Chapter Text
Чаи кажется, что он будто под водой: она глушит звуки, и от глубины у него закладывает уши. Картинки сменяются как в калейдоскопе. Знакомые стены бара, странно изломанные тела на полу, не живые, манекенами. И звуки — то растянутые до неузнаваемости, то мчащиеся вскачь, то рассыпающиеся мелкой дробью, то гулкие как барабан. Наушники на шее скрежещут, а телефон в руке тараторит что-то скороговоркой — как он его достал, Чаи не помнит. Но секунды на мерцающем экране исправно отмеряют время звонка. Он не один, и значит, всё обязательно, вот-вот, наверняка, когда-нибудь, будет в порядке.
Кадры меняются, только один застревает: к нему склоняется перекошенное от ужаса лицо Порше. Таких диких глаз Чаи никогда у него не видел — кажется, брату нужно больше отдыхать, и Чаи решает, что обязательно ему об этом скажет. Как только получится разжать зубы. В следующую секунду, будто по щелчку, Порше подхватывает его на руки, прижимает лицом к плечу и куда-то несёт. Их окружают люди, бесконечная толпа в чёрных костюмах. Чаи видит только их спины. Высокие, широкоплечие, они обступили их так плотно, что Чаи нечем дышать. Ещё щелчок, — и он уже сидит в машине, утопая в мягком сидении, и летит куда-то вперёд, а по бокам… Чаи не успевает разобрать, потому что теперь он в лифте, и Порше всё так же рядом, как вцепился крепкой хваткой, так и держит, прижав за плечо к себе, словно боится отпустить.
В коридоре странно: половина ламп не горит, под ногами хрустят осколки стекла, а ещё тут непривычно пахнет, резко и химически. Запах раздражает, он настойчиво лезет в ноздри. Чаи морщится. Он с трудом переставляет ноги, и стены качаются в такт шагам. Огонёк сигнализации в конце бесконечного коридора тревожно мигает, и Чаи кажется, что когда он мигнёт в последний раз, что-то произойдёт. Он поворачивает голову к Порше предупредить, тот смотрит на него в ответ. Его губы шевелятся, но Чаи по-прежнему на глубине, поэтому слышит только неясный гул: время изогнулось петлёй, растянулось в бесконечность, поэтому вместо слов изо рта Порше вырывается протяжный стон.
Пол качается сильнее, и идти становится сложней. Коридор петляет, изгибается и выплевывает их в смутно знакомую комнату. Вокруг Чаи снова мелькают лица, стены крутятся, меняют цвет. Потом нависшие над ним тонны воды не выдерживают и обрушиваются прямо на голову. Ему нечем дышать, по лицу текут неожиданно тёплые струи, они застывают ледяными каплями на обнажённой коже.
Он ещё помнит, как падает в пуховые облака, его накрывает чем-то тяжёлым. Он чувствует, как его ворочают, слышит голоса над головой. Пытается сосредоточиться, но тело не слушается, оно неповоротливое, будто деревянное. А потом приходит милосердная темнота.
***
Когда Чаи проснулся, уже совсем стемнело. Он резко распахнул глаза: перепугался, что снова оказался в незнакомом месте. Сердце суматошно забилось, и он прижал кулак к груди в тщетной попытке его успокоить. Сделал глубокий вдох и осторожно осмотрелся: выкрашенные в светлые тона стены, прозрачный тюль и плотные шторы, приятно пахнущая подушка под щекой. Накатило узнаванием — он снова в той комнате, что ему выделили в Резиденции. Ночник у кровати оказался зажжён, но занавески остались незадёрнутыми: за панорамным окном, где-то внизу, горели уличные огни и сверкали высотки, переливаясь неоновыми огнями реклам на фоне чёрного неба.
Постепенно вернулись чувства — он лежал на просторной кровати, подтянув ноги к груди и натянув одеяло повыше. Рядом завозились, на плечо легла рука, и усталый голос Танкхуна произнёс:
— Спи, ребёнок. Всё в порядке, я с тобой. А завтра… Завтра будет новый день.
Ласковая ладонь пригладила ему волосы, и Чаи закрыл глаза.
Второй раз он проснулся, когда небо уже посерело, хотя до рассвета оставалось ещё порядочно. Он аккуратно сел, неловко подтянув к груди одеяло, и растерянно заозирался — он и не представлял, что можно так сильно испугаться. События вчерашнего дня казались страшным сном, но он почему-то никак не мог проснуться.
Чаи посмотрел на непривычно тихого Танкхуна: тот сидел, вплотную придвинув кресло к постели. Его всегда было много, теперь же он замер, ссутулился и словно ужался до привычных размеров человеческого тела. Кхун смотрел перед собой остановившимся взглядом, словно видел то, что простым смертным, таким как Чаи, было неподвластно. Странно, но костюм на нём был тот же, что и вчера, когда Чаи наконец оказался дома. Пиджак выглядел немного помятым: по рукавам разбежались складки, а пóлы, кажется, были измазаны в пыли. Да и сам Танкхун потерял привычный лоск.
И именно это напугало Чаи больше всего.
У него были миллионы вопросов. Почему с ним Танкхун? Где Порше и почему он до сих пор не пришёл? Да и в конце концов, что тут происходит? Что вообще кругóм происходит?! Но нарушать тишину ему не хотелось: казалось, что тем самым он уничтожит шаткое равновесие, в котором застыл окружающий мир. Чаи смутно помнил встревоженное лицо Порше. Тот что-то говорил — торопливо, сбивчиво, стиснув в объятиях так, что едва получалось дышать. Чаи позволял крутить себя из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Сейчас он понимал, что Порше хотел убедиться, что он не пострадал, а тогда просто покорно поднимал руки, кивал, а в ушах был один только белый шум.
Кажется, их с братом жизнь снова изменилась, хотел он того или нет. Он не мог сейчас думать о том, как произошедшее повлияет — уже влияет — на их будущее и куда его приведут перемены, но решил, что больше не может позволить себе оставаться в неведении. Если бы он знал, если бы только он… Может, тогда нападения в баре удалось бы избежать. Об этом он тоже обязательно подумает, но потом, когда от пережитого ужаса перестанет сжимать горло. Пришла пора избавляться от детского пушка и отращивать когти.
Чаи смотрел на осунувшегося Кхуна, на то, как крепко тот стискивает в пальцах телефон. Видимо, почувствовав на себе внимание, Кхун быстро моргнул, возвращаясь в реальность, выпрямился в кресле и криво улыбнулся. Сейчас, в странной тишине спальни, здесь, в сердце Резиденции, Чаи начал понимать: не только ему вчера пришлось несладко. Никого в этом доме беда не обошла стороной. И глядя на то, с каким трудом Танкхун держит лицо, Чаи решился:
— Кун Танкхун, вы просидели всю ночь? Я уже всё в порядке.
Кхун поднялся, присел на край кровати. Потрогал лоб, словно Чаи только что очнулся от жара.
— Мы волновались, — сказал Кхун, и Чаи едва не задохнулся от такого непривычного «мы».
— А Порше…
— Он… — Кхун замолчал, а у Чаи сердце подскочило к горлу. Кхун всплеснул руками. — Ну что ты перепугался? Всё с ним в порядке. Он недавно заглядывал тебя проведать.
Чаи посмотрел на стенные часы и нахмурился.
— Кун Танкхун, может, вы всё-таки приляжете?
Кхун фыркнул, всем видом показывая, что отдых ему совершенно не нужен, но Чаи видел, каким серым от усталости тот выглядит.
— И долго ты будешь мне выкать? Я вырастил обоих братьев, и уж поверь, это была та ещё задачка. Так что дай мне наконец порадоваться: в семье появился нормальный ребенок. Уверен, мы с тобой поладим.
Чаи не знал, что на это ответить, и Кхун при виде его растерянности довольно улыбнулся:
— Вот и славно. А теперь давай спать.
Он скинул туфли, зацепив носком за пятку, бросил на пол пиджак и бесцеремонно пихнул Чаи в бок, мол, двигайся.
— Кун Тан…
Тот недовольно цыкнул.
— Ребёнок, так не пойдёт!
— Кун Ну? — спросил Чаи на пробу.
— Отлично!
Чаи не стал возражать и говорить, что его в общем-то не спросили. Спорить с Танкхуном было в принципе бесполезно. Да и неловко спорить с тем, кто всю ночь просидел у твоей постели. Кхун расплылся в довольной улыбке. Пусть она не добралась до глаз, да к тому же слишком быстро погасла, Чаи был рад и ей. А завтра — завтра и правда будет новый день. Что ж, пусть он наступит, а они решат, что с ним делать.
Танкхун накинул на них обоих одеяло, и Чаи кивнул про себя, успокоенный: до рассвета ещё далеко, пусть Танкхун пока отдохнет.