли о таком убытке.

Подумав, Иван Дмитриевич решил узнать у супруги, можно ли открыть банку консервированных ягод, а потом снова закрыть и пустить в продажу, потому как если нельзя, то рубин попал в вишню ещё в Бакалдах Нижегородской губернии.

— Ты пока вот что: поспрашивай, что это за Глазковы, — решил Путилин. — Узнай, бывают ли они в столице, каково их положение, не водится ли за ними каких грешков. Особенно узнай, наезжают ли они в Казань.

Пришёл Азаров, принёс дела.

Вместе с Путилиным они просмотрели документы. Нераскрытых дел о пропаже рубинов или украшений, в которые камни могли быть вправлены, в последние годы в Петербурге не было.

— Не зря хлеб свой едим! — промолвил Иван Дмитриевич с законным самодовольством.

— Точно так! — поддакнул Азаров. — Могу я полюбопытствовать, с чем связан ваш интерес к такого рода кражам?

Отринув окончательно мыслишку о присвоении камня, Иван Дмитриевич рассказал помощнику об удивительном варенике и о подозрениях Злотникова.

Азаров только рот открыл.

— Такого я и в романах Поля Феваля не читал! Стало быть, вы думаете, что рубин, предназначенный для Алафузовых, оказался в ягоде?

— Сам не знаю, Степан Петрович. Столько лет прошло, и понять невозможно — как? А главное — зачем?

— По почерку — дороговизне украденного предмета и эдакой, знаете ли, фантастичности — я бы подумал, что это дело рук Домбровского, — признался Азаров. — Только не могу представить, как он вишни маринует.

Иван Дмитриевич забрал бакенбарду в горсть.

Теперь, когда помощник сказал о фантастичности, Иван Дмитриевич тоже вспомнил Домбровского.

О Домбровском слыхало всё сыскное, только в лицо его не знал никто.

Этот обер-плут, должно быть, и сам уже не помнил своего природного облика и в последний раз представал в натуральном своём виде — так сказать, au naturelle — разве что перед своей маменькой в босоногом детстве. Ежели, конечно, была у него маменька и детство, а не вылупился он уже готовым из какого-нибудь гадкого яйца где-нибудь в Вяземской лавре.

В течение двенадцати только последних месяцев, с прошлого Рождества, он успел совершить три кражи на огромную сумму, два убийства, несколько крупных мошеннических дел и подлогов.

Такая афера была в его духе.

Что, если банка попала в руки Татьяны Константиновны по случайности и предназначалась к передаче определённому лицу? Тогда камень могли сунуть в банку непосредственно в день продажи и ягоды попросту не успели испортиться.

Значит, нельзя скидывать со счетов ни Рагузина, ни его служащих.

Однако же час был поздний.

Прислушавшись, Иван Дмитриевич удостоверился, что всё вокруг спокойно, а стало быть, можно отправляться домой. Желудок уже поварчивал на нерадивого хозяина. За делами Путилин и пообедать не вспомнил, только чаю выпил с бубликами.

Что-то Татьяна Константиновна с Лушей приготовили?

Хоть обе и старались из всех сил, всё же Иван Дмитриевич с тоской поглядывал на календарь. Поскорей бы разговеться!

3
Длинные руки правосудия

— Иван Дмитриевич, ты когда с нами к вечерне пойдёшь? — спросила Татьяна Константиновна с укоризной. — Ну что ж такое! Уже и батюшка спрашивает!

— Отцу Варфоломею моя служба известна.

— Отлучился бы один разок.

— Отлучишься тут… Тут убийство, там грабёж.

— Про камушек-то не разузнал, откуда?

— Ищем, — кратко сказал Иван Дмитриевич, тоном показывая, что расспросы портят ему пищеварение.

— Велю ещё щей подать? Или гречаники нести? — уловила намёк жена.

Иван Дмитриевич охотно съел бы вторую порцию щей с грибами прежде, чем приступать ко второму блюду, однако упоминание о которой уже по счёту пропущенной вечерне заставило его устыдиться.

«Надобно хоть в чём-то себя ограничить», — подумал он и героически сказал:

— Давай гречаники. А чем это так хорошо пахнет?

— А это Луша баранок напекла на постном масле. Луша! Неси гречаники! И чай готовь.

«Прости меня, Господи!» — взмолился Иван Дмитриевич, заранее полный раскаяния за своё чревоугодие, и вонзил вилку в гречаник.

Пить чай без баранок он не мог.

— Что дети?

— Костя сегодня у товарища ночует. Я ему разрешила.

— Ну, пусть…

Старший сын радовал родителей прилежанием и примерным поведением. Брат Ивана Дмитриевича Василий уже заранее обещал пристроить его в Министерство внутренних дел, хотя до этого ещё было далеко.

«Вдруг и в министры выйдет!» — размечтался Иван Дмитриевич.

Вышел же он сам в начальники сыскного отделения без происхождения и образования!

— Женечка по чистописанию высший балл сегодня получила, — продолжала жена. — Арифметика ей никак не даётся, иной раз всплакнёт даже. Нужно ли ей это, Иван Дмитриевич? Девочка ведь. И плата немалая — двадцать пять рублей в год!

— Немалая, да и невеликая. Ничего, пусть учится. Думаю прошение написать, чтобы в Смольный её определить… — проворчал Иван Дмитриевич.

— С ума сошёл! — жена замахала руками. — Отдать с проживанием! Там ведь как в тюрьме!

— Выдумаешь тоже — как в тюрьме! Зато какие знакомства! Подруг заведёт… из хорошего общества.

— Да, сначала намучают девчонку науками да манерами, а потом вообразит себя фрейлиной, и замуж не выдадим! Будет себе принца искать!

В столовую вошла Женечка.

— Батюшка, смотрите, какую я вам картинку нарисовала. Меня учитель рисования похвалил, сказал, что очень выразительно!

— Ну-ка, ну-ка… — Иван Дмитриевич взял листок. — Экспрессия и впрямь нешуточная. Афина Паллада на колеснице с возничим? А что за козявки вокруг корчатся?

— Да что вы, батюшка! — Женечка сердито нахмурилась. — Всё же понятно! Это, батюшка, вы с агентом Сычёвым героически изловили банду «чёрно-красных чертей». Это вот вы в одежде ямщика, а вот агент Сычёв крестьянской бабой наряжен. А это сами разбойники валятся в ужасе на колени, осознав, что их настигли длинные руки неминучего правосудия!

Иван Дмитриевич крякнул, а жена захихикала.

— Ты, доченька, прямо художник Брюллов! — похвалил Иван Дмитриевич зарождающийся в семействе талант. — «Последний день Помпеи», да и только! На-ка вот баранку.

— И Ванечке…

— На вот и Ванечке. А рисунок мне оставь, я его в кабинете на стенку повешу.

Счастливая Женечка убежала вприпрыжку, косички радостно подскакивали на худенькой спине.

— Что, так в кабинете и повесишь? — недоверчиво спросила Татьяна Константиновна.

— Так и повешу. Рамочку только закажу.

Хлопнула дверь, в прихожей затоптались чьи-то валенки.

В столовую вошла Луша, внесла кипящий самовар.

— Иван Дмитриевич, к вам агент Сычёв припожаловал. Впустить али велеть, пусть завтра на службе свои дела излагает?

— Не возражаешь, душенька?

— Нисколько. Пусть и чаю попьёт, раз пришёл. Неси, Луша, чистую чашку.

В столовую явились одновременно Луша с чашкой, Сычёв и вернувшийся с прогулки кот Васька.

Последние двое были давними неприятелями. Когда-то Сычёв, впервые пришедши на квартиру Путилиных, принял Ваську, шмыгнувшего вперёд его в парадную, за бродяжку и обидно пнул ногой.

Теперь Сычёв на всякий случай обошёл кота по дуге. Кот повёл на него прищуренным глазом, из чего стало ясно: не забыл и не простил.

Кот был отчасти похож на самого Ивана Дмитриевича: не слишком большой, довольно кругловатый, с длинными серыми бакенбардами, а главное — отличный охотник. Мышь и крыса будто сами шли в Васькины лапы. И злопамятен он был, как сам Иван Дмитриевич. Поэтому перед выходом Сычёв всегда тщательно проверял свои калоши. И неизменно что-то в них находил. Луша заранее и ведро с водой ему выносила, потому как знала: непременно найдёт.

Татьяна Константиновна тоже это знала, поэтому позвала Женечку и попросила:

— Отвлеки Ваську, милая! А то он уже нацелился.

Дочка понятливо кивнула и побежала дразнить кота меховой крысой, сделанной из старой рукавицы. Васька до того любил свою маленькую хозяйку и меховую крысу, что позабыл про калоши, и все вздохнули с облегчением.

Татьяна Константиновна поздоровалась с гостем и ушла в детскую, чтобы не мешать разговору.

Сычёв, видно намёрзшийся, так и припал к горячему чаю.

— Стало быть, докладываю, — начал он. — Контора у Глазковых не очень большая, без роскоши, однако устроено всё по уму. Самого хозяина в конторе не было, я разговаривал со старшим приказчиком — вроде как собрался к ним наняться. Глазковы староверы, строги до чрезвычайности, а старший приказчик хоть и того же толку, но помягче, поразговорчивей. Всё мне про них выложил. Старый Глазков из своей Нижегородчины почти не выезжает, и всё равно одного его имени все боятся, даже сыновья. Лютый старик! Ничего у него нельзя: выпить не моги, табаку на дух не переносит, книги светские, музыку, театры — всё почитает за дьявольщину. Сущий изверг. Жену свою, говорят, заморил — забил до смерти или сама удавилась, этого приказчик в точности не знает, но уверен, что смерть она приняла через старика. Четыре сына имеет, и с ними тоже некрасивая история вышла через это стариково изуверство. Трое нравом в него удались. Раньше такие в срубах священных закрывались и себя сжигали живьём с детьми и бабами. Теперь вроде как смирились перед государством, подати платят, торговлю ведут. Младшие Глазковы не такие свирепые, как папаша, но тоже суровы. А вот меньшой сын не в их породу. Старик Глазков сыновей по городам направил торговое дело вести: самый старший тут в Питере сидит, второй в Москве, третий в Нижнем, а меньшому он Казань доверил.

Сычёв подул на блюдечко с чаем, положил в рот кусочек сахара, укусил баранку и зажмурился от удовольствия.

— Дома-то сынок был тише воды ниже травы, а как вырвался на волю, начал себе послабление давать. То в театр сходит, то в ресторане вина выпьет. Потом и вовсе решил жениться, а невеста оказалась не староверка. Тут уж старик вызверился: нет, мол, женишься только на девушке из своих, а про эту забудь! Сынок заупрямился, старик того пуще: мол, раз так, ступай на все четыре стороны, и не сын ты мне вовсе! Молодой Глазков тоже не захотел уступить.

Сычёв перевёл дыхание и доел баранку.

— Тогда эта история и вышла. Старик сам приехал принимать дела и нашёл недостачу в конторе в две тысячи рублей. Сумма, конечно, большая, однако выяснилось, что деньги из казны вынул сын. Другой бы выругался, проклял непутёвого и на том закончил. А Глазков заявил в полицию о краже. Сын даже и не скрывался, там его в Казани и взяли на квартире, которую он снял для подруженьки. И так ведь и отдали парня под следствие! На суде сынок кричал, что своё взял, что деньги эти вовсе не отцовы, что это материно наследство, старик на богатстве её женился, в гроб её загнал, а деньги в сундук положил. Глазков нанял адвоката из Москвы, заплатил ему чуть ли не больше, чем сын присвоил, и загнал-таки беднягу на поселение. Как, мол, тот посмел пойти поперёк отцовой воли! Вот такая история.

Иван Дмитриевич покачал головой.

— И где теперь Глазков-младший?

— Не выяснил ещё, с утра дам запрос. Рагузина приказчик знает, товар ему поставляют регулярно, однако никакой дружбы или иных сношений между Рагузиным и Глазковыми нет. Рагузин в Купеческий клуб записан, жена у него модница — обыкновенный он человек, и веры нашей. Больше ничего у приказчика узнать не удалось, потому как явился сам хозяин. Здоровый детина, волосы в скобку, борода лопатой, а глазки маленькие, серенькие, как две шляпки от гвоздей. Только он на меня посмотрел своими железными глазками, сразу стало понятно, что никакой работы мне в этой конторе не видать. Я и ушёл, не стал с ним говорить.

— Всё правильно сделал, — похвалил Иван Дмитриевич. — И тут Казань! Прямо всё под одно. Да, кстати, гляди-ка.

Он протянул Сычёву Женечкин рисунок.

— Что тут нарисовано, как думаешь?

— Нечего и гадать, всё как на ладони! — ответил Сычёв. — Удивительного таланту живописец! Это мы с вами, Иван Дмитриевич, настигли банду «чёрно-красных чертей». Вот вы в одежде ямщика, а вот я крестьянской бабой наряжен. А это сами разбойники валятся в ужасе на колени, осознав, что их настигли длинные руки неминучего правосудия!

4
Необыкновенное убийство

Утром снег прекратился.

Иван Дмитриевич вышел на улицу и некоторое время с недоумением смотрел на небо, пытаясь сообразить, что за странное природное явление представилось его взору.

Это было восходящее солнце.

Нечасто оно баловало жителей российской столицы своим ясным ликом. Иной раз казалось, что комету увидишь быстрее, чем это самое светило, для жителей, допустим, Италии или, допустим, Ялты столь же привычное, как собственное отражение в зеркале поутру. Порой Иван Дмитриевич с грустью вспоминал родной Старый Оскол, где погожих дней бывало много больше, чем ненастных.

Это же петербуржское утро выдалось таким, что лучше и не пожелаешь.

Всё вокруг сияло, припорошённое снегом, розовое от зари, ещё не запачкавшееся, чирикали воробьи, ошалевшие от забытого света, и Петербург казался дивной игрушкой, выложенной на берега Невы.

Даже дворники улыбались, то ли радуясь хорошему деньку, то ли благодарствуя судьбе за передышку.

— Иван Митрич, пожалуйте-с! На Большую Морскую изволите?

Знакомый Василий, Семёнов сын, на паре тамбовских серых подкатил с некоторым даже шиком. Иван Дмитриевич заметил, что к синей поддёвке, надетой поверх полушубка с лисьим воротом, извозчик справил себе новый фетровый цилиндр. Дела у Василия, как видно, обстояли неплохо, так что Ивана Дмитриевича не мучила совесть за проезд на дармовщинку.

И напрасно дал слабину! Господь-то всё видит и за провинность вовремя по носу щёлкает, дабы не забывали печься о душе своей многогрешной, но в рай попасть жаждущей. Зря пожадился в пост, потому как после чудесной прогулки на службе Путилина дожидались неприятности.

Только уселся за стол и потянулся к бумагам, как в кабинет заглянул надзиратель Лысько.

— Иван Дмитриевич, позвольте доложить! Убийство! Девицу убили в доходном доме Тупиковых!

— У Тупиковых? — Ивана Дмитриевича так и подбросило. — Едем немедленно!

Иван Дмитриевич почему-то был уверен, что убийство это не простое и имеет непосредственное отношение к случаю с камнем. И уверенность его оправдалась.

Убиенная, Алевтина Тихомирова, служила приказчицей во фруктовом магазине Рагузина.

Комната её находилась в том же доме, где магазин, в жилом подвале. Селиться в подвалах было вроде нельзя, но все закрывали на это глаза. Куда продавщице или приказчику трюхать через весь город с окраины, чтобы добраться до своего магазина поутру? Да и доходы у них таковы, что на той же окраине лучшей комнаты не снять.

В подвальной комнатке Тихомировой имелось даже полу-окно, выходившее на двор. Летом, в жару, должно быть, благодать после уличного пекла. А сейчас снег плотно завалил его, отчего жилище имело вид тёмный и неприютный. Лампа, стоявшая на столе, светила кое-как — верно, и к лучшему. И так было видно, что стены, покрытые свинцово-серыми вздувшимися обоями, все в пятнах чёрной плесени. Слабый аромат розового мыла, исходивший от мыльницы рядом с кувшином для умывания, не мог перебить неприятного запаха отсыревшей штукатурки и петербуржской чахоточной гнили.

Убитая лежала на полу, на добротном домотканом половике, отвернув голову к окну. Благодаря половику, кровь её не растеклась лужей, а впиталась в полосатую ткань.

Лежала она у стола, на котором была накрыта нехитрая трапеза: краюшка хлеба, тарелка с мочёными яблоками и подёрнутый плёнкой чай в кружке. Над ужином уже пировали крепкие рыжие тараканы, неохотно разбежавшиеся, когда Иван Дмитриевич стукнул по столу кулаком.

Ещё в комнатке имелась чумазая железная печурка с коленчатой трубой, выведенной в стену и затем во двор, кровать с ситцевой занавеской, накрытая хорошим лоскутным одеялом и заваленная одеждой и какими-то вещичками, небольшой простого дерева комод, на котором стояли кувшин и таз для умывания, а рядом прислонялся к стенке старый-престарый кривобокий самовар. Лишь это и два плетёных стула около стола составляли убранство комнатки. Впрочем, она была так мала, что скудной мебели хватало, чтобы всю её наполнить.

Огонь в печурке угас, должно быть, ночью. В комнатушке стоял стылый холод.

В дверях дворник-татарин, который и привёл городового, держал под локоть синюшно-бледную девицу. Девица, укутанная в цветастый платок и пуховую белую косынку, щегольски положенную поверх старенькой, но ладной шубки, была хорошенькая, курносенькая, только очень заплаканная.

— Это я её нашла, — сказала она осипшим от слёз голосом. — У меня комната рядом, и на службу вместе ходим. Я продавщицей служу в колониальном магазине Глушкова, соседняя дверь от фруктового. Утром к Алечке постучала, она молчит. Я дверь толкнула, а там…

— Шум какой-нибудь слышала? Вечером, ночью или под утро?

— Ходил кто-то у Алечки. Потом что-то упало, потом будто возиться начали… — Девица покраснела. — Я не стала ходить, разнюхивать. Алечка — женщина красивая, какое моё дело.

— Ухажёры у неё были?

— Не знаю, сударь. Она скрытная была, тихая. Вдова, родом откуда-то с Волги.

— Вы не дружили?

— Да я б не прочь, с подружкой веселее — по Невскому пройти, на каток али платьице купить. Опять же одной в саду с кавалерами знакомиться зазорно, а вдвоём ничего. Но Алечка до себя не допускала. Вежливая, улыбается, только не больно с ней задружишься, по душам не поболтаешь. И постарше меня, опять же, годов на десять.

— А тем вечером видела её гостя?

— Нет, сударь, не видела. Комнаты не смежные. В доме чёрная дверь как раз ведёт в наш кулидор. Видно, прошмыгнул, убивец проклятый…

Девица разрыдалась, закрыв лицо бахромчатым углом платка.

— Как тебя звать? — обратился Иван Дмитриевич к дворнику.

— Абдулла Муртазин. Старший дворник.

— Ты что скажешь?

— Не могу знать, как пробрался, Ваше высокоблагородие! — отрапортовал дворник.

Речь питерская, без акценту, а всё же чувствовалось, что татарин. Говорит, как песню степную поёт.

— Кто из посторонних вчера приходил?

— В магазинах много кто был, бойкое место. К жильцам гости ходят, люди всякие. На двор возчики дрова привезли, туда грузили, — дворник указал куда-то в открытую дверь. — Это днём. Потом, опять днём, старьёвщик был. Этого знаю, двоюродной сестры моей муж, старую шубу купил у госпожи Девятовой с третьего этажа. Господа через парадное приходили-уходили. Горничные, кухарки по задней лестнице приходили-уходили. Помощники мои улицу мели, чистили двор, лестницы, снег на снеготаялку грузили. Час пополудни обедали, жёнка моя еду на артель готовит, у ребятушек семьи все по деревням, у нас столуются. И снова снег чистили. Оченно много снега этой зимой, не успеешь собрать — обратно нападывает. Потом темно стало, фонари зажгли, девушки вот эти вернулись к себе домой, сразу спустились вниз. Мужчинов никаких с ними не было. Порядочные девушки всю жизнь, никакого дурного слова не скажу, и жёнка моя подтвердит, а она по этой части сильно строгая, мулла не такой опасный, как моя жёнка. Хозяева Тупиковы на втором рано легли спать, вчера в театр ходили, хозяин сильно устаёт смотреть театры. После ещё к господам Девятовым с третьего этажа гости приходили-уходили.

— В котором часу?

— Пришли, как стемнело, ушли за полночь.

— Сколько было гостей?

— Пять человек. И ещё четыре жены.

— У каждого? — мрачно пошутил Азаров.

— Никак нет-с, тут такого не заведено! У каждого гостя своя отдельная жена, и один без супружницы. Потом я спать лёг. Мой помощник, Сидор, после полуночи им дверь открывал, чтобы вышли.

— Знаешь, кто это был?

— Тех, что с жёнами, знаю, часто навещают господ Девятовых. Одни будут Смагины, потом доктор Гуляев с женой, ещё учёный профессор, Кнопп его фамилие, сам толстый, в толстых очках, жена тоже очень толстая, сильно красивая, и Воскресенские, сам как птичка воробей, жена всё время смеётся «хи-хи-хи!». Пятого господина раньше не видел, новый кто-то. Все пошли вверх по лестнице.

— А в подвал можно пройти незаметно через задний ход?

— Можно, — согласился дворник. — Но нельзя.

Иван Дмитриевич потёр лоб.

— Можно, когда день, — объяснил Муртазин. — Ходим туда-сюда, всякие дела делаем. На ночь я парадную и ворота сзади закрываю.

— Помощники могут их открыть? Сколько их у тебя?

— Трое в другом подъезде в своей дворницкой живут, ещё Сидор, у него комнатка рядом с моей. Ключи от задних ворот только у меня.

— Кто-то может подтвердить, что Сидор не выходил на двор ночью?

— Так он выходил.

Иван Дмитриевич заклокотал, как самовар.

Дворник, заметно устрашившись, поспешил дать пояснения:

— Золотари с поганой бочкой приезжали. Днём никак нельзя, невместно барам видеть, куда от них всё девается. С заднего ходу ездиют по ночам.

— Ну, хорошо, — сказал Путилин. — Сидор сейчас где?

— Улицу чистит.

Иван Дмитриевич оглянулся в поисках сыскного надзирателя. Надзиратель вдумчиво осматривал вещи на кровати, стараясь не глядеть на мёртвое тело.

— Фильчевский, найдите Сидора и допросите. Может, пока они тут с золотарями вошкались, кто-то проскочил. Остальных дворников тоже. А ты, Муртазин, часом, не из Казани будешь?

— Никак нет, Ваше высокоблагородие. Тутошний я, питерской, и родители тоже. Бабай и аба, дед с бабкой, из Елабуги, другие из Москвы. А что Казань, так моего старшего брата жены сестра замуж вышла за вдовца, вот у первой жены её мужа родня в Казани…

Иван Дмитриевич замахал руками.

— Довольно, довольно!

Жиличка, качавшаяся всё это время, как тонкая рябина, глубоко вздохнула и обнаружила поползновение к обмороку.

— Веди её к себе в дворницкую, — велел дворнику Иван Дмитриевич, — у тебя ведь жена там?

— В точности так, обед варит.

— Чаю девушке дайте, что ли. Совсем позеленела. Карпухин, иди с ними, снимешь с обоих показания, потом возьми домовую книгу и сведения по младшим дворникам. Лысько, ступай в колониальный Глушкова, сообщи, что их продавщица нашла подружку мёртвой и даёт показания полиции, а то ещё попрут её за то, что не пришла. Потом дуй к Рагузину. Если он на месте, пусть сидит, ждёт меня. Если нет, пускай пошлют за ним срочно.

Закончив с распоряжениями, Иван Дмитриевич подошёл наконец осмотреть мёртвое тело. Тогда, в магазине, он лишь мельком видел лицо продавщицы. Длинные тёмно-русые волосы собраны в нетолстую длинную косу (в магазине коса была скручена на затылке баранкой), аккуратный, несколько плоский нос, скуластое лицо. Славная была молодушка. Сейчас её лицо, восковое, как оплывшая свеча, было перекошено в маске предсмертного ужаса. Одета она была по-домашнему, в простую тёмную юбку, тёмную кофточку и овчинную душегрею, на ногах — войлочные чуни.

— Со злобой резал, — заметил Иван Дмитриевич. — В грудь, потом в живот, потом горло, потом опять в грудь, когда она уже мёртвая лежала.

— Вы так думаете? — В полумраке Азаров казался больным, землистого цвета. — Ведь доктор ещё не смотрел.

— Чего смотреть! Видишь, первые удары нанесены так, — Иван Дмитриевич показал как, — это она ещё стояла. А вот как кровь брызгала. Вот он её по шее полоснул, а сам в сторонку отступил, чтобы не запачкаться, только тут ведь потёмки, не заметил, как в кровь ступил, и наследил, видишь, полподошвы отпечаталось. А вот она уже лежала, и он её сверху вниз несколько раз ударил.

Прибыли судебный следователь — молодой, но уже опытный Анатолий Фёдорович Жеребки — и дежурный полицейский доктор Гордеев.

— Нам с вами, Анатолий Фёдорович, нужно об этом деле поговорить, оно совсем не простое, — сказал Иван Дмитриевич. — Здесь это не совсем удобно.

— Заеду к вам сегодня часа в четыре пополудни. Вы к тому времени здесь управитесь?

— Да, пожалуй.

— Дело, безусловно, уголовное, нужно возбуждать, — заключил Жеребки.

— Сомнений нет, — согласился Иван Дмитриевич. — Интересно. Тихомирова куда-то ехать собиралась.

Путилин указал на два саквояжа и изрезанный платок, валявшиеся возле кровати.

— Вещи сложила, а убийца вывернул. Узелок вон тем же ножом искромсал.

— Ограбление?

— Хм, хм. Азаров, следочек надо снять.

Азаров достал планшетку с листами для зарисовок, взял лампу со стола и заработал карандашиком.

Во дворе что-то загремело. В окошко ничего было не разглядеть, разве что немного посветлело — видимо, солнце поднялось достаточно высоко, чтобы осветить двор.

Иван Дмитриевич покинул печальную комнатушку и по коридору пошёл на звук. Жеребки двинулся за ним.

Подвальных комнат под жильё было только две, дальше начинались кладовки, прачечная, потом — дровяной склад, за ним — лестница, ведущая вверх к дверке, покрашенной зелёной краской. Вообще подвал был чистый, видно, что Муртазин своё дело знал.

За дверкой оказалась площадка с чёрной лестницей и дверь, ведущая на двор. Из-под ног прыснула крупная крыса, за ней ещё одна, поменьше.

— Пш-шла, зараза! — Иван Дмитриевич брезгливо топнул ногой.

Крысы прыгнули за лестницу, оттуда донеслось гробовое «ма-ау» и злобный писк.

После темноты и духоты подвала, запаха плесени и крови свежее утро плеснуло в лицо волной морскою.

Во дворе возчики в промасленных плащах, надетых поверх овчинных тулупов, выгружали дрова с широких приземистых саней.

— Дворника бы надобно, — сказал старшой, обращаясь к Ивану Дмитриевичу.

— Дворник занят.

— А кто же дрова примет, господин хороший? Прощения просим, только обождать нам никак невозможно, ещё в три адреса.

Мимо прохрустели валенками младшие чины с носилками, прикрытыми простынёй, взятой из Алевтининых пожитков. Пригодилась напоследок. Вынесли через ту же чёрную дверь. И то, не на Невский ведь мертвеца вытаскивать.

Возчики закрестились.

— Жильца убили? — спросил старшой.

— Почём знаешь, что убили? Может, сам помер.

— То-то полиции полон двор, что сам, и на простыне пятна кровавые!

— Ишь ты, наблюдательный! — проворчал Иван Дмитриевич. — Вчера тоже вы дрова привозили?

— Известно, мы!

— А чего ж вы каждый день возите?

— Так вчера господам Тупиковым, хозяевам, а сегодня жильцам Девятовым.

— Что-нибудь странное наблюдали?

— Убивца? — глазки старшого блеснули любопытством.

Остальные возчики снова перекрестились, подтянулись поближе и растопырили уши.

— Хоть бы и его.

— Нет, никого сумнительного не видали, — признался старшой с видимым разочарованием. — Абдул, дворник тутошний, показывал, куда дрова складывать, помощник его, Сидор, отнёс вязанку наверх, в хозяйскую фатеру.

Из дома выскочила толстощёкая горничная в чёрном платье и передничке. Стрельнула любопытными глазками в Ивана Дмитриевича и Жеребки, однако сделала вид, что вовсе никакими посторонними делами не интересуется.

— А где Абдулл Рамилевич? Сидор где? Нам дрова нужны!

— Э, барышня! Всех тут полиция в оборот взяла! Сами, поди, знаете, что стряслось! Примете дрова-то?

Горничная подумала и сказала:

— Приму, чего ж. Вы вон к стеночке сгрузите, потом подымем.

— Вы, милая, у Девятовых в услужении? — воспользовался случаем Иван Дмитриевич.

— У них-с.

Девушка охотно повернулась к Путилину. Оба жаждали взаимной информации.

— У твоих хозяев вчера гости были?

— Верно, — протянула горничная. — Как это вы знаете?

— Сыскное всё знает! Девять человек гостей, пятеро мужчин и четыре дамы.

— Знает, да не всё! — ответила горничная с ноткой торжества. — Мужчин тоже было четверо: господин Смагин, господин Воскресенский, профессор Кнопп и доктор Гуляев, вот как!

— А пятый, который пришёл с ними? — вмешался Жеребки.

— Да помилуйте, Ваше… — девушка замялась, не зная, как титуловать незнакомого чиновника. Решила в конце концов — чем больше масла, тем слаще каша. — Высокопревосходительство! Не было никакого пятого!

Иван Дмитриевич и Жеребки переглянулись. Вот и понятно стало, как вошёл убийца: пристроился к гостям.

Видимо, горничная тоже это поняла. Маленькие голубые глазки заблестели, круглый носик зашевелился, как у болонки. Иван Дмитриевич знал, что, несмотря на легкомысленное обличье, собачки эти очень смышлёны.

— Как тебя звать, милая?

— Агафья, Ваше…

— Превосходительство, — подсказал Иван Дмитриевич.

— У Девятовых давно служишь?

— Да уж четвёртый год.

— Жиличек из подвального знаешь?

— На лицо знаю. Одна во фруктовом торгует, вторая в колониальном.

— Гости к ним ходят?

Горничная пожала плечами и поёжилась — замёрзла в своём платьице и домашних туфлях. Иван Дмитриевич пожалел девушку, однако долго рассусоливать с ней не хотелось. На холоде свидетели соображают быстрее, а говорят короче.

— К той, что из колониального, родня в гости приезжала раза два. Иной раз приказчик рагузинский её провожает, Тихон, который самый молодой. Известно, каждому чувств-с охота.

Горничная тихонько вздохнула.

— Однако чтоб задерживался али на ночь оставался — такого не замечала. Да откуда мне видеть, если я целый день у господ по хозяйству? Вы спросите у Абдула Рамилевича.

— Это непременно. А вторая?

— Не знаю, чтобы с кем-то водилась, Ваше превосходительство. Домой да на службу, все её дела.

Горничная покосилась на снег, на алую дорожку капель, ведущую от двери.

— Говорят, изрезали её, жиличку-то? Вот я слышала, по городу маниак ходит! Девушек ножами режет! У кого голову отрежет, у кого руки, а у кого — стыдно сказать! Так это, верно, его работа. Вот он, стало быть, какой — одет по-господски…

— Откуда вы это взяли! — воскликнул Жеребки, ужаснувшись перспективой кошмарных слухов, которые вмиг разлетятся во все концы Петербурга, и переполоха среди населения. — Какой ещё маниак, Господи помилуй! Нет никакого маниака.

— Как это — жиличку распотрошили, а маниака нет? — прищурила бойкие глазки Агафья.

— Никто её не потрошил! — воскликнул Жеребки. — Несколько ударов ножом, но…

— Тут другое дело, безумцы в нём никак не замешаны, — вмешался Иван Дмитриевич, пока хитрая горничная не выведала у умного, но не слишком умелого с женским полом судебного следователя ещё какие-то подробности. — Ступай-ка в квартиру, Агафья, ноги заморозишь.

Горничная и впрямь сильно замёрзла, а то бы от неё не удалось так просто отделаться.

— Какая ловкая! — произнёс со смущением Жеребки, когда они с Путилиным выходили из парадного.

— Всё равно разузнает! — махнул рукой Иван Дмитриевич. — У дворников выспросит, у второй жилички. Такой народ эти девицы, с ними надо аккуратно, каждое слово выверять. Я сейчас к Рагузину.

— Буду у вас к четырём.

Жеребки расстегнул пальто, вынул из кармашка часы и, заметив время, подозвал извозчика.

5
Вдова казанская

Лысько стоял возле дверей конторы Рагузина, постреливая глазами по сторонам, и жевал коричневую, свёрнутую трубочкой пастилу. Завидев Ивана Дмитриевича, смутился и спрятал пастилу в карман шинели.

Иван Дмитриевич не стал тратить время на выговор.

— Хозяин был уже здесь или доставили?

— Как раз подъехал, Ваше высокоблагородие! Должно, кто-то из приказчиков сообщил, что тут стряслось.

Путилин похмыкал, сказал: «Ну, ты тут не очень-то!» — и вошёл.

Рагузин выглядел поблекшим, только на скулах алели пятна, как у чахоточного.

— Доброго дня, Порфирий Дормидонтович! — бодро молвил Путилин. — Вот и опять свиделись.

— Так бы век не видеться, — ответил Рагузин, нимало не ободрившийся.

Понял, что сгрубил, и поправился:

— Не подумайте дурного, всегда вам рад, за покупками или что другое, только не ради смертоубийства. Мог ли я подумать, что такое возможно? Чай, не в романе господина Крестовского живём… Да полно, может, не до смерти убита?

Рагузин взглянул с надеждой.

— Увы, нечем вас порадовать, — сказал Иван Дмитриевич.

Купец перекрестился.

— Царствие небесное её душеньке. Под несчастливой звездой родилась.

— Как вы её наняли? По рекомендации или сама явилась?

— Встречались в Казани. Алевтина — вдова моего знакомого. После его… ухода она осталась без средств к существованию, вот я и дал ей работу в своём магазине. Не подумайте только, что между нами были какие-то предосудительные отношения!

Рагузин покраснел, хотя Иван Дмитриевич вовсе ни в чём его не обвинял и смотрел простодушным взором.

— Вам и приказчики мои подтвердят, и хозяева дома — никогда я к ней не захаживал, говорили только по делу, лишнего не платил, всё, как с остальными. Она и не просила. Поблагодарила раз, когда я её устроил, а больше мы особо и не беседовали.

— Хороший знакомый?

— Что-с? — Рагузин растерялся.

— Говорю, с супругом её покойным близкое знакомство водили?

— Нет, по делу только. Он был из староверов, у них своё житьё. Правда, могли бы и лучше подружиться, но не пришлось. Обстоятельства помешали.

— Младший сын поставщика вишен Глазкова?

— Точно так-с. — Теперь Рагузин выглядел совершенно ошарашенным. — А вы откуда…

— Я, Порфирий Дормидонтович, много чего знаю. Не знал только, что младший Глазков успел жениться до того, как его на поселение отправили.

Краска на щеках Рагузина стала ярче. Он немного помолчал, покашливая, будто ловил губами желавшие выскочить наружу слова.

— Вы мне только правду говорите, — ласково посоветовал Иван Дмитриевич. — Когда мне лгут, я сразу начинаю думать, будто человек замешан в чём-то нехорошем. А он, может, из наилучших побуждений истину скрывает. Однако истина, любезный Порфирий Дормидонтович, как хорёк в мешке — сколь горловину не затягивай, всё равно выскользнет.

— Я действительно… — пробормотал Рагузин. — Не хотел портить репутацию Алевтине, ей и так досталось. Да теперь всё равно. Не успели они повенчаться. Сперва отцова благословения ждали, потом, не дождавшись, решили окрутиться своей волей. Пётр собирался перейти в истинное православие, меня в крёстные звал. Уже и день наметили. Только не сложилось, полиция его взяла за кражу. Видано ли такое, чтобы отец на сына поклёп возвёл! Вот ведь старый негодяй! У Петра от матери было наследство, любила она его, а Глазков и её в могилу свёл, и деньгами завладел. Вся Казань знала, что Пётр Глазков не виноват, но улики были против, да и сам он не скрывал, что взял из кассы. Суд назначил самое мягкое наказание, однако пять лет поселения всё же присудил.

— Значит, Пётр Глазков жив и должен уже освободиться? — уточнил Иван Дмитриевич.

— Нет, он действительно умер. Заболел горячкой как раз перед возвращением. Несчастная судьба выпала бедняге! А самодуру этому хоть бы что! Алевтина у меня работала последнюю неделю. Она всё мужа дожидалась, а как узнала, что ждать некого, попросила расчёт. Собралась на богомолье. Вот чего я не пойму, — Рагузин подался вперёд, налегая грудью на стол, — кому её понадобилось убивать? Для чего?

— У вас есть предположения?

Рагузин пожал плечами.

— Мелькнуло было, да уж очень опереточное. Как вы говорили: не нужно читать так много бульварных романов.

— Старика подозреваете? — Иван Дмитриевич понятливо кивнул. — Страшная отцовская месть еретичке, погубившей сына.

— Вы напрасно смеётесь! — вспыхнул Рагузин. — Этот человек на всё способен! Алевтина хотела пойти с Петром на поселение, только он ей запретил. Опасался, что отец заплатит какому-нибудь каторжанину, чтобы её зарезал.

— У Тихомировой в последнее время не было странных гостей?

— Не могу сказать. Я её, почитай, и не видел, только в магазине да когда за расчётом пришла. Спрошу у приказчиков.

— Не трудитесь, мы их сами расспросим. Касаемо приказчиков: Алевтина была женщина молодая, видная, целый день с этими молодцами бок о бок. Может, кто-то из них знаки внимания проявлял? Может, отказала кому, а он обиду затаил?

Рагузин развёл руками.

— Не знаю, право слово. Не много ли страстей? У нас ведь не Испания, чтобы вот этак.

Иван Дмитриевич только рукой махнул.

— Каких случаев я только не повидал! Испанцы по сравнению с нашим народцем — детишки. Здесь и мстят, и за неразделённую любовь режут, и кислотой плещут. Куда там всяким Инезильям и дон Хуанам! И ведь никогда не думают, что же дальше да стоит ли того — лишь бы сделать. Широкая душа расейская… Нуте-с, займёмся вашими приказчиками. Вы их по одному сюда приглашайте, тут и допрошу. Или лучше в сыскное вызвать?

— Лучше здесь, — тихо сказал Рагузин. — С кого начать желаете?

— Со старшего приказчика. Он давно у вас?

— Да уж много лет.

— Тоже казанский?

— Из Нижнего, — Рагузин взглянул с облегчением. — В Казани не бывал, про Алевтину и её прежнюю историю ничего не знал. Стоящий человек, честный, хороший семьянин. Я в нём уверен.

Старший приказчик при виде Ивана Дмитриевича сперва поджал было губы — видно, решил, что тот опять пришёл жаловаться на вишни. Когда услышал, в чём дело, только кивнул.

— Да-с, Ваше высокоблагородие. Как узнали, так сразу послали за Порфирием Дормидонтовичем. Дело-то какое-с! Вроде мы и ни при чём, а как бы чего не вышло. Ведь оно известно как: другие вон что — и ничего, а мы чуть что — и сразу вон что!

— От кого узнали?

— Так от дворника-с.

— От Абдуллы Муртазина?

— Нет, от младшего. Сидор или Степан, или так как-то.

Иван Дмитриевич попросил Рагузина выйти и приступил к допросу.

Ничего дурного приказчик Копёнкин про Алевтину Тихомирову сказать не мог.

— Изумительно тихо и благородно себя вела-с. Вдова-с! Тут у нас два парня молодых, сперва вроде заженихались, а она-то ничего, глаза в пол, как монашка. Вот Дашутка Федюнькова, соседка её, рядом тут у Глушковых-с служит, та любит куры строить… Ну, она девка молодая, можно и погулять, покуда гуляется. Замуж выйдет, деток родит, там уж будет не до веселья. Моя-то жена тоже была и певунья, и плясунья, пока были молодые, а как дети пошли, песни ишшо поём когда по праздникам, а не до плясок.

Иван Дмитриевич только вздохнул. Дети — дело хорошее, только хлопотное. Да и затратное. С ними, верно, не попляшешь. Ну разве что по праздникам…

— А с покупателями Алевтина ничего была, весёлая, и пошутит, и про товар расскажет, — продолжил свои воспоминания Копёнкин.

— Дома у неё не бывали?

— Да вы что-с! Как можно!

— Ну как… по-товарищески.

— Оно бы и ничего-с, женщина одинокая, наверное, помощь в хозяйстве нужна, только жена моя таких товарищеских отношениев не понимает. Да и некогда. Работу закончил, магазин осмотрел на предмет возгораний, а там скорей домой. Покудова доедешь, только поужинать и в койку упасть. Детей в лицо забывать стал, верите-с!

Иван Дмитриевич верил.

Он сам никак не мог запомнить, в каком классе у него учится Костенька, а в каком — Женечка, да и в годах Ванечки иной раз путался, от чего жена приходила в форменную ярость. Никак ей было не понять, почему супруг может запомнить, кто из негодяев города Питера чем промышляет, на какие сроки отъехал в страну Сибирию, с чем вернулся, зато не может запомнить, кто из детей в каком году родился, а особливо — в какой день они с Иваном Дмитриевичем обвенчались. А запомнить-то нетрудно! День Василия Великого, аккурат перед Крещением!

Остальные два приказчика были бы вовсе бесполезны, если бы один не вспомнил странный случай.

— Вот буквально что третьего дня подошла покупательница и такая: «Ах! Да это же я!» — А Алевтина ей такая: «Да как же ты!» — А она такая: «Да я же!» — А Алевтина такая: «Как это ты? Вот же приходила, уже и ушла!» — а та «ах!» да «ах!», да так и удалилась в слезах, а Алевтина после этого была сама не своя, а на следующий день пришли вы с расспросами, а там и Алевтину убили.

— Как она выглядела, эта посетительница? — жадно спросил Иван Дмитриевич.

— Да бог её знает. Девица какая-то из простых. Я так-с, краем уха слышал, у меня покупатель хороший был, брал бордо-с и иранси дорогое, золотое прямо, сколь стояло, а тут купили, до Алевтины ли мне!

На том и пришлось расстаться с фруктовым господина Рагузина.

Иван Дмитриевич, конечно, всё понял, а толку, когда нет примет?

6
Обыкновенное убийство

Едва Иван Дмитриевич вернулся на Большую Морскую, как в кабинет попросился агент Сычёв. По Глазковым у него ничего нового не появилось, зато было другое скверное известие.

— Опять убийство, Иван Дмитриевич! На этот раз, впрочем, обыкновенное.

Путилин нахмурился.

— Что это за штука — обыкновенное убийство? Каждое убийство — необыкновенное. Для жертвы, во всяком случае.

Сычёв смутился.

— Я в том смысле, что в нём нет никаких особенных обстоятельств. Погибла «желтобилетница» с Сенного, Мария Привалова.

— Марья-Искусница? — Путилин вздохнул. — Жаль девушку.

Марья-Искусница, прозванная так по причинам неприличного характера, бывшая швея, была совсем молода, характер имела смирный, в воровстве и драках не замечена. Если бы не водка! Водка её погубила. Бедная Марья очень любила проклятое зелье, а пить не умела совсем: безумела, соглашалась на любое непотребство, не помня себя, ничего не понимая. Так и укатилась на самое донышко, в Вяземскую лавру.

Земля ей пухом, глупому цыплёнку.

— Убийца известен?

— Первый претендент — Капитошка Кудрявый, её прежний «кот». Когда Марья переменила его на другого, Капитошка грозился, что на лоскутья её порежет. Так и вышло, на лоскутья и изрезал.

— Уже признался?

— Ещё не взяли. Ныкается где-то. Ничего, найдём голубчика.

— Где она?

— В мертвецкой при околотке.

— Изрезали, говоришь, в клочья… Вели, пусть везут в анатомический театр. Позже на неё взгляну, — решил Иван Дмитриевич. — А пока отправь в трактир за обедом. Скоро следователь приедет, а у меня уже живот подвело… Пирогов возьми побольше. Есть хочу, спасу нет!

Не успел управиться с обедом, как явился пылающий розыскным азартом Жеребки.

История камня, обнаружившегося в варенике, поразила его до глубины души.

— И надо было этому рубину попасть именно к вам! — воскликнул он. — Право, Иван Дмитриевич, вы словно притягиваете такие происшествия!

Путилин подумал, что он не притягивает происшествия, а попросту уделяет им должное внимание.

Другой на его месте взял бы камень себе. Ведь Злотников купил бы и не поморщился, и цену дал справедливую, побоявшись мести злопамятного начальника сыскной. Тут бы хватило и дочери на приданое, и сыновьям на обучение. А убийство Тихомировой сошло бы за ограбление случайным разбойником или месть любовника.

У него же вон как всё обернулось! Работы непочатый край, а прибыли никакой.

— Всякий рождается для своего дела, — сказал Иван Дмитриевич не без сожаления. — Один состояние наживает, а другой раскрывает тайны.

— А третий людей губит, — хмуро сказал Жеребки.

Анатолий Фёдорович тоже родился не для состояния.

Невероятно работящий и даровитый, все силы он отдавал установлению истины из врождённого к ней пристрастия, а оставшиеся время и деньги тратил на свою глупую беспокойную родню.

Тут явился Азаров с результатами допросов. Выслушали и Азарова.

Дворник Абдулла Муртазин пятого гостя описал, как сумел: росту среднего, в пальто с каракулем, шапка тоже каракулевая, очки, бородка клинышком. «На господина Рагузина нисколь не походит, господин Рагузин нам хорошо известен».

Девятовы горели желанием помочь: поскольку окровавленного тела Тихомировой они не видели, убийство казалось им увлекательнейшим событием. Только сказать им было нечего. Алевтину они даже в лицо не помнили, а на известие о пятом госте недоуменно пожали плечами: к ним в квартиру заходили только приглашённые. Куда девался пятый, никто не знал.

Хозяина дома известие о кровавом преступлении повергло в необычайную досаду. Сгоряча он заявил, что отныне никаких жильцов в его подвале больше не будет, не стоят их копейки эдакой потери репутации.

Путилин посочувствовал продавщице Дашуньке — придётся ей искать новое жильё.

Для очистки совести Иван Дмитриевич велел послать агентов проехать по гостям Девятовых и порасспрашивать о внешности человека, который поднимался вместе с ними. Впрочем, надежды на то, что гости в темноте и спешке стали приглядываться к незнакомцу, не было никакой.

— Очки снял, бороду отклеил, вот и все приметы, — вздохнул Иван Дмитриевич.

В прошлом приказчиков Рагузина и дворников из дома Тупиковых никаких подводных камней тоже не обнаружилось. Никто из них ранее под судом не состоял, в порочном поведении замечен не был. Все из крестьянского сословия, на своих местах служили по нескольку лет, кроме молодого, недавно прибывшего из Перми Сидора.

— Ещё у нас такое дело: на Сенной убили билетницу Марию Привалову. Сычёв говорит, сильно изрезали. Хочу сейчас поехать взглянуть. Желаете присутствовать на процедуре медицинского освидетельствования?

Анатолий Фёдорович желал.

На служебных санях добрались быстро. Тело уже поступило, дежурный полицейский врач готовился к вскрытию.

В стены анатомического театра, выложенные кафелем, и в высокие сводчатые потолки въелись запахи карболки и гниения. Иван Дмитриевич, Азаров и Жеребки не обращали внимания, нюхивали и похуже. Доктор Епифанцев, человек внушительной комплекции, в белом халате, затянутом на груди и талии холщовыми завязками, вовсе никакого запаха не замечал и с интересом разглядывал мёртвое тело.

— Только оттаяла, — сказал он. — Вмёрзла в лёд, как рыбка. Думаю, сразу после убийства тело бросили в канал, а там его вытащило течением в Неву, прижало снизу ко льду, она и примёрзла, дальше не поплыла. Нашли её рубщики льда, когда вынимали «кабан». И вот эту самую воду мы с вами пьём! Как тут не быть холере и брюшному тифу.

Всех передёрнуло.

— Поскольку тело нашли во льду, определить время смерти невозможно. Однако сохранилась оно очень хорошо, — продолжал доктор. — Стало быть, недолго плавало. Перед смертью кровь из убитой вытекла почти полностью, это также замедлило разложение.

Иван Дмитриевич внимательно разглядывал действительно обескровленное, бледное, как морская рыба, тело.

Марью он видел и раньше, но только с пятнами румян на щеках и накрашенными губами, с пышными кудрями, в блеске и нищете её ремесла. Сейчас, с чистым лицом и приглаженными волосами, она разительно походила на его кухарку Лушу.

— Очень мне этот разрез знаком, — сказал он, приглядываясь к шее Марьи.

Славная когда-то была шейка, а теперь…

«Что ж, из праха вышли, и в прах обратимся», — подумал Иван Дмитриевич постную мысль.

— Ну что, Степан Петрович?

— Да, очень похоже — чистота, манера… — пробормотал Азаров.

— Неужели?.. — Жеребки тоже склонился над телом.

Доктор, неверно поняв их интерес, сообщил:

— Это не нож. Нож, даже очень острый, рвёт ткани. Также и кинжал. Тут — поразительная тонкость разреза. Медицинский ланцет, полагаю.

— Не бритва?

— Нет, несколько колющих в грудь и живот, бритвой так не выйдет.

— А вот пальцы, доктор, — спросил Азаров, морщась, — это рыбы?

— Ну что вы спрашиваете! Сами видите, как ровно отняты! Как я говорил, плавала она недолго, и к тому же зима, и на ногах пальцы целы. Лицо и даже глаза в сохранности, господа! Так что пальцы — это тоже ваш душегуб.

— Но зачем? — воскликнул Жеребки. — Или вправду маниак нападает на молодых женщин?

— Ох, сплюньте, Анатолий Фёдорович! — Путилин махнул рукой. — Осталось только маниака в столице завести, перед самым Рождеством! Тут иное дело.

— Вы уверены? — спросил Жеребки.

— Велите Тихомирову тоже доставить сюда для сравнения. — Путилин взглянул на доктора. — Сегодня к вам поступит ещё одна… кхм… пациентка. Сдаётся мне, резали их одним ланцетом и одной рукой.

— Похожа! — заключил Иван Дмитриевич, когда они вышли из скорбного места, оставив доктора с его безмолвными подопечными. — Это сходство и погубило всю преступную аферу.

— Вы о чём?

— Кухарка моя, Лукерья, с этой вот Марией Магдалиной, почитай, на одно лицо. Волосы русые, лицо круглое, губы бантиком, носик уточкой, и веснушки. Тихомирова обозналась — и через эту ошибку вышла ей смерть. Должно быть, Алевтине заранее показали Марью, но в обычном гулящем виде, и предупредили, что для похода в магазин та оденется скромно. Когда Марья явилась, камень вместе с банкой уже был далеко. А покупатели мы не постоянные, вот Алевтина и не знала, где теперь искать. Тихомирова объяснила это Марье, а та — душегубу. Преступник сначала заподозрил Марью в обмане. Пытал её, пока не убедился, что девушка не лжёт. Покончив с ней, пришёл за Тихомировой, как только сумел безопасно для себя до неё добраться. Мы, Анатолий Фёдорович, ждём со дня на день материалов по краже камня Алафузова. Не просто так всё сходится на Казани. Надо только сообразить, как Глазков-младший впутался в кражу и втянул в неё свою любовницу.

— Или она его, — сказал Азаров.

— Или так, — согласился Иван Дмитриевич, хотя вовсе этого не думал.

Конечно, Глазков-младший из кассы отца вынул всё равно что свои деньги. А всё же не совсем свои. Тут взял, здесь себе потачку дал — легко скатиться под горку, особенно несправедливо обиженному, да ещё всем вокруг всё можно, одному тебе ничего нельзя!

Опять же, Глазков почти в скиту вырос, долго ли такого обмануть? Крал-то не он, работали люди с опытом, Глазков только прятал. Ох, слаб человек!

— Стало быть, в магазине у негодяя сообщников не было, — продолжил Иван Дмитриевич. — Когда я приходил с расспросами, Тихомирова была жива. Будь хозяин или приказчики в сговоре с преступником, ему бы сказали, кому достался камень, и для чего тогда убивать Алевтину? Самого Рагузина и приказчиков при таком раскладе из числа лиц, подозреваемых в убийстве, тоже смело можем выкинуть.

— А вдруг преступник убил Тихомирову только для того, чтобы она его не опознала? — спросил Азаров.

— Спервоначалу я так и подумал. Однако он раскидал её вещи — искал камень. Не нашёл. Теперь буду ждать его к себе…

— Как это — к вам?! — воскликнул Жеребки, но Азаров понимающе нахмурился.

— Надо у вас засаду поставить, Иван Дмитриевич.

— Пришли Лысько и Фильчевского, они самые толковые.

— А Сычёв?

— А Сычёв мне пригодится на Сенной. Капитона Кудрявого надо брать незамедлительно. Покуда у нас одни только догадки. Может, Марью-то ещё и он, тогда обрушится весь наш карточный домик.

Жеребки отправился в свой департамент, Азаров с Иваном Дмитриевичем — обратно на Большую Морскую. Всех их ждали и другие дела. Не одно убийство в Петербурге, и не два, а прочих преступлений и не счесть. Хорошо ещё, что политическими делами более заниматься не надобно.

Казань, противу обычного мнения о провинциальной нерасторопности, ответила на требование о документах весьма скоро. Дело об алафузовском рубине уже дожидалось Путилина на столе с лапидарной сопроводительной запиской, в которой полицмейстер кратко излагал обстоятельства дела, а также ненавязчиво интересовался причинами, пробудившими интерес столичной сыскной полиции к старому ограблению.

Из прочитанного Иван Дмитриевич ничего нового не вынес, кроме того, что пропавший камень по приметам точно подпадал под его нечаянную находку — и происхождение, и цвет, и особенности совпадали.

Исчез он из запертого сейфа, который ювелир оставил в номере гостиницы, пока сам, на беду, удалился осматривать достопримечательности города. А может, и на счастье: охранника, которого ювелир привёз с собой и посадил стеречь сейф, убили ударом ножа в сердце. Охранник был силён, опытен, вооружён, однако, судя по протоколу осмотра, даже не пытался сопротивляться.

Также из сейфа пропали бриллианты, предназначенные для отделки колье. Эти камни ничего особенного из себя не представляли — чистые, хорошей огранки, довольно ценные, но мелкие.

Поразмыслив, Иван Дмитриевич решил не торопиться с ответом. Чутьё подсказывало ему, что тележка полетела под горушку и события теперь не замрут на пять лет. Пришло время правде вылететь на свободу; кокон её лопнул, и уже вылезло из него некое создание, пока ещё мокрое и безобразное. А что из него выйдет дальше, каковы крылышки расправятся, жизнь покажет.

7
Капитошка Кудрявый

Следующий день была пятница. Однако по сведениям, полученным Сычёвым от информаторов, Капитон Кудрявый вовсе не думал постовать, а, напротив, пьянствовал в трактире «Ёрш», ни в чём себе не отказывая.

Правду говоря, странно было ожидать от него какого-то иного, более добродетельного поведения. Капитошка не привык лишать себя радостей жизни, а его представления об этих радостях были весьма скудны и ограничивались в основном удовольствиями довольно-таки животного характера, что, в свою очередь, вполне объяснялось обстоятельствами его рождения, воспитания и окружающей его обстановки отнюдь не возвышенного свойства.

Иван Дмитриевич решил тряхнуть стариной и лично поучаствовать в задержании предполагаемого убийцы.

Был уже шестой час, и зимняя торговая деятельность на Сенной вот-вот должна была окончиться.

Давно уже Иван Дмитриевич и не квартальный надзиратель на Толкучем рынке, а Сенная никак не переменилась и по-прежнему кишела всякой нечистью, как дохлая собака.

Навесы мясных, зеленных и посудных рядов уже укутали на ночь грязными рогожными полостями, но вдоль Садовой улицы, рассекающей Сенную на две половины, не прекращалось движение дурно одетых пешеходов и извозчичьих саней. По краям площади, в многоэтажных домах, мигали огоньки в окнах и фонари над входными дверями — там располагались харчевни, трактиры, съестные, перекусочные подвалы, винные погреба, кабаки и портерные. Выли и хрипели шарманки, своим скрипением едва ли заглушая говор и ругань, и перебранку, и визг. Свисток полицейского-хожалого призывал на помощь товарищей — началась пьяная драка.

— Эти вот места я показывал господину Крестовскому, литератору, — пропыхтел Путилин, вымешивая ногами грязную снежную кашу.

— Для чего?

Долгоногий, привычный бегать по всякой поверхности Сычёв старался идти медленнее, чтобы не уморить начальство.

— Для написания романа, должного привлечь внимание публики к подлинным причинам преступности, царящей среди голодных и нищих.

— Это… м-м-м… голод и нищета?

— Именно, Сычёв.

— А то они не знают!

— Имеют лишь приблизительное представление, — серьёзно сказал Путилин.

— Бесполезно это, Иван Дмитриевич. Сытый голодного не разумеет.

— Лучше сейчас уразуметь, чем когда голодные заставят слушать себя силой.

Иван Дмитриевич и Сычёв держали курс на длинное деревянное здание, вросшее от времени в землю вместе с окнами, только на пол-аршина выглядывавшими над тротуаром. Чтобы любопытствующие не смущали взглядами посетителей роскошного заведения, эти полу-окна изнутри завесили красными кумачовыми занавесками. Над входом в домишко красовалась поеденная временем и вечной питерской непогодою вывеска, где над изображением самовара имелось дополнительное разъяснение: «Растерация».

— Носом не клюньтесь, Ваше… Иван Дмитриевич, — предупредил Сычёв.

— Кого учишь? Знаю! — отмахнулся Путилин, открывая дверь и ступая на глубокую ступеньку, спускавшуюся гораздо ниже уровня земли.

В приёмной зале, стены которой были расписаны в патриархальном стиле пальмами и розовыми, местами почерневшими от старости райскими птицами, за стойкой, на фоне буфета, заставленного неизмеримым количеством стаканов и расписных чайников, встречал гостей высокий, необыкновенно благообразного и почтенного вида мужчина.

Можно было решить, что этот достойный господин не меньше чем церковный староста. В действительности это был известнейший скупщик краденого Ёрш.

Наклонив голову, он промолвил: «Пожалуйте-с на чистую половину» — и сделал знак глазами, после чего тотчас отворотился, давая понять, что дальнейшего знать не желает.

Иван Дмитриевич и Сычёв вошли в правую дверь из тёмных разноцветных стёкол.

«Чистая половина» — довольно большая и весьма грязная зала в пять окон, уставленная маленькими столиками и украшенная по стенам портретами засиженных мухами генералов, была пропитана запахом махорки, от которого у непривычного человека тотчас создавалось впечатление, будто он наелся золы.

Поскольку вечернее время едва наступило, а основной контингент заведения составляли «тёплые» ночные людишки, в «растерации» было свободно.

За ближним столом сидел человек, бедно, но чисто одетый. Верхним своим сыщицким чутьём Путилин угадал в нём недавно вернувшегося каторжанина: плохо отросшие волосы, особая повадка, неловкое положение ног, привыкших к кандалам. Лицо, впрочем, не разбойное. Верно, был когда-то из приличной публики.

Человек быстро поднял глаза на вошедших и, мгновенно поняв, кто они, принял равнодушный вид и так внимательно уставился в чашку с чаем, точно надеялся прочесть там своё будущее.

Сычёв покосился на его напружинившуюся фигуру. Иван Дмитриевич слегка поднял брови, веля сосредоточиться на деле.

В одном углу, за составленными вместе столами, помещалась компания извозчиков. Здесь господствовала трезвость. Извозчики хлебали селянку и сёрбали чай с блюдец.

В другом углу мастеровые отмечали какую-то радость. Тут было шумно, лились водка и хлебное вино и пелись песни.

Кудрявый занимал четвёртый столик.

Иван Дмитриевич сразу понял, что подмога им не понадобится.

Капитошка лежал щекой на скатерти, уютно устроившись между тарелками с объедками, и даже во сне держась одной рукой за штоф, уже опустевший. Скудный свет лампы играл на его лысой голове, за которую он и получил своё прозвище.

Иван Дмитриевич и Сычёв беспрепятственно взяли его с двух сторон под руки и вывели с «чистой половины» к явному облегчению примолкшей клиентуры, которая загомонила громче прежнего, едва за опасными пришельцами закрылась дверь.

— За обед бы получить, — сказал трактирщик негромко.

— С марух его возьми, — пропыхтел Иван Дмитриевич. Кудрявый был тяжеленек. — Скажи-ка, Сычёв, для чего я сам этим занимаюсь?

— Представления не имею, — так же задышливо ответил Сычёв, втаскивая Капитошку по лестнице наверх. — Хватило бы двух городовых.

Допросить Кудрявого удалось только к вечеру, после того, как его хорошенько отлили холодной водой и дали немного отлежаться.

Впрочем, чистосердечных признаний он делать не спешил. Бухнулся на стул, жадно высосал кружку воды, поднесённую по приказу Ивана Дмитриевича, и обратил на Путилина осоловелые припухшие глаза.

Иван Дмитриевич тоже помедлил с вопросом, давая Капитошке проникнуться серьёзностью момента и скользя взглядом по привычной обстановке следственной камеры. Конвойный солдат, с ружьём у ноги, стоя в дверях, зорко глядел на Каптошку. Заметно было, что солдату очень скучно.

— Знаешь, почему ты здесь? — начал Иван Дмитриевич наконец.

Кудрявый тупо посмотрел на изразцовую печку, словно надеялся найти в ней ответ.

— Вот, ей-богу…

— Не божись! — рявкнул Путилин, морщась от густого перегарного духу. — Ты зачем девку изрезал, изверг?

— Какую девку? Ка-какую девку? Да Ваше высокобла… бла… Не помню я, что там было выпимши!

Иван Дмитриевич взял том Уголовного уложения, глубоко вздохнул, мысленно попросил прощения у Господа и стукнул Капитошку книжищей по лысой макушке.

Тот охнул и прикрыл голову руками.

— За что ты убил Марию Привалову, мерзавец? — спросил Путилин задушевно.

— Я? — Капитошка выпучил глаза. — Да ни в жисть! За што ж мне Машку убивать? Золотая она была девка. И при деле всегда — нравилась мужикам за искусность-то, и так… Покладистая, безвредная.

— Не ты ли грозился в лоскутья её порезать?

— Это я «под мухой» был, вот и орал. — Капитошка прижал ладонь-лопату к груди и округлил глаза.

Иван Дмитриевич прекрасно знал, что уголовному люду на слово верить нельзя, и опять взялся за Уложение.

— Не-не, я правду говорю! — взвыл Капитошка. — Оченно мне досадно было, что Машка ушла! А потом как протрезвел, ясность наступила: это не она ушла. Это сманили её. Она же чисто овца была. К ней у меня злости не было.

— А к новому её «коту»?

Капитошка помрачнел и опять уставился на печку, молча шевеля губами.

— Кто он? — настоятельно спросил Иван Дмитриевич.

— Это… так, человек один. Не знаю я его. Не наш. И Машка ему не за тем нужна была. Не по своему ремеслу.

— А зачем?

— Не знаю про это ничего! — большое лицо Кудрявого побагровело. — И Машку не я порешил! Вернулась она ко мне, Ваше высокоблагородие!

— Закончила дело и вернулась?

— Ничего про это не знаю. Што там за дела, закончила, не закончила, а только вернулась.

— Ведь этот новый знакомец её и зарезал! — сказал Иван Дмитриевич.

Уверенности в этом он не чувствовал — до того момента, пока не увидел лицо Кудрявого, подтвердившее его предположение. Капитошка сжал губы в тонкую линию и снова уставился в угол, показывая, что ничего больше от него не добьются. Увидел Путилин и ещё кое-что: Кудрявый чрезвычайно боялся убийцы Марьи.

Путилин бился с ним ещё час, но ничего не выцедил. Капитошка только тряс лысой башкой и мычал, как недоенная корова. Наконец Иван Дмитриевич сдался и велел отвести его в арестантское помещение.

Почти тотчас вошёл с докладом Сычёв. Оказалось, что Кудрявый никак не мог зарезать Марью, поскольку в ночь убийства, а также днём раньше и днём позже сидел в съезжей на Выборгской за драку с мадамой, работавшей на известный «весёлый» дом.

Причиной драки стала торговая конкуренция: соперники охотились на вокзале, выискивая девушек, приехавших в столицу на заработки. Растерявшуюся провинциалку подхватывали под локотки, обещали хорошую фатеру и устройство в генеральский дом горничной или продавщицей в модный магазин. Пока глупышка опоминалась, её утаскивали в трактир, там поили допьяна, отбирали паспорт, а дальше всё шло своим чередом.

Путилин с удовольствием укатал бы негодяя Капитошку лет на двадцать в Сибирь, однако в убийстве тот и вправду не был повинен.

Немного передохнув и выпив чашку чаю, Иван Дмитриевич занялся переданным из морской петербургской таможни делом об обнаружении дорогой привозной клеенки, не значащейся в пропускных свидетельствах. Дела о контрабанде проходили по категории сложных, поскольку в них всегда было замешано множество народу, от простых моряков до высших чинов, и обделывалось всё хитро, без свойственной обычному преступному люду простодушности.

Заглянул дежурный надзиратель Румянцев — новенький, только перешедший в полицию из военной службы после ранения в Хивинской кампании. Хотя к несению службы Румянцев уже был полностью пригоден, Путилин не спешил покуда отправлять его на улицу, а больше давал поручения по внутренним служебным надобностям, что очень обижало молодого надзирателя.

— Ваше превосходительство, к вам господин просются по личному делу! Говорят, знакомый! — гаркнул Румянцев, щёлкая каблуками.

— Чего горланишь? Не на плацу, — проворчал Иван Дмитриевич. — Какой ещё знакомый? Какие личные дела на государевой службе?

— Не могу знать, Ваше превосходительство! Лицо у них побито. Велите допросить?

— Да нет уж, давай сюда. А то допросишь как хивинского хана… шашкой по шее.

Злотникова, всегда спокойного и отлично одетого, Иван Дмитриевич даже не узнал спервоначалу. Ювелир, замотанный шарфом, поднимавшимся до самых ноздрей, горбился и кособочился, под левым глазом темнел синяк.

Когда Иван Дмитриевич пригласил Злотникова сесть и тот размотал шарф, Путилину представилось зрелище ещё более плачевное. На щеке ювелира алел глубокий порез, глаза его затравленно перебегали с предмета на предмет, словно Злотников не в силах был поглядеть Ивану Дмитриевичу в лицо.

— Что с вами такое стряслось, Яков Михайлович? Неужели нападение на лавку? Мне ничего не докладывали.

— Простите, Иван Дмитриевич, подвёл я вас! — вырвалось у Злотникова.

— Это каким же образом?

— А вот каким: помните, вы с камнем приходили?

Путилин нахмурился.

— И вы кому-то про это рассказали?

— Не совсем так. Решил вашим делом заняться, дурак! Начал расспрашивать потихоньку про кражи дорогих, хороших рубинов, которые могли быть неизвестны полиции. — Злотников потрогал порез и поморщился. — Сами понимаете, как такое случается.

— Вор у вора. — Путилин усмехнулся.

— Да, владелец не хочет объявлять в полицию, чтобы не объяснять, откуда у него вещь. А если ты ведёшь расспросы среди нечестных людей, легко получить неприятности.

— Кто на вас напал?

— Какое-то ужасное существо, — серьёзно сказал Злотников. — Когда я возвращаюсь из лавки домой, то должен пройти через тёмный узкий переулок. Я не думал, что могу оказаться в опасности. Час был не такой поздний, и места у нас приличные — ни разбою, ни беспорядков. Только я вошёл в переулок, как меня сзади кто-то нагнал, за плечо повернул и прямо в глаз кулаком! Я так в стену и влетел. «Стой, — говорит, — где стоишь, а тут тебя и положу!» Я перепугался, ведь рожа какая разбойная! На глазу повязка, борода рыжая, редкая, как щетина у кабана. Думал, конец мне пришёл! Разбойник вынул нож — не нож, такую штуку, как стальное перо, на рукоятку посажено, к лицу поднёс, по щеке провёл, вроде легонько, а кровь ручьём полилась! Говори, мол, где камень, который Путилин приносил! Я и сказал, что вы его всё время с собой носите. А он шипит: «Не ври мне, морда жидовская!» И откуда знает? Или я похож?

— Нисколько, — честно сказал Путилин. — Да он про вас заранее всё пронюхал. В магазин зайти не решился, там и продавцы ваши, и народ заходит, и городовой напротив стоит. Разведал, каким путём вы ходите домой, довёл до переулка, там и прижал. Как же вы спаслись?

— На моё счастье в переулок завернули два жандарма: там, на Кирочной, казармы недалеко, наверное, что-то заметили. Разбойник, как их увидел, опять кулаком меня в лицо — и бежать! Жандармы за ним погнались, а тот в подворотню шмыг, только его и видели. А я вот вас выдал. Простите меня.

Злотников понурился. Заметно было, что его до сих пор мучает страх.

И страх этот был не напрасный.

Иван Дмитриевич бакенбарды бы прозакладывал, что именно ланцет, которым угрожали ювелиру, положил конец жизни и Алевтины Тихомировой, и Марьи-Искусницы.

— Вы, Яков Михайлович, человек штатский, вам геройствовать не положено. Хорошо, что сослались на меня, а то одному Богу известно, какая участь вас бы постигла.

Известно то было не только Богу, но и Ивану Дмитриевичу. Зарезали бы Злотникова как миленького. Негодяй на миг растерялся, услышав, что камень у самого Путилина, и эта минута замешательства спасла ювелиру жизнь.

— Я посажу в вашей лавке засаду. Если преступник явится, его тут и возьмут тёпленьким.

— Вы думаете, явится? — спросил Злотников упавшим голосом.

— Вряд ли. Он уже узнал, что хотел, а опознать его вы всё равно не сможете. Это мастер маскировки. Однако чем чёрт не шутит? Я более не намерен подвергать вас опасности. И до дому вас будут провожать.

Ювелир рассыпался в благодарностях.

Иван Дмитриевич подвинул ему бумагу и чернильницу.

— Напишите имена тех, кого вы расспрашивали о камне.

Злотников замялся.

— Если они занимаются незаконной торговлей и скупкой краденого, мы и так об этом знаем, — успокоил его Иван Дмитриевич. — Кто-то из них навёл на вас убийцу.

8
Похититель

Снег опять посыпался, украшая белыми покрывалами серый город.

Всё вскорости растает, раскиснет, перемешается в грязную жижу под копытами лошадей и колёсами экипажей, под башмаками, сапогами и ботинками бесчисленных прохожих, а пока весело идти под хлопьями, тихо падающими, словно пух из перины, хорошенько выбитой рачительной хозяйкой, а город такой большой, нарядный, а витрины-то, а шубки на дамах…

Луша любила снег и готова была полюбить Петербург, хотя скучала по Ярославлю и семейству, по родному дому, подружкам и даже по псу Серко.

Хорошо ей служится у Ивана Дмитриевича и Татьяны Константиновны, и детки у них славные, и все-то Ивана Дмитриевича знают и уважают, и оттого самой Луше почёт…

— Эй, красавица, смотри — потеряла!

Луша испуганно обернулась.

— Что? Где?

— Смотри, юбку обронила! Без юбки идёшь! — крикнул парень, почти мальчишка.

Его товарищи, такие же прыщавые угланы, дружно зареготали.

— Тьфу, охальник! — вспыхнула Луша и прибавила шагу.

Весёлое слово она любила и понимала, но такая шутка ей вовсе не понравилась.

Мимо неспешно прокатил возок, запряжённый парой добрых серых коняг. Извозчик, молодой, румяный, в новом цилиндре, подмигнул Лукерье. В другое время она бы охотно ответила улыбкой, но теперь негодовала на весь сильный пол и сердито отвернулась.

Поздоровавшись со знакомым городовым, Луша перешла через мостик. Ветер дунул с канала — прохожих стало не видать. Дунул ещё, и словно рукавом смёл людей с улицы — прохожие прошли, пролётки промчались, опустела Подъяческая.

Тут-то всё и случилось.

Сама не поняла, как вышло — налетел сзади экипаж, кто-то высунулся из дверцы и схватил за бока, потащил внутрь.

Но Лукерья была не таковская, чтобы просто сдаться. Заорала благим матом, заколотила похитителя корзинкой по голове, по лицу, замотанному шалью, по чему придётся, забилась, вырываясь. Девушка она плотная, крепкая, как орех, — не расколешь, укатится! А всё же весу в ней было немного. Похититель не сдавался, волок её в карету, но тут кто-то подскочил и выхватил Лушу из воровских рук. Мерзавец втянулся в карету, хлопнув облупленной чёрной дверцей, возница что-то гаркнул, и гнусный экипаж умчался.

— Это где ж такое видно, чтобы на порядочной улице в столице едва злодеи не украли! — еле выговорила Луша. — Не то мы в Туретчине какой?!

— Сколь живу, такого не видал! — подхватил спаситель — давешний румяный извозчик. — Вы, барышня, в каком самочувствии? Перепужались, поди?

— Нашёл тоже барышню! Перепугалась, вестимо.

Луша надела свалившийся платок и собрала под него растрёпанные волосы. Подняла корзинку. Деньги, данные хозяйкой на покупки, она держала в кошельке, а кошелёк — за пазухой.

— Вот, извольте видеть — корзинку сломала. Расколотила об его поганую голову. И бутыль под масло разбилась. Хорошая бутыль была, жалко.

Луша брезгливо собрала осколки — на некоторых алела кровь — и бросила в сугроб.

— Вы, сударыня, сражались как Василиса Микулишна! — сказал извозчик с восхищением. — Богатырша или львица какая!

Лошади в упряжке переминались с ноги на ногу и выворачивали головы, из-под шор стараясь разглядеть причину заминки.

— Уж скажете, право! — Луша покраснела. — Ежели б не вы, уже везли бы меня в ихнее логово.

— Позвольте себя представить: Василий Семёнов, из крестьян, занимаюсь частным извозом, на собственных, видите ли, лошадках.

Извозчик церемонно снял цилиндр и поклонился.

— Лукерья Перова, Иванова по батюшке, — кокетливо ответила Луша.

— Вам этого случая нельзя оставить, Лукерья Ивановна, — серьёзно посоветовал Василий. — Ведь они так завтра другую девушку украдут.

— И то правда! Я своему хозяину сегодня подробно всё обскажу. Иван Дмитриевич живо их изловит.

От изумления рот Василия сложился ижицей.

— Иван Дмитриевич? Уж не господин ли Путилин?

Луша не успела ответить: к ним спешил городовой, перебежавший через мостик.

— Это что тут такое было? Лукерья?!

— Ох, Савелий Пахомыч! Надо срочно Ивана Дмитриевича известить! Чуть не украли меня среди бела дня!

А белый день становился всё белее, белел Екатерининский канал подо льдом, и облепленные снегом перила, и укрытые пеленой метели фасады домов, и небо — перина серого атласа, из которой всё сыпался, сыпался лёгкий пух.

9
Карамболь, или На всякого мудреца довольно простоты

— Скажи-ка ты мне, Иван Дмитриевич, что за происшествия такие происходят? — произнесла Татьяна Константиновна нараспев, словно в опере, прижимая ладонь к кружевной косынке, закрывавшей грудь. — Это что же делается? Тут засада твоя заседает, детей с ума свели: Ваньке то саблю покажи, то пистолет, Женька с них портреты рисует, даже домашние задания не сделала, Костя, и тот не отходит — вот уж тайная операция! Весь дом, поди, знает!

— Оно и к лучшему, — рассудил Иван Дмитриевич, поедая лапшичник. — Раз знают, что засада, так к нам и не полезут. Наливочки бы… Она же на травах, какой от неё вред?

— Терпи, ещё неделя, там будет тебе и наливочка, и поросёночек!

Иван Дмитриевич чуть не застонал, так захотелось поросёночка. Жена меж тем приступала.

— Кто? Кто к нам должен полезть? А с Лушей что? Чуть не украли девушку! Как это может быть, чтобы у начальника сыскного кухарку своровали торговцы живым товаром?

— Да это не они, — отмахнулся Иван Дмитриевич. — Они же вправду не сумасшедшие. Это всё из-за нашего камушка.

Татьяна Константиновна ахнула.

— Неужели из-за него? Из-за вот этого маленького?

— Не такой уж он и маленький. Продавщицу из фруктового магазина, которая банку Луше продала, зарезали, потом ещё одну; на ювелира, к которому я камень возил на оценку, тоже напали. Ты, главное, никому не говори — сёстрам своим, кумушкам и прочим. Потом расскажешь, когда схватим преступников.

— Что ты, право! Я разве когда болтала? — обиделась жена.

Присела к столу и задумалась, водя вилкой по скатерти.

Заметила как бы между прочим:

— А верно, он очень ценный, что из-за него столько убийств?

Иван Дмитриевич поднял на неё глаза.

— Ценный. О чём подумала?

— Так, ни о чём. — Вздохнула. — Ценный, значит.

— Поэтому и кровь льётся, — сказал Иван Дмитриевич наставительно.

— Ну да, ну да… Пропал у кого-то. Богатый, наверное, человек, что может себе такие камни покупать. Должно быть, награду за него назначил.

— Раскрытие краж и убийств входит в мои должностные обязанности, — сухо ответил Иван Дмитриевич. — Никаких наград, кроме служебных, мне за то не полагается, потому как не частным лицам служу, но только государю императору!

— Кто же спорит? Но награда за находку кому-то достанется… А ты подарки детям купил?

— Татьяна Константиновна!

— Я что? Спросила. Если купил, надо спрятать хорошенько, а то найдут раньше времени. Ванечка лошадку-качалку просил, Женя — какой-то набор акварели… А Костя — астролябию с трубой геодезическую.

— Грхм! — сказал Иван Дмитриевич так грозно, что всё в квартире затихло: и Луша, гремевшая кастрюлями на кухне, и тайная засада в посудомоечной, и дети, которые уже вернулись из гимназий.

Отодвинул тарелку, свирепо глядя на жену.

— Вы, господин Путилин, на меня не крякайте! — не испугалась Татьяна Константиновна. — Узнай про награду. Сам знаешь, нам лишним не будет.

Иван Дмитриевич подёргал бакенбарду, сдаваясь. Выпрашивать не станет, а если предложат — не откажется. Семья всё-таки. Детям-то купил, что просили, у себя в кабинете держит, а супруга пока без подарка. Да и Луше бы презент сделать, из-за него пострадала.
И Василию хоть на шкалик. Хотя Василий и так не внакладе, Луша только про него и говорит — значит, скоро опять придётся искать кухарку, уведёт красавицу, бестия тамбовская!

— Иван Дмитриевич! — протянули из прихожей плаксиво. — Ну что он опять?! Только снял, когда успел-то? Ах ты, варнак полосатый!

— Луша, вынеси Сычёву ведро и тряпку. — Иван Дмитриевич вздохнул. — А ты, Сычёв, не ори. Чай, не корова, много не навалит. Что там у тебя?

— Как обычно…

— Фу, дурень! Выяснил что? Луша, ты ему всё рассказала?

— Да что я выясню? — проворчал Сычёв. — Мужик какой-то, лицо шалью замотано, в чёрном возке. Возок ищут городовые, но опять же — ни номера, ни особых примет. Метель, суета. Извозчик этот, Василий… тьфу, и тут Василий! — говорит, что лошадь сможет опознать, если увидит. Лошадь, говорит, характерная, смотрит с выражением.

— А ещё я бутылку из-под постного масла разбила о супостата, — выглянула из кухни Луша. — На осколках была кровь. Я их в сугроб бросила.

— Ох, страсти! — Татьяна Константиновна взялась за сердце.

— Толку от этого не много, — сказал Иван Дмитриевич. — Не научились ещё выискивать по капле крови целого преступника.

— Едва не забыл. — Сычев, оставив подсыхать отмытые от скверны калоши, прошёл в столовую, из вежливости приблизившись боком к накрытому столу, и подал Ивану Дмитриевичу папочку. — Ещё дослали из Казани, уже по Глазкову.

— Вот это кстати. — Иван Дмитриевич вынул из-за ворота салфетку и поднялся. — Я в кабинет. Никому не входить, занят буду.

— А чай-то! — огорчилась Татьяна Константиновна.

— Позже, душенька, позже.

— Вот как они сошлись! — сказал чуть позже Иван Дмитриевич удовлетворённым тоном.

Говорил он сам с собою, поскольку был один. Семья свято блюла неприкосновенность кабинета даже в то время, когда хозяин отсутствовал.

Одной Татьяне Константиновне дозволялось входить сюда в утренние часы, после отъезда Ивана Дмитриевича на службу, чтобы самолично смахнуть пыль с обширного стола, книжных шкапов и бронзовых часов с орлом государственного вида, простёршим крыла над земным шаром циферблата и разинувшим клюв, как бы восклицая «Цар-рствуй, дер-ржавный!».

Обстановку для кабинета, впрочем, супруга сама и выбирала. Иван Дмитриевич нуждался лишь в письменном столе и картотеке и даже, как ни грустно это говорить, из всех стоявших на полках роскошных, золотообрезных томов был близко знаком только с «Уложением о наказаниях уголовных и исправительных». Но он любил рассматривать важные корешки, иногда вынимал книгу и заглядывал то в сочинения господина Державина, могучие, как державная Фелица на портретах, то в труды классиков, написанные на грозной латыни.

Когда Иван Дмитриевич действительно желал хлебнуть медку поэзии или отведать прозаической амброзии, то брал книжки в детской. Сочинения Пушкина, басни Крылова и переводы античных авторов, сделанные для гимназистов, с лихвой утоляли случавшиеся у него приступы любви к изящной словесности.

Сейчас Иван Дмитриевич занимался более свойственным ему чтением. Только что он выяснил, что всё время заключения в арестантской камере компанию Петру Глазкову составлял некий Ипполит Матвеевич Воробьянинов, дворянин, уроженец Старгородского уезда Курской губернии.

Обвинялся Ипполит Матвеевич в мошенничестве и присвоении денежных средств путём обмана, а именно: в продаже купцу Коркину из города Рыльска здания Арских казарм с выдачей казённой хоромины за частное имение и взятии под оную продажу аванса в размере полумиллиона рублей.

Попался он каким-то чудом: купец Коркин, раздавленный колоссальностью своего промаха, заявил о розыске мошенника в полицию, после чего пошёл шататься по кабакам и был увлечён толпою весёлых цыган на речной вокзал.

Никогда ещё перст Господень не указывал на преступника с такой быстротой и точностью!

Весёлые цыгане с купцом Коркиным, затерявшимся в пёстрой кутерьме, засосали в свой смерч пассажира, скромно ожидающего отправления парохода, и вдруг купец Коркин узнал в этом бледном, очкастом, гладковыбритом субъекте своего ещё недавно пышноусого, буйногривого обидчика! Обидчик пытался уйти, но обманутый купец обвился вокруг него, как змей вокруг Лаокоона, покуда весёлые цыгане лишали обоих содержимого их карманов. Вся эта компания была захвачена в плен квартальным и препровождена в участок.

Мошенник не успел или не посчитал нужным сплавить полученные от Коркина ассигнации, и судебному следователю достаточно было сверить их номера в банке, чтобы вина Воробьянинова оказалась доказана.

— На всякого мудреца довольно простоты, — промолвил Иван Дмитриевич. — Вот тебе и неуловимый Домбровский. Под чужой фамилией, да увяз. А всё жадность!

Видимо, камень Домбровский держал при себе и как-то уговорил Глазкова передать его Тихомировой, после чего оба осужденных благополучно отправились на поселение в разные места, но с одинаковым сроком в пять лет.

И вот теперь весёлый карамболь обернулся кровавой трагедией.

Иван Дмитриевич побродил по кабинету и, словно ненароком приблизившись к небольшому резному шкапику, открыл дверцу. Оттуда ему приветливо замигали разноцветные бутылки. Иван Дмитриевич некоторое время глядел на них с большой грустью, после чего закрыл шкапик и отправился пить чай.

— Завтра уже суббота! — сказала Татьяна Константиновна, прислушиваясь к шорохам, издаваемым засадой, маявшейся в посудомоечной. — Хоть бы в воскресный день пожить спокойно. Поймай ты этого негодяя, Иван Дмитриевич!

— Дай срок, поймаем.

— Вот день тебе сроку и даю. А то не буду больше варениками угощать! Придумала тоже — зимой вареники с вишней! Отсюда всё и пошло.

— Да, наделала ты дел, Татьяна Константиновна, — согласился Иван Дмитриевич к страшному негодованию супруги.

Утром проснулись рано — разбудили менявшиеся в засаде полицейские. Раз встали, на службу Путилин тоже уехал раньше обычного. В управлении стояла чудесная тишина. И весь день выдался такой, ничем не замутнённый. Иван Дмитриевич уже решил отбыть пораньше, когда в дверях возник Румянцев, за которым мельтешил кто-то очень настойчивый.

— Скажете, пожалуйста, могу я видеть его превосходительство господина Путилина?

Румянцев поглядел на Ивана Дмитриевича. Тот кивнул. Румянцев посторонился, впуская посетителя, и закрыл за ним дверь.

На пороге кабинета стоял среднего роста господин. Одет он был не плохо и не хорошо, фигуру имел не толстую и не худую и, если бы не длинные бакенбарды, которые не добавляли ему красоты, но служили хоть какой-то приметой, был бы совершенный Чичиков, только немножко грязноватый. Брился, видимо, сам, не прибегая к помощи цирюльника, — на щеке красовалась парочка хорошо замазанных, а всё же видимых порезов. Левый глаз, меньше и краснее другого, беспрестанно подмигивал и сочился влагой.

— Я Путилин. Чем обязан?

— У меня есть сведения-с чрезвычайной важности-с!

Посетитель шепелявил и выходило у него «важности-щь», «щведения-щь».

— С кем имею честь?

Посетитель снял с головы шапокляк и прижал его к груди.

— Пулькин, Егор Михайлович, коллежский асессор.

Иван Дмитриевич жестом указал на стул, однако коллежский асессор Пулькин решительно замотал головой.

— По поводу гибели Марии Приваловой-с.

— В газетах её имя не прописывали. Откуда узнали?

— О том и речь… У нас с Марьюшкой были отношения, — произнёс Пулькин доверительно и заморгал теперь уже обоими глазами.

Иван Дмитриевич не стал говорить, что у Марьи было чрезвычайно много всяких отношений, а вместо этого поинтересовался, не на господина ли Пулькина она променяла Капитона Кудрявого.

— Ах, если бы! — воскликнул тот с горечью. — Моя бедная Марьюшка! Она решила, что ей непременно нужно приданое! Ведь я звал её уехать немедленно, бросить весь скудный скарб в ужасном месте, где она жила, сесть в мой экипаж и тотчас бежать в деревню, в глушь, в Саратов! Но что ж она?

— Да, что ж она? — поддержал Иван Дмитриевич.

— Она мне раскрыла, что ей сулят большие деньги за маленькую услугу. И совсем не того рода, как вы могли бы подумать, исходя из её промысла.

— Я ничего не думаю, сударь, — сказал Иван Дмитриевич. — Я лишь оцениваю факты. Каковы же они?

— А вот, а вот каковы! — Пулькин наклонился низко над столом и прошептал: — Домбровский!

— Что — «Домбровский»? — уточнил Иван Дмитриевич, с трудом уклонившийся от порции слюны, которая едва не попала в него вместе с ненавистным Пулькину именем.

— Не произносите это имя громко! Будем называть его «господин Д.»! — Пулькин стиснул шапокляк обеими руками и застонал, точно в эту минуту у него заболели все зубы разом. — О, это удивительный негодяй! Это король воров и убийц! Он неуловим! Он не знает пощады! У него каменное сердце! Нет, у него вовсе нет сердца!

— Это всё мне известно, — вымолвил Иван Дмитриевич с хладнокровием, от которого Пулькин ещё раз содрогнулся. — Какое отношение к нему имеет Марья Привалова?

— Господин Д. велел ей сходить в одно место и забрать одну вещь. За это он посулил щедрую награду. Я отговаривал — о, как я отговаривал! Моё сердце чуяло неладное. Но тогда эти ужасные люди, господин Д. и его сообщники, схватили меня и избили. Однако мне обещали, что, если я уговорю Марьюшку действовать как надо, ей заплатят и отпустят. Мне сказали, что женщин… с билетом очень трудно выручить, что их… покровители ни за что мне её не отдадут, если только господин Д. не велит им это сделать. Что ж? Я согласился. Поручение было нетрудное. Я сам отвёз Марьюшку в магазин, где происходила передача вещи. Назад она вернулась в слезах. Оказалось, произошла ошибка, и вещь отдали другому человеку. Я сказал: «Бежим! Господин Д. не простит тебе неудачи!» Но Марьюшка настаивала, что должна объясниться. Дескать, господин Д. знает, кто я, непременно нас найдёт, и тогда участь наша будет ужасной. Она была права. Однако мне всё равно следовало её увезти. Да-с, нас нашли бы — но не сразу, мы могли насладиться хоть коротким, хоть омрачённым тревогою счастьем! Господин Д. не поверил ей. Меня держали в соседней комнате, пока он убивал её — так медленно, так страшно! Она ужасно кричала! А я ничего не мог сделать, связанный. Когда всё было кончено, меня привели и показали её тело. Одежду, которая была на мне, вымазали в её крови. Господин Д. сказал, что отныне я стану его верным клевретом, иначе меня обвинят в убийстве Марьюшки, тому найдётся много свидетелей, улики против меня будут переданы в руки полиции. Если я покажу против него — а я всё равно не смогу этого сделать, потому что он меняет лица, как другие люди меняют перчатки, — меня тоже убьют, и даже хуже, медленнее. Я должен быть очень, очень послушен… И я поклялся, что буду!

— Почему же вы тогда здесь?

Спокойная деловитость Ивана Дмитриевича немного остудила нервическую горячность Пулькина.

Он перестал дёргаться и произнёс почти обыкновенным тоном:

— Я отомщу ему за смерть Марьи. Я штатский человек, я не умею стрелять. У меня не хватит ни сил, ни умения покончить с негодяем, но вы сможете. Мне даже не придётся долго ждать. Этот человек велел мне сегодня встретиться с ним, чтобы он мог дать мне поручение. Готовится большой разбой — нападение на почтовый поезд, и я буду должен исполнить предназначенную мне роль. Домбровский придёт сегодня один и без подручных. Он никому не доверяет до конца, у каждого свой участок, своя часть дела, про которую другие знать не должны. Меня он слишком презирает, чтобы бояться. Это ваш единственный шанс его схватить, иначе он так и будет уходить, скрываясь под разными личинами. Вы согласны мне помочь?

— Разумеется. Это мой первейший долг, — ответил Иван Дмитриевич несколько удивлённо.

— Но мы должны явиться на место только вдвоём, понимаете? Большая компания его тотчас насторожит.

— Значит, явимся вдвоём. Я велю своим людям оцепить место встречи.

Пулькин даже подскочил.

— Ах нет! Никак невозможно! Не хочу показаться вам грубым, однако некоторые из младших чинов могут… того-с… известить.

Иван Дмитриевич сильно покраснел и собрался было защитить честь городской полиции от инсинуаций господина Пулькина. Однако, подумав, не стал этого делать.

Во-первых, не ко времени, а во-вторых, господин Пулькин был прав. Кое-кто из младших, да и иных чинов того-с… мог-с.

— Ваша репутация и опыт-с… эффект неожиданности… — насвистывал между тем нетерпеливый Пулькин.

— Дайте я хоть записку оставлю, — проворчал Иван Дмитриевич.

— Ах, это да-с! Беспременно нужно! Пускай подъезжают-с что-нибудь через час, чтобы не спугнуть, чтобы наверняка-с! Ведь он душегуб, Ваше превосходительство, если вы его не схватите, он беспременно узнает, кто его выдал, и тогда мне конец!

Иван Дмитриевич написал записку и оставил её на столе, зная, что скоро прибудет Азаров, найдёт её и исполнит все указания в точности.

Пулькин тем временем блуждал глазами, притопывал ногами, мигал покрасневшим веком, махал своим шапокляком и вообще обнаруживал поведение человека, которому неймётся.

Иван Дмитриевич даже заподозрил, что несчастному любовнику и клеврету господина Д. не терпится облегчить не только душу, однако в уборную Пулькин так и не попросился, напротив, убедившись, что записка окончена, бросился стремглав к дверям, вспомнил, что оставил шапокляк на столе, метнулся за ним, уронил записку и ещё пачку документов, рассыпался в извинениях, водворил всё уроненное обратно на стол, заботливо прислонив записку на видное место к чернильнице, и наконец выскочил за двери.

— Скорее, скорее! — свистел он, как разогнавшийся паровоз. — Боюсь, уйдёт! Боюсь, уйдёт!

К удивлению Ивана Дмитриевича, Пулькин располагал собственным выездом — немолодым и некрасивым экипажем, недавно, однако, выкрашенным свежей краской удивительно неприятного болотного цвету. Большая гнедая лошадь, запряжённая в экипаж, и возница, широкий мужик с толстым носом, слегка выступающим между бородой и шапкой, посмотрели на пассажиров с одинаковой неприязненной миной.

— Не станем брать извозчика. У меня тут доверенный человек, — прошептал Пулькин. — Потому как у господина Д. везде глаза-с.

Иван Дмитриевич согласился, залез в возок, и экипаж тронулся с места.

Вскоре они очутились близ Сенной площади, недалеко от устья широкого проспекта. С одной стороны этого проспекта высилось громадное здание гостиницы, по другой, немножко наискосок, тянулся старый каменный забор, к которому с внутренней стороны примыкала заброшенного вида ветхая постройка.

— Вот тут-с, в этом месте мне было назначено, — уведомил Пулькин Ивана Дмитриевича, выгружаясь из экипажа и стаскивая Путилина за собой. — И ключ мне доверили-с. Ты езжай, Кондрат, езжай покудова! Вернёшься, как договорено.

Доверенный возница, не утруждаясь прощанием, тряхнул поводьями, и большая гнедая лошадь повлекла его к проспекту всё с тем же неприязненным выражением на морде.

Пулькин провёл Ивана Дмитриевича в какую-то прореху в заборе, снаружи невидимую. От неё к зданию, однако, тянулись деревянные мостки, должно быть, необходимые в грязное время года — то есть в любое время, кроме крепкой зимы. Это означало, что прореха играет роль официальных ворот и ветхой постройкой кто-то пользуется.

Пулькин завозился с большим амбарным замком. Видимо, раньше он не имел дел с этим свирепым устройством, поскольку вскоре начал дёргаться сильнее обычного и чертыхаться.

Иван Дмитриевич, с лёгкостью отпиравший любые замки, почему-то не стал помогать своему чичероне, а вместо этого глазел по сторонам, словно был не начальником сыскной полиции, а обыкновенным ротозеем, и даже не указал на то, что лязг от железного замка, стукающего о железную же дверь, идёт вразрез с выдвинутым господином Пулькиным требованием секретности. Также он почему-то не обратил внимания Пулькина на появившуюся неподалёку фигуру.

Некий субъект в старой шляпе и мешковатом пальто брёл, оскальзываясь, вдоль забора. Было ещё достаточно светло, чтобы разглядеть его внешность.

Иван Дмитриевич с его исключительной памятью на лица тотчас узнал мрачного молодого человека, бывшего каторжанина, которого видел в «расторации» у Ерша.

Незнакомец повернул голову в их сторону, помедлил немного и, засунув руки в карманы, двинулся в сторону улицы.

Дождавшись, чтобы он скрылся в прорехе, Путилин сбил снежную пыль с бакенбарды и посмотрел наверх, на гигантские ледяные наросты, которые трудно было назвать несерьёзным словом «сосульки». В некоторых местах под их тяжестью старая кровля заметно провисала, а кое-где они, напротив, служили опорой, соединившись с землей и превратившись в своего рода ребристые колонны.

Наступал вечер; солнце, исчерпав свою скудную зимнюю силу, истаивало в блёклых облаках, не окрасив их напоследок даже розовой тенью.

Старая железная дверь наконец поддалась отрывистым манипуляциям и раскрылась с протяжным стоном.

— Пожалуйте-с сюда! — произнёс Пулькин и пошёл вперед.

Иван Дмитриевич двинулся за ним, спокойно захлопнув дверь за собой, и на ходу зажёг потайной фонарь. Тьма стояла египетская. Только в Египте тьма, верно, сухая, а тут пахло сыростью и видны были под ногами замёрзшие ручейки нечистой воды, стекшей со стен.

Пулькин бежал куда-то, резво перебирая ногами, поворачивал то налево, то направо, отворял тонкие деревянные двери, спускался и взбегал по лесенкам, так что Ивану Дмитриевичу уже казалось, что они вправду в какой-то фараоновской пирамиде. Закончилось всё, впрочем, в обыкновенном помещении, похожем на бывшую конюшню, пустую, ничем не примечательную и даже с рядом окошек, пробитых под крышей.

Иван Дмитриевич поднял глаза вверх, к окошкам, а потом перевёл их на своего спутника, ожидая дальнейших объяснений. Тот обернулся, как-то сразу выпрямившись и развернув грудь, словно внутри его завели невидимую пружинку, положил правую руку в карман и молвил с любезной улыбкой:

— Вот и пришли. А вы не узнали меня, господин Путилин?

Теперь он уже не выглядел Чичиковым и не пришёптывал. Больной глаз тоже перестал подмигивать и слезиться, а смотрел ясно и твёрдо.

Иван Дмитриевич, впрочем, ничуть не удивился, а повёл себя так, словно именно этой перемены давно ожидал.

— Как же вас узнаешь, Домбровский, если вы то благолепный чиновник, то светский господин в каракуле и очках, то тать ночной? — ворчливо ответил он. — Прямо как в Овидиевы «Метаморфозы» с вами попадаешь. Я и сам мастак наряжаться, но вы в этом деле исключительны, вам бы в кафешантане выступать.

— Неужели догадались? — проговорил бывший Пулькин немного недоверчивым тоном, хотя уже было ясно, что маскарад не удался.

— Да вы перестарались! Пусть бакенбарды, тут без подозрений, но с шепелявостью уже перебор, и глаз этот… Особые приметы хороши в меру. Очень вышло театрально. Вот ещё, кстати: бакенбарды надо было сделать погуще, на манер моих. А то Луша вас разбитым стеклом оцарапала, когда отбивалась. Не до конца замазали порезы. Я на них сразу обратил внимание. А ещё вы в одних штиблетах ходите на все дела. Вот такой же следочек, как сейчас, оставили на месте убийства Тихомировой.

Иван Дмитриевич показал на отпечаток штиблета, оставленный на грязном полу.

Домбровский злобно стиснул зубы. Кажется, больше всего его задела не проницательность Путилина, а снисходительный упрёк в недостатке способности к перевоплощению, которой он так гордился.

— Не расстраивайтесь, — успокоил Иван Дмитриевич. — Зато в Казани у вас всё отлично получилось. Вы ведь провернули это дельце с ювелиром? Как вы охранника-то обработали?

Домбровский пожал плечами.

— Чего проще? Оделся официантом и прикатил в номер тележку с угощением — чай, мёд, баурсаки всякие. Сказал охраннику, что велели доставить к приезду его хозяина. Тот по-русски даже не понимал, пока думал, я его раз — и того-с! Даже не пикнул.

— Сообщник в гостинице был?

Домбровский улыбнулся.

— У меня везде свои люди. Сейф был надёжный, но я с такими раньше работал, быстро справился. Бриллианты сразу отдал товарищу, чтобы увёз сбывать в столицу. А рубин здесь было не продать. Я с ним решил в Европу прокатиться, чтобы не пускать под распил такую красоту. Хотелось, опять же, при себе его подержать, у сердца. Очень уж был хорош!

— Видно, правду говорят, что есть камни, которые ничего, кроме беды, не приносят, — заметил Иван Дмитриевич.

— Может, и так. Или я просто в кураже был от удачи, — признался Домбровский. — Вот и допустил ошибку. Маленькую ошибку, которая дорого мне стоила.

— Не удержались и продали купцу Коркину из города Рыльска Арские казармы? — спросил Иван Дмитриевич с ухмылкой. — Вам бы поостеречься с такой добычей в руках.

Домбровский тоже усмехнулся.

— Что делать? Уж очень глуп был купец Коркин! Не смог я устоять, когда подвернулся такой случай. Мне без риска скучно работать. Для меня то дело, где нет ни малейшего риску, — не дело, а дрянь! Случаем же и попался с задатком в руках.

— А поскольку оба вы были господа чистые, вас с Глазковым поместили в одну камеру. Камень-то при обыске не нашли?

— Нет, конечно. Однако нельзя было рисковать. Хорошо, что попался этот юноша — молодой, наивный, на всех обиженный, и с такой же простодушной невестой на воле.

— Небось, долю им пообещали за сохранение?

— Долю не долю, но им бы хватило.

— Неужто отдали бы?

— Не извольте сомневаться. Отдал бы. Я обещаний, данных товарищам, не нарушаю. Если только они мне и вправду товарищи.

Иван Дмитриевич переменил место так, чтобы свет, ещё не угасший в окошках, падал на лицо Домбровскому. Тот настороженно повернулся, готовясь прыгать и хватать. Путилин, однако, не думал никуда бежать, напротив, прислонился плечом к столбу, подпиравшему крышу.

— Я одного понять не могу. Зачем вы затеяли всю эту чепуху с вишнями, Марьей и прочим? Подошли бы к Тихомировой на улице да и забрали своё. Вы ведь мастер перевоплощений, чего опасались?

Домбровский усмехнулся.

— А как бы эта курва решила меня вам продать? Я к ней подойду за камнем, а меня за руку хвать! Взят in flagranti. Нет, сударь, не так я глуп.

«Самому-то в сыскное хватило ума прийти, хитрец ты наш неописуемый», — подумал Путилин, но вслух не произнёс, потому как подобные слова мигом превратили бы мирную беседу в кабацкую драку.

— Пусть так, но трюк с ягодами меня прямо-таки в тупик поставил. В платочек завернула или в бумажку какую да и передала той же Марье спокойно. Или кто-то будет доискиваться, что за свёрточек одна женщина другой передаёт, когда обе никому не сдались?

— Я намеревался выехать в Голландию, — произнёс Домбровский высокомерно. Видно было, что идея с консервами его собственная и исключительно ему дорога. — Камень приметный, похищен у иностранного ювелира, на таможнях описание имеется. А так… везу гостинец из плодородной России заграничным друзьям.

— Скисли бы вишни ваши в открытой-то банке! — злорадно объявил Иван Дмитриевич. — В разбоях вы понимаете, а в домашнем хозяйстве — нет, вот и держались бы своей епархии. Надо было вам нарядиться молдаванской княжной в ожерельях да браслетах — гостинцем заграничным друзьям. Махнули юбками, таможня и ослепла! И тут перемудрили! Вы бы ушли с рубином, Домбровский. Но вам ведь мало украсть или смошенничать, надо, чтобы сделано было как-нибудь эдак, с подвывертом. Будто вы не просто вор, а артист. Хотя какой вы артист? Разбойник вы и убийца, вот и все ваши художественные таланты.

Домбровский некоторое время смотрел на Ивана Дмитриевича уже без улыбки, опустив руку в карман. Потом рука пошла наружу.

«Эге!» — сказал себе Иван Дмитриевич и громко, не слишком натурально чихнул.

— Не придут, — сказал Домбровский с тихой, ядовитой улыбкой. — Вы держите руки на виду, господин Путилин, не то я прямо сейчас выстрелю. Что же касается ваших помощников, то вы ведь сами оставили записку, в которой велели брать судебного следователя и ехать к ювелиру Злотникову, на лавку которого готовится нападение. Агент Сычёв с товарищами караулит вашу квартиру, а то кухарку опять кто-то собирается украсть. Вот беда-то!

— Хитро, — признал Иван Дмитриевич. — Ловко подменили, с этой вашей шляпой. Фальшивые записки сами пишете?

— Есть у меня искусник.

— Верно. Искусник остался, а искусницы уже и нет. Зачем замучил несчастную? Ошиблась девка.

— А кто её знает, ошиблась или успела с кем-то стакнуться? Блядям верить не приучен.

Домбровский засмеялся и пошевелил револьвером в кармане.

— Гляжу, вам поговорить охота, господин Путилин?

— Вы такой клубок накрутили, хочу разобраться.

Иван Дмитриевич делал ставку на желание преступника выложить все подробности своего злодеяния. Хочется ему похвалиться, потешиться, вот он, дескать, каков — Наполеон преступного мира!

— Лушу зачем хотели похитить? Вы же знали, что камня у неё нет.

— Эту вашу кухарку? — Домбровский пожал плечами. — Если бы выгорело, обменял бы её на камень. Я ведь вас знаю, Путилин, вы бы не бросили женщину на растерзание льву.

— Ну, не льстите себе. Какой вы лев? Так, гиена. Или, может, шакал.

Даже в полумраке было видно, как заалели от злости фальшиво-пухлые щёки Домбровского.

— Сорвалось, тоже не беда, — процедил он. — Часть ваших агентов занята охраной вашего дома вместо того, чтобы помогать вам.

— Недурно, — признал Иван Дмитриевич и снова чихнул, на этот раз непритворно.

Сырость стояла такая, что рукой проведи — горсть воды соберёшь.

Губы Домбровского сжались в тонкую полоску.

— Камень при вас?

— Так точно, при мне.

— Дайте его мне!

— Вот ещё глупости! — сказал Путилин с недоумением, как будто не понимая, с какой стати этот человек с него требует. — Надо вам, так возьмите.

— Разумеется, возьму!

Иван Дмитриевич знал, что Домбровский сейчас выстрелит, однако отчего-то совсем не волновался. Знал, что его люди не придут на помощь и что свой револьвер он вытащить не успеет, но волнения не было. Много чего он пережил в своей жизни, однако судьба его хранила. Глядишь, и тут выведет.

Вдруг где-то не очень далеко хлопнула дверь, отворяясь и затворяясь. Или Домбровский водил Путилина по ветхой хоромине кругами, или, что вернее, дверей здесь было много более одной. Затем послышалось что-то неясное, как будто похожее на шаги человека.

Это не был уверенный топот полиции, однако, судя по отсутствию шума голосов, а главное — ругани, явились и не сообщники Домбровского. Преступник и полицейский оба инстинктивно замерли и, напрягая слух, пристально взглянули друг на друга.

Тишина. Вдруг по ногам, а затем по лицу Путилина повеяло холодным сквозняком, только уже ничего нигде не скрипело.

— Домбровский! — позвал кто-то из сумерек.

— Кто тут?

Давешний молодой человек вошёл и остановился посреди помещения. Сумерки сгустились, и его худая фигура в слишком широком пальто казалась какой-то призрачной, будто мертвец явился с того света и теперь стоял здесь, перед живыми, гладя на них своими запавшими глазами.

— А, Пётр, это ты! — сказал Домбровский со смущением и неудовольствием. — Зачем ты здесь? Впрочем, всё равно. Я не хотел свидетелей, но так уж тебе не повезло, что ты будешь это видеть. Значит, на роду тебе написано делать неправильные вещи в неправильное время.

— Мне нужно объясниться с вами, — произнёс Пётр, словно ничего этого не слышал.

— Что тебе надо?

— А вот сейчас, сейчас… подождите, я вам кое-что принёс, — ответил Пётр совершенно просто и с невозмутимым спокойствием подошёл к Домбровскому, на ходу вынимая что-то из-за пазухи.

Тот немного попятился.

— Стой! Стой — или выстрелю!

Пётр продолжал идти. Домбровский спустил курок, но, видно, не попал, потому что Пётр распахнул пальто. Остатки света заблестели на топоре, взметнувшемся в воздух.

— Это за Алечку! Это за Марью! — выдохнул он, нанеся Домбровскому два сильных удара в голову.

Домбровский рухнул на пол. Из глубоких ран, раздробивших череп, хлынула кровь.

Пётр Глазков швырнул топор рядом с мёртвым телом. Оттянул полу пальто и показал Путилину зияющие в ней дыры, странно улыбаясь.

— Видите, меня и пуля не берёт! Проклят я, как Агасфер, вечно буду по свету шататься!

— Жаль, что насмерть! — вырвалось у Ивана Дмитриевича. — Не его жаль, а вас — опять по этапу, жизнь свою губить!

— На что мне теперь жизнь без Алевтины? — равнодушно ответил Глазков. — Убивцев нынче смертью редко казнят. Отправили бы его на каторгу, а он там, как щука в воде: поплавал, поплавал, хвостом плеснул и ушёл! Сами слышали, у него везде свои люди. Пущай гниёт, собака! А моя душенька давно уже пропащая.

— Оставьте, Глазков! Вы ещё молодой человек. Присяжные будут с вами мягки: вы мстили за свою возлюбленную, казнили матёрого душегуба, спали жизнь начальнику сыскной…

— Алечку свою не спас, — так же монотонно сказал Глазков. — Она ведь мне ещё тогда говорила: не бери денег у отца, Господь ему судья, мы здоровые, сами заработаем, сколько надо. А я не послушал. Привык к деньгам-то. Это уж потом, после её смерти, сообразил, что деньги мне были, как привязь для дворового кобеля — тоже кандалы, чтобы на свободу не ушёл. Уже и на поселение попал, а всё равно ничего не понял. Заставил Альку связаться с этим чёртом, камень для него сберечь.

— Это Домбровский устроил вам свидетельство о смерти?

— Он… Не хотел я, чтобы папаша знал, что я живой. Он тоже дьявол, покою бы нам не дал. Домбровский справил нам пашпорта, денег на обзаведение обещал… Он бы сделал. Только не отпустил бы нас. Век бы ему служили, как бесы сатане. Ох, пропащая моя душонка! Как мне жить-то теперь? Куда мне теперь жить?!

Иван Дмитриевич не стал давать ему никаких советов, это было не к месту и не ко времени. Бог даст, оправится, не погибнет.

10
Удивительная капуста

Так анналы полиции пополнились ещё одним удивительным приключением гения российского сыска Ивана Дмитриевича Путилина.

Господин Рагузин из своих средств устроил скромные, но достойные похороны Алевтине Тихомировой, на которых присутствовало неожиданно много народу: приказчики из фруктового, Дашунька из колониального, старший дворник Абдулла Муртазин с женой и помощником Сидором, Иван Дмитриевич с супругой, судебный следователь Анатолий Фёдорович Жеребки, Луша с извозчиком Василием Семёновым. Был и Пётр Глазков, которого отпустили из арестантской на время похорон по ходатайству следователя.

Даже промышленник Алафузов, уже осведомлённый о подробностях громкого дела, прислал букет белых лилий жертве рокового камня, хоть она и пособничала грабителю.

Когда выходили с кладбища, увидели у ворот ражего детину: волосы в скобку, борода лопатой, а глаза маленькие, серенькие, как две шляпки от гвоздей.

Детина приблизился к Глазкову с самым свирепым выражением лица. Надзиратели, сопровождавшие Глазкова, взялись за рукояти шашек, однако Иван Дмитриевич сделал им знак не мешать. Пётр Глазков смотрел на подошедшего брата без всякого выражения. Должно быть, если бы перед ним возник разъярённый медведь, он так же молча стоял бы, не шевелясь и даже радуясь ожидающей его участи.

— На, — сказал тот, неловко ткнув в руку Петра узел. — Тут деньги, вещи тёплые. Жена еды положила. Батя не знает.

Пётр вздохнул и взял узел. Иван Дмитриевич снова показал надзирателям, чтобы не вмешивались. Братья мгновение поглядели друг другу в лицо и разошлись.

Когда Пётр Глазков садился в чёрную тюремную карету, что-то затеплилось в его взоре — первая искра возрождающейся жизни.

Можно бы написать, что Глазков-отец раскаялся в своей жестокости, прижал младшего сына к сердцу, простил ему все грехи, подлинные и мнимые, и покаялся в своих, вполне настоящих, после чего отдал Богу душу, но автор слишком уважает своих читателей, чтобы так откровенно им лгать. Старый изувер ещё долго мучил семейство и правил ими железной рукой, нераскаянный, самовластный и уверенный в своей непогрешимости.

Рагузин, в свою очередь, хотя и не оставил Петра и продолжал его поддерживать, вовсе не прервал торговых сношений с остальными Глазковыми и по-прежнему закупал у них всякую вишнёвую продукцию.

Скажу больше: Иван Дмитриевич тоже продолжил покупать маринованные вишни из Верхних Бакалдов и ел их с неизменным удовольствием. Он не отказался от предложенного ему промышленником Алафузовым вознаграждения за найденный рубин, а преспокойно потратил его на новую шубу для Татьяны Константиновны и шаль с замечательными алыми розанами для Луши.

Что же касается Вяземки и Сенной, там кипела всё та же тёмная жизнь, полная греха и преступлений, жизнь голодных, нищих, отчаявшихся, закипающих тихим, пока ещё невидимым гневом.

Пусть судят их всех праведники, светлостью лица превосходящие песни сирина, автор же предпочтёт промолчать.

До Рождества осталось всего ничего, дети в своих комнатках гадали, что за подарки их ждут, и молились святому Николаю, чтобы подарки были те самые, желанные, мягко растекался лунный свет по заснеженным крышам, свежим золотом сиял купол Исаакия, уютно желтели окна домов.

Иван Дмитриевич мирно ужинал у себя дома.

— Вот так всё и закончилось, — заключил он. — Нашли и взяли под стражу всех соучастников Домбровского. Нашли даже лошадь, запряжённую в возок похитителей Луши, — Василий Семёнов её опознал.

— И лошадь! — всплеснула руками Татьяна Константиновна.

— С нею ничего дурного не случится, — успокоил жену Иван Дмитриевич.

Большая гнедая лошадь обратится в доход государства и, верно, останется в конюшнях сыскной. Будет возить агентов по следственным надобностям с той же неприязненной физиономией, с какой возила преступников по тёмным делам. Такая её лошадиная судьба.

— Вот квашеной капустки возьми, свежайшая, с клюквой! — спохватилась жена. — Да потерпи, совсем чуток осталось, скоро, скоро будем праздновать! Мы уже и гуся купили — отменно жирный! Рыбки взяли — белуги, осетрины, судачка, стерлядку…

— А поросёнка? — спросил Иван Дмитриевич с тихим предвкушением.

— И поросёнка, — улыбнулась Татьяна Константиновна.

— А где Луша?

— Попросила свободный вечер.

Татьяна Константиновна вздохнула. Иван Дмитриевич тоже вздохнул, покоряясь неизбежному закону природы, по которому мало-мальски смышлёная и умелая прислуга неизбежно должна покинуть хозяев, не пробыв у них и трёх лет, низринув их в Мальстрём газетных объявлений и мучительных переговоров. Набрал на вилку капусты, положил её в рот, принялся жевать и вдруг остановился. На лице его выразилось удивление — не слишком сильное, ибо что может сильно удивить господина Путилина после столь долгой, богатой на события сыскной карьеры? — однако заметное.

Вот и Татьяна Константиновна замерла, и губы её шевельнулись, как бы выговаривая: «Опять?!»

И немудрено, что Иван Дмитриевич удивился. Ведь капуста была с клюквою, вот он и рассчитывал раскусить клюковку. А наткнулся вовсе не на клюковку!

Это

была брусничка.

Примечания

К главе 1 «Удивительный вареник».

1. В действительной своей биографии Иван Дмитриевич Путилин имел гораздо более авантюрный характер и был сильнее подвержен страстям, нежели в этом сочинении.
В частности, несколько раньше описываемых в «Варенике» событий (1873 год) семейная жизнь настоящего Путилина дала трещину. Иван Дмитриевич был женат дважды. Первый раз он вступил в брак в 1859 году с купеческой внучкой Татьяной Константиновной Воробьёвой. В браке родилось трое детей: дочь Евгения (10 апреля 1860 г.), сыновья Константин (18 октября 1861 г.) и Иван (28 февраля 1867г.). В 1871 году определением Санкт-Петербургской Духовной Консистории, утвержденным Святейшим Правительствующим Синодом, брак его был расторгнут по причине нарушения Путилиным супружеской верности, после чего Иван Дмитриевич вступил в новый брак с дочерью статского советника Ольгой Семеновной Ивановой.
Нужно прибавить, что со всеми своими детьми Иван Дмитриевич и после развода сохранил хорошие отношения.
Однако же начальник сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин из «Удивительного вареника» является верным супругом и вовсе не помышляет расторгать свой явно удачный брак и прельщаться посторонними дочерями статских советников.

2. Рождественский/Филиппов пост соблюдается с 15 ноября по 24 декабря по старому стилю. Согласно церковному уставу, во все дни поста исключаются мясные, молочные продукты и яйца. При этом следует заметить, что строгие ограничения в пище предписаны только монахам, миряне же могут держать пост по своему усмотрению, сообразуясь со своими обстоятельствами и здоровьем. По словам святителя Иоанна Златоуста, «ошибается тот, кто считает, что пост лишь в воздержании от пищи. Истинный пост есть удаление от зла, обуздание языка, отложение гнева, укрощение похотей, прекращение клеветы, лжи и клятвопреступления». Смирение души важнее смирения тела, о чём неустанно помнит наш Иван Дмитриевич.

3. «Фруктовый магазин и виноторговля» на Артиллерийской, в первом этаже доходного дома Тупиковых, действительно существовал, однако личность его владельца Рагузина, так же как и сама история с камнем, является полностью вымышленными.

К главе 2 «Кошачий глаз».

1. Считается, что если рубин опустить в стакан с молоком и поглядеть на свет, то молоко будет казаться розовым из-за преломления света в рубине.
Рубин «голубиная кровь» — рубин насыщенного красного цвета с пурпурным отливом. Цвет камню придает примесь хрома, именно она отвечает за флюоресценцию рубина. При искусственном освещении рубины «голубиная кровь» начинают светиться вспышками ярко-красного цвета, напоминая мерцание раскалённого уголька. Это свойство сильнее всего проявляется у бирманских рубинов отличного качества.

2. Иван Иванович Алафузов (1837-1891) — основатель льнокомбината и кожевенного завода, владелец ткацкой и льнопрядильной фабрик в Казани. Иван Иванович был женат на Людмиле, старшей дочери известного «чайного миллионера» Сергея Евсеевича Александрова. В 1868 году горячо любимая жена Алафузова умерла при родах, оставив мужа бездетным вдовцом.
Однако если персидские ювелиры и привозили Алафузовым редкие рубины, то их никто не крал.

3. Домбровский — вымышленный персонаж, «король воров и убийц», появляется в рассказах Романа Доброго «Гений зла» и «Тайны Охтенского кладбища».

4. Вяземская лавра — квартал у Сенной площади, образовавшийся из тринадцати доходных домов, выстроенных князьями Вяземскими, настоящее маленькое государство бедняков и преступников. Здесь торговали краденым, здесь располагалась артель факельщиков, обеспечивающая сопровождение траурных процессий, артель нищих, артель тряпичников.
В домах Вяземки ютилась петербургская беднота; арендаторы квартир сдавали «углы», то есть места на нарах за недорогую плату: за месяц 1 рубль 20 копеек, за ночёвку 5 копеек. В 1870-х годах в четырех домах Вяземской лавры насчитывалось 2505 жильцов. Основной доход владельцы ночлежек получали от перепродажи водки в ночное время, скупки краденого, ростовщичества. Вяземка славилась пьянством, притонами для азартных игра и публичными домами.
Случайно попавшего сюда человека часто грабили и избивали.
«Случалось, что некоторые приносили жалобы местным властям, но они прямо отвечали: "Ведь ты знал, что это Вяземский дом. Знал, куда шёл, так не чёрт тебя и нёс? Вперёд наука, не будешь другой раз тут шляться!"» — писал Н. Свешников, исследователь «петербургского дна», в очерке «Петербургские Вяземские трущобы и их обитатели».

К главе 3 «Длинные руки правосудия».

1. Банда чёрно-красных чертей — летом 1858 года молодого Путилина ограбила и едва не убила банда разбойников, наряженных чертями (И.Д. Путилин. «Черти» Парголовского шоссе). Позже Путилин изловил банду на живца. Живцом выступал он сам и его помощник городовой Курленко, которого нарядили деревенской бабой.
В «Варенике» обстоятельства поимки несколько изменены, так же как и фамилия помощника.

Рубщики льда работали зимой на Неве, выпиливая блоки льда, которые использовались для хранения продуктов в погребах. Лёд пересыпали соломой и землёй, и в таком виде он не таял даже летом.

«Кабан» — обтёсанный ледяной блок. Поскольку лёд брали на реке, в него часто вмерзали рыбы и водоросли, стоимость готового «кабана» зависела от чистоты льда.

Вода в городские водокачки также поступала из рек и каналов. В описываемое время её не обеззараживали, вследствие чего дизентерия и тиф были обыкновенным явлением, так же как и периодами вспыхивающие эпидемии холеры.

К главе 4 «Необыкновенное убийство».

1. Анатолий Фёдорович Жеребки — Анатолий Фёдорович Кони, знаменитый русский юрист, судья, государственный и общественный деятель, литератор, никогда не был судебным следователем, однако руководил расследованием многих уголовных дел (о крушении императорского поезда, о гибели летом 1894 года парохода «Владимир») и работал с реальным Иваном Дмитриевичем Путилиным.

К главе 6 «Обыкновенное убийство».

1. «Кот» — сутенёр.

К главе 7 «Капитошка Кудрявый».

1. Некоторые подробности жизни и быта обитателей Сенной площади взяты из романа Всеволода Владимировича Крестовского «Петербургские трущобы. Книга о сытых и голодных».
В предисловии автор приносит «благодарность лицам, которые своим содействием помогли мне ознакомиться с теми многоразличными отраслями нашей жизни, что вошли в программу предлагаемого романа, — лицам, в следственной камере которых я знакомился с характером и личностями преступников, с фактами преступлений, подлежавших юридическому разрешению, и которые дали мне возможность спуститься в темный мир трущоб, чтобы самому, лицом к лицу, узнавать эту жизнь и нравы», не называя, однако, этих лиц по именам.
Между тем, среди них был начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга Иван Дмитриевич Путилин, который, где самолично, где прибегнув к посредничеству своих агентов и полицейских чинов, ознакомил господина Крестовского с петербургскими трущобами.
Если вам покажется, что в романе господина Крестовского жизнь петербургских низов окрашена чрезмерной чернотой, то смеем вас заверить, что писатель скорее преуменьшил отчаянность их обстоятельств из уважения к чувствам читателей, нежели их преувеличил.

2. Сёрбать — шумно прихлёбывая, пить что-либо или есть жидкую пищу.

К главе 8 «Похититель»

1. Углан — не женатый, разухабистый юноша, задиристый любитель приударить за хорошенькими барышнями.

К главе 9 «Карамболь, или На всякого мудреца довольно простоты

1. Фелица — Екатерина II, в зрелые годы отличающаяся исключительной корпулентностью.
«Ода к премудрой Киргиз-кайсацкой царевне Фелице, писанная Татарским Мурзою, издавна поселившимся в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге. Переведена с арабского языка» — стихотворение, сделавшее имя Гавриила Романовича Державина знаменитым.
Своё название ода получила от имени героини «Сказки о царевиче Хлоре», автором которой была сама Екатерина II.
Этим именем, которое в переводе с латинского значит «счастье», она названа и в оде Державина, прославляющей императрицу и сатирически характеризующей её окружение.

2. In flagranti – «в разгаре преступления», т.е. на месте преступления, в момент совершения преступления.

3. Смертную казнь в Российской империи второй половины XIX века применяли редко. Подавляющее большинство осужденных за тяжкие преступления: убийства, вооруженный грабеж в особо крупном размере, нанесение тяжких телесных повреждений, изнасилование — приговаривались к каторжным работам.