Archive of Our Own

Джейс открывает глаза и чувствует такую тяжесть в руках, словно он по-прежнему держит в них камни от упавших колонн на мертвое тело. Словно он носит их всю ночь, разрывая себе сердце от пелены слез. Словно тело помнит и боль, и шок, и панический ужас. И Джейс тонет в этом, как в вязкой воде.

Он просыпается молча, без крика, просто все тело ломит в лихорадочно высокой температуре – на губах вкус каменной пыли, которая лезет ему в глотку и грозится задушить.

Он просыпается и перед ним серые стены пещеры, кажется, что если прислушаться, то будет слышно капли. Кап-кап, вниз, по скалистой трещине, и он падает в эту трещину бесконечное число раз за ночь. Он просыпается и ему нечем дышать, горло стягивает обручем чувство вины и боли. Джейс просыпается, поворачивает голову и смотрит на безмятежно спящего Виктора, тянет к нему руку и…

И отворачивается к стене, обхватив себя руками. Ему так хочется потянуться вперед, потормошить за плечо и напроситься в объятия. Джейс знает, что ему нельзя. Кажется, что между ними возникла стена, и все его усилия тщетны. Глаза сами наполняются слезами, он лежит неподвижно и не моргает, почти не дышит глубоко, и кончики пальцев немеют. Просто попросить – тронуть за плечо и умолять, чтобы Вик его приласкал. Совсем немного, ему не нужно долгих прикосновений.

Джейс лежит на своей половине кровати и болит всем телом. У него ноют руки и он опасается на них смотреть. Вдруг под кожей будет засохшая кровь, грязь и пепел? Он боится засыпать обратно. Вдруг он проснется и увидит собственные руки, сжатые вокруг тонкой шеи его любимого?

Он засыпает и просыпается в Зауне, на заводе.

Он засыпает и просыпается в зале Совета, вокруг него пыль, обломки колонн и трупы. Ему видится, что он идет по трупам, и их кости ломаются у него под ногами. Он идет к другому трупу – напролом. Поднимает бездыханное легкое тело и бежит, и бежит еще быстрее, и…

Джейс просыпается от того, что падает с кровати. Виктор сонно садится на постели, потирая глаза, пока сквозь сон не замечает, что Джейс сидит на полу и тревожно выглядывает из-за одеяла одними глазами. Живой. Сонный, зевает. Живой. Живой.

– Ты в порядке? – хриплым спросонья голосом спрашивает Виктор, и расфокусированный взгляд становится настороженным.

– Да, – нарочито-бодро говорит Джейс. – Тебе сделать завтрак? Я займусь.

Он уходит раньше, чем Виктор убирает с лица сведенные в непонимании и тревоге брови.

Джейс готовит на кухне нехитрый завтрак, и вместо цветных яиц разбивает в сковородке свою горечь. Взбалтывает ее венчиком, выбрасывает скорлупу. Ему так паршиво, словно на улице не светит солнце, а он не стоит в одних трусах на кухне, и не готовит завтрак любимому человеку. В его голове солнце – размытый концепт, симулякр. Было ли солнце у Виктора в Зауне, в который он вернулся дважды? Было ли солнце в лаборатории, в которой срастались кости и мышцы, превращаясь в детали одного механизма? Было ли солнце, когда…

Джейс болтает венчиком солнечно-яркую яичницу и думает, что не имеет права на солнце. В ванной включается вода. Это значит, что у него есть пять минут. Поэтому он добавляет специи, много-много зелени и плачет. У него есть 4 минуты, чтобы плакать, и 1 минута, чтобы перевернуть яичницу и вытереть слезы. У него есть настоящие дела. В этот список дел входит: забота о Викторе, приготовление ему еды, массаж, много-много заботы. Что в этот список не входит: его поганое настроение и слезы.

Он не понимает, почему ему так больно, когда вокруг все так хорошо. Талис словно живет в старой сказке, которые ему по памяти пересказывал Виктор однажды в лаборатории, и ему нестерпимо больно и плохо, будто он держит в руке раскаленный добела хекстек, а тот прожигает ему кожу насквозь. Нельзя плакать.

Джейс вытирает слезы и переворачивает яичницу. Ровно через минуту на кухню заходит Виктор и обнимает его со спины; от него пахнет чистотой и едва уловимым цветочным ароматом средств для гигиены. Джейс вспоминает, что цветами пахло в оранжерее идеальной общины. День безнадежно испорчен, как подгоревшая яичница.

– Прости, – виновато бурчит Джейс и чешет бороду, ставя тарелку на стол перед Виктором. Он выглядит даже забавно – хмурый, высокий мужик в одних трусах, который расстроился из-за сгоревшей яичницы.

– Все в порядке, – спокойно и ласково отвечает Виктор, и накрывает руку Джейса своей. Ему правда все равно. Подгоревшая яичница легко компенсируется тостом и ягодным джемом из синих ягод.

Джейс закрывает глаза и он в оранжерее. Там поют птицы и растут самые красивые в его жизни цветы; они яркие и синие.

Он открывает глаза и улыбается Виктору, предлагая ему долить сока в стакан. У него даже не дрожат руки.

Джейсу до ужаса страшно, что он откроет глаза и окажется не там, где он был, когда их закрывал. И что все, что произойдет после – будет его вина. Он носит в себе вину и горечь неразорвавшейся капсулой хекстека. Она ждет своего часа у него в желудке, и он не уверен, что хочет, чтобы она не взорвалась.

Иногда было бы лучше закрыть глаза и больше не открывать. Но он не может оставить Виктора после всего, что он сделал. Виктор – прекрасное, утонченное создание, и он это видит перед собой ясно, как и все флэшбеки. От тонких, изящных пальцев до хрупких лодыжек. Он сидит со стаканом сока и читает утреннюю газету, закинув ногу на ногу. Джейс живет в старой сказке, ему хочется наклониться через стол и украсть поцелуй с губ, чтобы у Виктора удивленно распахнулись глаза, а потом ощутить вкус ягод на языке. Жизнь могла быть такой прекрасной именно тогда, когда он этого не хотел.

Джейс все-таки невесомо целует кисть Виктора и роняет:

– Я сейчас.

И только закрывая дверь в ванную может облегченно разрыдаться. За шумом воды этого почти не слышно, старые трубы скрипят. Он слишком часто плачет и ему это совершенно не нравится, он расклеился. Он меньше плакал в расщелинах старого Зауна в реальности-которой-не-было. Джейса раздражает его новообретенная сверхчувствительность и эмоциональность. Словно хлопни перед его лицом в ладоши – он сначала вздрогнет, а потом расплачется.

У него есть Виктор, ему нельзя.

Джейс не находит в себе сил побриться и сегодня: на него в зеркале смотрит какой-то постаревший, усталый мужчина с грустными глазами. Покажи ему портрет из прошлого, из Академии, и Джейс Талис не узнает себя. Разве что по глазам, они такого же цвета, какими были и вчера, и неделю назад.

В общем, если бы Джейс Талис не был абсолютно бесповоротно уверен в том, что он виноват во всем произошедшем, он бы возможно догадался, что его тело пытается пережить прошлые травмы. Прошлые ужасы, которые по-хорошему, ни одному живому человеку переживать не нужно. Что он устал, измотан, и ему нужно отдыхать и беречь себя. И что плакать – нормально. Особенно в случаях, когда несовершенная человеческая психика такая хрупкая. Особенно когда так больно.

Он плачет еще минуты три и выключает воду.

Виктор уже допил сок и заканчивает читать газету, утреннее солнце прыгает на него из окна и путается-прячется в волосах. Солнце и глаза Виктора почти одного цвета. Он сидит на стуле, а свет за окном подпаляет его каштановые волосы, как лучезарным венцом. Словно он –

Джейс разворачивается на пятках в ванную и включает воду, пока блюет в унитаз.

– Все в порядке? – мягко спрашивает Виктор и поправляет очки для чтения, когда Джейс возвращается. У него красивая улыбка, слегка застывшая и тревожная.

– Все отлично, – гудит Джейс, наливая сок и себе в стакан. – Забыл почистить зубы, представляешь?

Виктор издает искренний смешок и качает головой, перелистывая газету.

Наверное, Джейсу хуже день ото дня. Он просто смирился с этим. Это все – полностью его вина и он попросту ждет, когда небо упадет ему на голову. Все, до чего он может дотянуться, – до момента, когда солнце теряется в волосах Виктора и они горят, как горела его община.

Виктор словно живет без этой боли, он может просыпаться по утрам. Джейс не уверен, что просыпается вообще.

– Джейс, – настойчиво повторяет Виктор и по его настороженному виду понятно, что он его позвал уже не один раз.

– А? – откликается Джейс. – Что такое, моя любовь?

– Я спросил, какие у тебя планы на вечер. Ты какой-то отстраненный в последнее время, точно все в порядке? – допытывается Виктор и Джейс чувствует это примерно так же, как чувствовал себя с мыслесетями, тянущимися к его голове. Виктор не желает ему зла, он смаргивает с себя наваждение и вытирает рукой с лица мертвых фарфоровых кукол.

– Да, просто не высыпаюсь. Не знаю, почему.

– Вот как, – кротко говорит Виктор и не спускает с него глаз. – Как насчет ванны?

– Что? – запоздало спрашивает Джейс. Внутри становится пусто и липко. Раздеваться перед Виктором? Дать ему позаботиться о себе? После того, как он почти –

– Ванна, – говорит Виктор настойчиво и он всегда добивается всего, чего хочет. Любыми путями. У Джейса нет сил возражать и он не позволял себе ничего, кроме быстрого душа по утрам и по вечерам. У него совсем нет сил, он просто хочет упасть Виктору в руки и горько плакать. Он не может.

– Ванна, – соглашается Джейс ровным голосом.

Они решают, что лучшее время для этого – вечер, чтобы можно было зажечь свечи. Виктору до сих пор хочется, чтобы было красиво и приятно. Джейсу никак не хочется, у него в груди дыра размером с пробитые молотом ребра. Которые он уже видел.

Виктор дышит ровно и Джейс пристально следит, как мерно поднимается и опускается его грудь, когда он расставляет свечи и приносит холодные ягоды. Как он опускается ниже и рукой проводит по водной глади, распределяя тепло равномерно по всей ванне.

– Все, залезай, – говорит Виктор и улыбается, приглашая Джейса в воду. Тот несмело скидывает с себя халат и чувствует, как жар от воды заливает его кожу. Он непривычно для себя робеет.

Его тело совсем не поменялось. Виктор спокойно двигается за бортом ванны, переставляя свечи поближе. Джейс смотрит в искаженное, темное отражение и чувствует, как к глазам подступают слезы. Он подавлен и расстроен, и это чувство растет и растет, и…

– Любимый, – шепчет Виктор, опускаясь на колени за бортом и берет его лицо в свои руки. – Что такое?

Джейсу хочется сказать сотни вещей, но он сквозь слезы выдавливает:

– Это так красиво. Такой прекрасный вечер, спасибо тебе.

Виктор не ведется на его слова и на секунду, догадываясь, что дело совсем в другом.

– Почему ты не хочешь поговорить со мной?

– Я… – Джейс задыхается, ему катастрофически не хватает воздуха.

– Я могу к тебе присоединиться? – осторожно спрашивает Виктор, отпуская лицо Джейса из раскрытых ладоней.

– Я…Да, конечно, – севшим голосом отвечает Джейс. У него из грудной клетки будто сдули весь кислород, силы возражать враз его покинули.

Виктор скидывает свой голубой халат и присоединяется, аккуратно опускается в воду. Джейс притягивает колени руками, чтобы уступить своему парню больше места. Виктор наклоняется вперед и кладет подбородок ему на колени, грустными глазами заглядывая в его глаза. Его острое лицо искажается от тревоги. Джейс хочет смыть с него эту тоску, потому что его Вик не заслужил печали. Ему мир еще должен сверху, ведь все, что он хотел –

– Джейс, – тихо говорит Виктор. – Что такое, мой маленький?

Джейс ласкового обращения не выдерживает и слезы начинают литься по щекам практически непрерывно. Он думает о маме и его не называл «маленьким» никто примерно лет с трех. Талис чувствует себя сломанным механизмом. Это Виктор – его маленький. Он так не привык к ласковым прозвищам, которыми иногда называл его Ви для настроения, что это было больнее, чем раздробленные кости в ноге.

– Любимый, – говорит Виктор и тянет ладони к его лицу, влажными пальцами вытирая слезы. Они снова накапливались и проливались из глаз. Виктор снова их вытирал.

Когда Джейс успокаивается, вода еще теплая, и взгляд Виктора все такой же обеспокоенный и мягкий. Бесконечно отраженная нежность.

Они больше не говорят и слова не нужны. Джейс пытается уместить в груди огромную любовь и благодарность, что Виктор все еще рядом, чтобы вытереть его слезы. Ему становится легче с каждым вдохом, и Виктор покорно ждет, пока тот перестанет всхлипывать.

– Прости, – виновато говорит Джейс наконец, и целует его руки, поднеся к своим губам. – Я немного размотан.

– Ничего страшного, – легко отвечает Виктор и улыбается, смущаясь от поцелуев на его кистях и костяшках, словно это первые поцелуи в его жизни. Джейса оглушает желание двинуться ближе и поцеловать его искусанные губы, попробовать воду после того, как Ви умывает лицо. Сделать глоток и услышать стон, скользнуть языком внутрь…

Джейс трясет головой и мокрыми волосами, как огромная собака. Виктор прикусывает губу и подныривает снизу, неловко накрывая его губы своими. Поцелуй ощущается соленым и почти за миллион световых лет от Джейса.

– Что-то не так? – хмурится Виктор, отстраняясь. Ему тут же неловко, – прости, я…Наверное, стоило спросить.

Джейс целует его в ответ, и в этот раз выходит слаще, потому что Виктор расслабляется в его руках, а вокруг них теплая вода и горят свечи. Любовь на вкус мягче ягод.

Дальше поцелуев они не идут, просто наслаждаясь моментом и друг другом. Виктор поворачивается и со стоном выпрямляет затекшие ноги, прислонившись спиной к груди Джейса, а последний обхватывает его руками и выдыхает. Мокрые пряди щекочут ему нос и ему становится спокойнее впервые за долгое, очень долгое время. Он поглаживает пальцами ребра Виктора, а Ви в ответ поглаживает его руку.

Джейс опускает пальцы и проходится по каждому ребру, и делает так довольно долго, пока Виктор рассеянно смотрит на огонь свечи. Свеча замирает и замирает все в моменте, когда его сердце пропускает удар. Виктор понимает все за мгновение, словно эти секунды – падающие цифры уравнения, и вот перед ним знак равно и вывод.

– Хватит, – говорит Виктор с открытой болью и накрывает ладонь Джейса своей, плотно прижимая его руку к области сердца.

– Что-то не так? – Джейс не понимает, он пугается резкой просьбы прекратить.

Виктор оборачивается, теперь у него несчастный разбитый вид.

– Я знаю, почему ты это делаешь. Почему ты не сказал мне, что тебе настолько больно?

Джейс замирает. Думает, пытается подобрать слова. Кажется, что кончились все слова мира, когда он пытается уместить: «это моя вина, я тебя игнорировал, а потом убил и смотрел, как ты умираешь, и я просто не могу забыть об этом. Мне так больно и я считаю твои ребра, потому что я все еще чувствую их разломанными, как каркас крыши зала Совета. Помню дыру в твоей грудной клетке, которую сделал я. Я их считаю, потому что твоя жизнь – не моя заслуга.»

Он говорит:

– Прости меня за все.

Виктор обнимает Джейса так крепко и так бережно, как только может. Ему безумно стыдно и больно, что он не обращал достаточно внимания, чтобы понять, как сильно мучается его любимый.

В этот момент он решает, что приложит все возможные усилия, чтобы это прекратить.

Виктор начинает издалека, чтобы не причинить еще больше дискомфорта такой уставшей голове Джейса. Наверняка, тот проходил свой бесформенный и многочисленный ад по пять раз в день, и Виктору хотелось, чтобы у них дома ад оставался за порогом. Чтобы он не был вхож в их дом, в их постели.

– Я люблю тебя, – говорит Виктор перед сном, когда они оба закутаны в чистое, от одеяла пахнет домом и теплом. Джейс робко улыбается.

– И я тебя очень люблю.

Джейс пытается отвернуться побыстрее, чтобы подумать перед сном по привычке о чем-то светлом и далеком, как разминка перед тем, чтобы нырнуть в кошмары. Но чувствует, как рука Виктора осторожно его обхватывает и притягивает к себе. Ви сворачивается позади него клубочком и прислоняется всем телом, как две идеально подходящие детали одного механизма.

Джейс пытается не думать про механизмы. Он переносит весь фокус внимания на руку на его талии, ощущает тепло со спины. Чувствует себя защищенным. И когда закрывает глаза, то проваливается в сон плавно, а не так, словно уходя под толщу воды с разбега.

Ему снятся плохие, черные сны. От снов вкус пыли и камня, над ним падают балки. Но когда Джейс дергается во сне, то Ви просыпается. Он притягивает Талиса к себе ближе, бормоча шепотом, что все в порядке, что он дома. Что его любят. Этот шепот пролезает через ушную раковину туда, где копятся дурные сны, и они потихоньку сменяются на неразличимые образы, мелькающие яркими вспышками.

Джейс продолжает просыпаться много раз за ночь, но просыпаясь, чувствует за собой тепло и безопасность. Виктор сопит у него над ухом и их ноги спутались под одеялом. Когда он просыпается и дергается, то Ви каждый раз притягивает его обратно легким движением, даже не просыпаясь, на уровне рефлексов. И Джейс снова засыпает под звук сопения.

Так проходит первая ночь.

Утром Виктор просыпается раньше и легко целует Джейса в нос, поднимается с постели и идет готовить. Он тоже предпочитает завтрак без изысков, но готовит его с легкой руки, мурча себе под нос старые заунские песни шахтеров. Эти мелодии настолько с ним, под его кожей, что спустя миллион трансформаций и реальностей – они будут на его языке.

Яичница не подгорает в этот раз. Виктор добавляет вместо ягод овощи и это выглядит так вкусно и воздушно, что когда лохматый Джейс обнимает дверной косяк и сонно щурится, то не находит в себе сил даже сходить в душ перед завтраком.

– Спасибо, – растроганно говорит Джейс и уплетает вкусную, сытную пищу. Яичница тает на языке и не пахнет гарью, а вкус песка и грязи не приходит ни до, ни после. Джейс боится совершать лишние движения, чтобы эта костоломная боль не пришла, но Виктор отгоняет ее всем собой от него.

– Пожалуйста, – мягко отвечает Виктор и не дает налить кофе, чтобы не стимулировать нервную систему в оверстресс. Он заваривает свежий, вкусный травяной чай и Джейсу хорошо этим утром. За окном все еще светит солнце, оно все еще встает вместе с ними. И сегодня оно прыгает на смуглую кожу Джейса, золотя мягким светом.

Виктор улыбается на эту картину и сохраняет ее в своей памяти: золотая мозаика из дней, когда ничего не болит и каждая частичка наполнена звенящей любовью. Виктор знает, он выкладывал эту любовь изо льда, когда закончились льдинки в вечности.

Джейс не знает, куда деться от бережной, распахнутой заботы. Каждую секунду дня он словно оплетен золотой паутиной. Виктор берется сделать ему массаж и все заканчивается тем, что Талис проваливается в глубокий, ровный сон без сновидений прямо на диване. Виктор шутит, что он громко храпит и это звук, словно у них дома живет огромный дикий кот. Это не совсем далеко от правды, потому что когда Джейса переполняют тяжелые воспоминания и боль режет жилы, то он приходит к Виктору.

Он учится приходить. Когда Виктор читает, то Джейс просто ложится ему головой на колени и молчит, наслаждаясь теплом. Ви перебирает пальцами его волосы и начинает читать вслух. Джейсу безразлично с какого места он читает, ему просто нравится слушать его голос.

Раз в пару дней они набирают ванну и садятся в нее вдвоем. У Виктора полные руки шампуня и Джейс щурится, утробно урчит, охотно подставляя голову. Почти не страшно закрыть глаза, но он еще не может, даже когда шампунь щиплет глаза. Виктор учится это видеть и принимать без вопросов, не давя и не уточняя.

– Ты такой красивый, – с восторгом говорит Виктор, заканчивая мытье головы. Джейс улыбается благодарно и смотрит в ответ с таким же трогательным восторгом. Словно сейчас завиляет хвостом и оближет Виктору все лицо.

– И ты. Очень красивый, – шепчет Джейс и ловит острый подбородок, чтобы нежно поцеловать. Виктор поощряет любую инициативу, чтобы Талис чувствовал себя нужным, заметным и очень любимым.

Однако, проблемы возникают еще там, где их не ожидалось. Может, Виктор просто был к ним не готов.

Джейсу требуется много времени, чтобы самая острая волна пост-стресса отступила, чтобы хватало сил на ежедневные дела и чувствовать себя самим собой. Вспоминать, что он любит и к чему у него есть искренний интерес.

Поэтому он оказывается на постели с разведенными ногами, пока рука Виктора плавно двигается по его возбужденному члену вверх и вниз. Джейс весь окутан жаром и беспомощно толкается в сжатую ладонь, по виску стекает пот.

– Еще, – Джейс облизывает губы и внутри ворочается что-то темное. – Скажи что-нибудь.

– Ты такой хороший, – рокочуще откликается Виктор, он только рад озвучить, как ему все нравится и какой Джейс прекрасный. – Ты так хорошо выглядишь с разведенными ногами.

Джейс сжимается и скулит.

– Не это.

Виктор непонимающе сводит брови, но не прекращает ему дрочить. Он пробует другое:

– Я очень хочу растянуть тебя пальцами и трахнуть, чтобы ты сжимался на моем члене.

Джейс дергается и из члена сочится предэякулят, крупная капля на головке, стекающая на пальцы Виктора. Он выгибается всем телом и практически хнычет:

– Не это… погрубее.

Виктор начинает догадываться, куда это все идет. Но не сдается, возможно, Джейс просто в таком настроении.

– Ты хочешь, чтобы я тебя просто перегнул на кухонном столе и выебал, да? Ты этого хочешь? Чтобы ты выглядел таким жалким, пока я тебя беру, как мне нравится?

Джейс хнычет, член истекает жидкостью и он почти на той грани, когда из костей вымывается стыд.

– Еще, пожалуйста. Скажи что-нибудь еще.

– Что ты хочешь услышать? – мурлычет Виктор, ловя стоны поцелуями.

– Что-нибудь… очень грубое. Унизь меня. Накажи меня. Заставь меня умолять, чтобы это прекратилось.

– …Что? – Виктор даже не пытается скрыть, как последняя фраза выбила воздух из его легких.

Джейс осоловело на него смотрит, определенно не видит ничего плохого в сказанном.

– Что?

– Чтобы прекратилось…что? – спрашивает Виктор и делает паузу, он совершенно точно не может продолжать ему дрочить, пока не выяснит все подробности.

– Я.. – Джейс замирает, хочет закрыться и сбежать, но он раскрыт и уязвим. Все слова превращаются в густую жидкость и сворачиваются на языке кровью.

– Джейс, – осторожно говорит Ви, поднимая руку ему на живот и мягко, успокаивающе поглаживает, чтобы тот не переживал так сильно. – Ты хочешь, чтобы я тебя унижал? Словами?

– Да, – Джейс сглатывает и внутри образуется пустая наледь.

– Как еще? – ровно спрашивает Виктор, нависая над ним.

– Чтобы ты меня трахнул, – пустым тоном отвечает Джейс. – Грубо. Желательно, не спрашивая.

Виктор молчит добрую минуту и Джейсу уже все равно, если он не кончит, лишь бы Ви не злился на него.

– Я не собираюсь этого делать, – спокойно и внятно объясняет Виктор. – То, что ты просишь. Ты никогда не любил унижения. Ты хочешь, чтобы я тебя физически наказал, потому что ты чувствуешь себя виноватым?

Джейс молчит и по этой тишине понятно, что Виктор прочитал его, как открытую книгу.

– Но я хотел бы…

– Нет, – уже тверже говорит Виктор. – Меня не прельщает перспектива тебя «наказывать». Мне больно от одной мысли, чтобы намеренно тебя оскорбить. Чтобы сделать тебе больно, заставить тебя плакать. Я тебя люблю .

Джейс жестами просит подать ему одеяло, и Виктор беспрекословно слушается, чтобы его парень завернулся и почувствовал себя в безопасности.

– Но почему? – Джейс давит рыдания в себе и они передаются через надломленный, севший голос.

– Почему я не хочу причинять тебе боль?

– Почему ты меня любишь?

Виктор молчит. Когда он начинает говорить, то старается звучать как можно мягче.

– Потому что ты – все самое лучшее, что есть на свете. Моя любовь к тебе. Это самое хорошее, что во мне есть. Я люблю тебя бесконечно. Нет ни одной вселенной, где я не любил бы тебя, и ты это знаешь. Я думаю, что я родился, чтобы любить тебя. Это моя основная задача и мое предназначение – любить и быть любимым тобой. Это так же просто, как дышать. Мне было легко в тебя влюбиться и еще проще любить. Я люблю тебя всецело. Мы причиняли друг другу много боли, но сейчас я хочу, чтобы этого не было. Мне хочется забрать твою боль, чтобы ты больше себя не винил в том, что тебе предназначалось сделать. Я всегда должен был стать Вестником, ты всегда должен был меня остановить. Хватит. Твоя задача выполнена, Защитник завтрашнего дня, возвращайся ко мне домой и будь моей сегодняшней любовью, и завтра я буду любить тебя еще больше, чем вчера.

Джейс не замечает, как у него по щекам льются слезы. Это самое искреннее, что Вик себе позволял в словах о любви. Не было сомнений не доверять, и теперь ему стало стыдно, что он хотел вовлечь Виктора в небезопасный путь, где он его унижает в постели и берет грубо, заставляя умолять остановиться. Это было против желаний их обоих, если Джейсу хватало бы сил подумать.

Он пытается сказать что-то сквозь слезы, но потом выдыхает и собирается:

– Прости меня, Ви. Я тоже не хочу причинять тебе боль даже так. Я почему-то думал, что если ты будешь ко мне относиться хотя бы в сексе, как к игрушке, то это будет моим наказанием и прощением. Я хожу перед тобой, как перед господом, и это ужасно больно, на самом деле. Не могу не вспоминать, что я сделал. Я люблю тебя больше жизни, но иногда я хочу, чтобы ты меня уничтожил.

– Потому что ты считаешь, что этого заслуживаешь? – Виктор сцеловывает соленые слезы у него со щек.

– Да, именно так.

– Но я не хочу тебя уничтожать. И я не бог, как мы выяснили. Я не хочу, чтобы ты жил в страхе передо мной, я хочу, чтобы ты жил со мной . Здоровый и счастливый.

– Я просто устал, Ви, – шепчет Джейс и плачет. – Все, что я хочу – это встать перед тобой на колени и разрыдаться, моля о прощении. И уснуть у тебя в ногах. Я очень устал.

– Я знаю, – Виктор сам в шаге от того, чтобы заплакать. Он перебирает Джейсу  волосы медленно, целует в закрытые глаза, вытирает слезы.

Они целуются наконец долго и чувственно, когда не осталось преград и непониманий. Виктор оглаживает его грудь и возвращается рукой к шее, чтобы притянуть поближе. Джейс рычит в поцелуй и улыбается, когда его нос щекочут отросшие волосы Виктора.

– Мой хороший, – шепчет Виктор, спускаясь поцелуями к шее, прикусывает ключицу и плечо. Джейс просит, — нет, — умоляет свое тело послушать и подчиниться любви. Дать возможность когда-нибудь принять то, что его уже простили. Золотые глаза Виктора смотрят ему куда-то дальше сердца, дальше ребер и дальше бога. Вся вера на кончиках пальцев, которые целует Виктор так нежно, словно это все, что ему хочется в жизни. Не достичь великих свершений, а на пороге их взять за руку своего любимого человека и выбрать любовь прежде всего и вопреки всему.

Он целует и спускается ниже, дорожки поцелуев мешаются со слезами на горячей коже:

– Я так тебя люблю.

– Я тоже тебя очень, – задыхается Джейс, и в этот раз возбуждение острее, потому что оно смешивается с любовью в гремучую смесь. Талис никогда не думал, что будет так близок к тому, чтобы кончить от поцелуев.

– Ты красивый, – шепчет Виктор и о, этот голос, он повсюду. Так было всегда – слышать его в своей голове и наяву. Голосами других людей. – Ты красивый и весь мой . Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

И он сам надевается ртом на член Джейса, и мир раскалывается на миллион частей. Джейс не понимает, где его рука, запутавшаяся в волосах, где чужие губы и где он сам – осталось только прошивающее насквозь удовольствие.

Джейс громко стонет, чувствует плотью глухие стоны в ответ, вибрацией проходящие по всей длине. Он даже не знает, наступил ли оргазм или нет. Все становится жидким наслаждением и плавает по его венам золотом; он смотрит вниз и Виктор берет глубоко, давится и из его глаз тоже стекает золото.

Сердце стучит быстро и сильно, он сжимает и разжимает пальцы в длинных волосах, и Виктор послушно насаживается ртом до основания, и это самое красивое и пошлое, что Джейс видел. Он выпускает волосы и собирает их снова, дергает и отпускает, помогая Виктору. И когда Джейс кончает, то это яркая вспышка, практически электричество. Он стонет и хныкает, пока Виктор сглатывает и облизывает ствол еще раз, чтобы оставить только слюну.

– Иди сюда, – хрипло говорит Джейс, не выдерживая ни минуты, где Ви не у него в руках. – Ты самый потрясающий, где ты этому научился?

– Места надо знать, – улыбается Виктор ехидно и утыкается носом в шею Джейса, покашливая и фыркая.

Если это сказка, то Джейс готов провести в ней всю жизнь. И несколько больше.