Chapter Text
Эймонд помнил начало своего порочного падения так четко, будто это произошло только что, четче, чем даже встречу с Вхагар или потерю глаза — сгоревшей ненавистью он проклинал предательство со стороны его памяти. К чему ему было помнить это в деталях? Зачем?
Чужое горячее дыхание на губах, руки, которые мягко и нетвердо коснулись его плеч, пьяный шепот, полный бессвязных слов и томных вздохов, терпкий запах — дракон, пот и алкоголь — и предательское возбуждение, разлившееся острым болезненным чувством внизу живота.
Эймонд не знал, почему Эйгон пришел в его покои той ночью. Может, брат выпил так много, что потерял разум в чаше с вином и перепутал двери. Может, он поступил так специально. Это уже не имело значения.
Эймонд должен был оттолкнуть Эйгона, скинуть с себя приятную тяжесть, повалить на пол и обдать ледяным равнодушием пополам с кишащим в его мыслях презрением. Эймонд должен был отказаться. Не захотеть. Не возжелать.
Не, не, не.
Губы Эйгона накрыли его — пульс бился в горле — ладони смяли тонкую ткань ночной рубашки в попытках добраться до острых ключиц и обнаженной кожи. Отказ замер на губах. Дыхание сбилось. По телу прокатилась огненно-кипящая волна.
А потом Эйгон пьяно выдохнул его имя, и Эймонд окончательно провалился в бездну — похоть обожгла пламенем, лизнула изнутри, выжигая остатки жалкого самообладания, — Эймонд грубо поцеловал его, залез руками под одежду, растворился и потерялся, растекся жидким огнем по жесткой перине и разбился на сотню осколков.
Назад уже не собрался.
На следующий день Эйгон вел себя, как обычно, словно он не помнил, что произошло ночью. Эймонд, напротив, смывал водой все невидимые и видимые отпечатки на коже, которые Эйгон поставил ему, будто окунув перед этим свои пальцы и губы в краску — метки жгли назойливым зудом и не позволяли притвориться, что ничего не было. Забыть.
Разве такое можно было забыть?
Эймонд не должен был спать с братом.
У Эйгона была жена. У Эйгона были дети. У них обоих были обязательства, но самое главное скрывалось не в этом.
Эйгон его раздражал, Эйгон его бесил до темнеющего от гнева глаза, Эйгона Эймонд почти ненавидел, и то, что случилось сгустившейся темнотой ночью, не укладывалось в голове. Издевательские воспоминания накрывали разум мутно-молочной пеленой, и Эймонд тонул в них, проклиная свою постыдную слабость.
Эйгон, пошатываясь, пришел к нему следующей ночью с пьяной поволокой в глазах — он умудрился не разбудить всех в замке и даже связно разговаривал. Эйгон растянул губы в улыбке, руками коснулся его каменной груди, и Эймонд опять почему-то застыл, совсем как в моменты, когда Эйгон зло над ним смеялся или выдумывал очередной жестокий розыгрыш.
Притягательный жар чужого тела туманил разум.
— Хорошо было, да? — шепотом спросил брат.
Эймонд тогда отмер, собрался его оттолкнул — никакое порочное удовольствие не стоило мешанины чувств в груди — но Эйгон, словно предчувствуя отказ, стащил с него штаны и приник губами к члену.
Эймонд тогда позволил — чудовище внутри него удовлетворенно мурлыкало, наблюдая за старшим братом, оказавшимся перед ним на коленях. Позволил потом.
С сексом было легче — вся копившаяся на Эйгона злость срывалась в пороке. Брат, растекаясь лужей от удовольствия, принимал все: укусы и случайно поставленные синяки, оттянутые волосы, себя во власти другого человека.
Это приносило мрачное удовлетворение.
В такие моменты было все равно на Хелейну, детей Эйгона, обязательства, даже на матушку, которая бы разочаровалась в Эймонде — Семеро не одобряли мужеложство — на всех людей королевства, которые могли узнать их грязный секрет.
Иногда в груди ворочалось что-то унизительное, вспыхивало ложным спокойствием во взгляде, кралось к сердцу, и тогда Эймонд старался ни о чем не думать — тренировался до боли в мышцах или летал на Вхагар, пока не начинали гудеть от напряжения бедра.
Но отказываться от низменного удовольствия не думал — настолько привык, что уже мысленно включал в свой распорядок дня, даже зная, как часто и надолго Эйгон пропадал в Блошином конце.
Настолько привык, что это в себе возненавидел — что Эйгон стал его главной плохой привычкой.
В день слушания об истинном наследнике Дрифтмарка мать привычно отчитывала Эйгона за завтраком.
— Где ты был всю ночь? — она взмахивала руками так живо, что рядом стоящий кубок опасно покачивался, грозясь разлить свое содержимое по скатерти грязным пятном. — Ты хоть знаешь, какой сегодня день?
Эйгон не отвечал, смотрел на мать со скукой и даже надул губы — Эймонд видел, что он был настолько расслаблен и спокоен, что матушкины обвинения отскакивали от его невидимой стены пустыми звуками.
Эймонд знал, где был его брат — точнее, с кем он был. Но об этом они не говорили, этот секрет они скрывали — липкой грязью он остался на их телах, отказываясь вымываться.
Привычно пронзил отголосок стыда — слабый, но достаточный, чтобы Эймонд уткнулся взглядом в стол.
— Какое дело им будет до меня? — спросил Эйгон. — Или я лично выберу, кто унаследует это сборище песка и кораблей?
— Им не будет все равно до твоего поведения, — жестко отбила его скучающий тон мать. — Долг обязывает нас…
Эймонд перестал вслушиваться в ее слова — заучил сплетение их ссор наизусть. Сейчас Эйгон ответит, матушка разозлится еще больше, и их спектакль пойдет по второму кругу — и как только за все эти годы им не надоело говорить одно и то же?
В тронном зале Эймонд слушал сира Веймонда в пол уха. Об его аргументах он догадался еще утром, и о том, кто победит в этом словесном поединке тоже — если, конечно, не произойдет что-то из ряда вон выходящее.
Эймонд смотрел на спину стоящего перед ним брата. Эйгон перекатывался с носков на пятки, сцепил руки в замок и тяжко вздыхал — мечтал, наверное, оказаться в Блошином конце с обжигающим горло пойлом, а не томиться здесь от скуки.
Эймонд пристально рассматривал очертания его спины: обтянутые зеленой тканью лопатки, шею, скрытую завесой светлых волос. В голову лезли странные мысли и не менее странные желания — неправильные — хотелось коснуться рукой спины, провести пальцами по позвонкам, почувствовать, как Эйгон дрожит и тянется к нему, как сам Эймонд проваливается в тягучую, бездонную тьму…
Нельзя было думать об этом здесь. Нельзя было думать об этом вообще.
Эймонд невероятным усилием воли отвернулся — как раз в тот момент, когда объявили о прибытии короля Визериса.
На семейном ужине Эйгон поменялся с Хелейной местами — она села около Джейса, а брат приземлился около Эймонда. Сестра рассматривала камушек в своих руках, крутила его и что-то бормотала себе под нос, не притрагиваясь к еде, а Эйгон прятал извечную усмешку в полном вина кубке.
Эймонд молчал.
Ужин его раздражал с первых секунд — заунывная речь Визериса о его любви к ним, о важности семьи и о тех связях, которые не то чтобы разрушились, но даже не возникли, свела челюсть лживой сладостью. Стоило произнести эти слова намного раньше — может, тогда у Эймонда не отобрали бы глаз. Или не издевались бы над ним в детстве.
Столько «если».
Слабый и жалкий Визерис Эймонда раздражал, мать, которая обменивалась любезностями со старшей сестрой, тоже. Что это за тост такой? «Из вас получится прекрасная королева»? Так не мама ли твердила все эти годы, что королем будет Эйгон?
Эймонд медленно закипал, полнился агонией гнева — даже самое незначительное действие могло затмить его самообладание. Эймонд представлял, как ударит кулаком по столу и рявкнет что-то злобное, высвободив наружу все чернильные эмоции, как испортит полный лживой любезности ужин.
От предвкушения подрагивали пальцы.
Эймонд вздрогнул, почувствовав прикосновение к своему колену — мимолетное, как крылья бабочки. Украдкой посмотрел под стол. Рука Эйгона коснулась его острого колена и настойчиво поползла вверх. Сам Эйгон в лице не изменился, пил вино и улыбался своей полуулыбкой. На Эймонда не смотрел.
Ладонь замерла на внутренней стороне бедра — Эймонд судорожно вздохнул. Нужно было ее скинуть, отодвинуться или сделать что-то, чтобы прекратить это непотребство…
Эймонд замер.
Пальцы Эйгона коснулись того, чего на семейном ужине они касаться не должны — и даже сквозь плотную ткань штанов это чувствовалось ярко и головокружительно.
В висках стучало, руки дрожали, ноги стали ватными.
— Я произнесу тост за Бейлу и Рейну, — подняла чашу Хелейна, и ее голос раздался для Эймонда словно сквозь толщу воды. — Скоро они выйдут замуж. Это не так плохо...
Эйгон тихо усмехнулся, продолжал двигать ладонью, и Эймонд впился пальцами в края стола. Может, он вырвет кусок дерева, оставив уродливое напоминание о своем бесстыдстве — Эймонда бросало то в клокочущий жар, то в стылый холод.
— ...В основном он просто игнорирует тебя, даже когда он пьян.
«Тогда он со мной», — подумал бы Эймонд, если бы мог, но зародыши мыслей и омертвелые куски сомнений сплелись с терпким возбуждением, погрузили получившееся плетение в кипящее масло, добавив унизительное чувство стыда, которое посещало время от времени Эймонда после встреч с братом.
Во рту разлился кислый привкус, кончик языка подергивал, и Эймонду пришлось сжать челюсти, когда Эйгон надавил рукой сильно и плашмя — его прошило оргазмом.
Эймонд пропал в спасительной темноте и не знал, сколько времени прошло. В груди не осталось и следа прежнего гнева, молочная пелена спала, раздражение смылось вином.
Эймонд перевел взгляд на брата. Эйгон смотрел хитро, почти лукаво, явно наслаждаясь и смущением Эймонда, и его растерянностью. Приблизился, вновь положил руку на колено — Эймонд возненавидел, как его бедра рефлекторно дернулись — понизил голос:
— Ночью отблагодаришь.
И подмигнул.
Эймонд ждал его.
На ночном небе ярко горел болезненно-желтый полумесяц, предвещавший плохие дни, тишина стелилась по покоям прогорклым дымом. Эймонд менял свечи — не хотел вызывать слуг — мерял шагами расстояние от двери до кровати.
Сладкое волнение негой скапливалось внизу живота. Мир будто замер, и Эймонд застыл в тягучем времени вместе с ним. Знал, что такое состояние продлится до прихода щебутного, полного жизни Эйгона.
Знал и ждал.
А мог бы наплевать на слова брата и лечь спать — разум и так устал после тяжелого дня. Но Эймонд знал, что этого не сделает, и поэтому продолжал мерить широкими шагами свои покои.
Он заплел волосы. Распустил их. Расчесал. Подкинул поленья в камин. Наполнил кубки вином. Снял дублет. Разгладил руками складки темной рубашки. Ослабил шнуровку.
И только к занимающемуся рассвету понял с глухой яростью, что Эйгон не придет.