Work Text:
— Капитан, мы готовы начать.
Ин Хо едва поворачивает голову в сторону голоса, неотрывно наблюдая за изображением на экране поменьше. Не том, где просторный павильон с горсткой оставшихся в живых – несмотря на то, что он сблизился с некоторыми из них, этот мусор мало его интересует. Вместо этого он смотрит на убранное общежитие, сияющее так, словно там и не было никакой бойни несколько часов назад, даже коробки с подарками-трупами уже увезли. Хотя, наверное, где-то да найдётся пропущенный след, напоминание того, что иногда люди могут быть страшнее любого животного: уже засохшее пятнышко крови, клок выдранных волос, покрытый бордовой коркой осколок стекла от бутылки; взгляд ищет не недочёты младшего персонала, а одинокую фигуру, прикованную наручниками к одной из кроватей. Ки Хун пытается быть сильным, но – он не спал всю ночь, заставляя себя оставаться в сознании на случай, если что-то произойдёт, и теперь усталость давала о себе знать, нагнетаемая тишиной и тусклым светом. А ведь всё могло быть иначе. Без царапающего запястья металла, без холодного бетона и повисшего в воздухе запаха смерти. Без слёз и проклятий. Не так… сложно.
Ин Хо усмехается. Легко – не про них с Ки Хуном, одно он знает наверняка.
— Начинайте. И отключите камеры в общежитии.
— Капитан?.. — в голосе офицера слышится сомнение даже сквозь маску и голосовой фильтр – должно быть, не ожидал, что тот снова куда-то отлучится. — Вы уверены, что это хорошая идея, сэр?
— С каких пор ты ставишь под сомнение мои решения?
Тишина, нарушаемая лишь гудением мониторов и щёлканьем переключателей. Секундная заминка – офицер опускает голову вниз в лёгком поклоне.
— Прошу прощения, сэр. Начинайте, — звонкий приказ предназначается уже солдатам в ярко-розовой форме. За продолжением Ин Хо не следит. Шаги гулким эхом отдаются в пустом коридоре.
...Ки Хун устал смертельно. Ему хочется закрыть глаза и наконец-то позволить сознанию отключиться хоть ненадолго, но он продолжает упрямо бодрствовать, словно знает: уснув, уже больше не проснётся. Металлический браслет, больно натирающий запястье, помогает, едким покалыванием приводя в чувство каждый раз, когда веки всё же предательски тяжелеют. Тишина и полутьма пустого общежития – наоборот. Он даже не знает, пережил ли их бунт хоть кто-нибудь из доверившихся ему; его привели в комнату уже после того, как оставшихся игроков увели на новую игру. Скорее всего, они все мертвы. Из-за него.
Ки Хун пытается сосредоточиться на мыслях о своей возможной смерти, лишь бы не возвращаться к картине, чёрным пятном навсегда въевшейся в его память. Не получается: стеклянный взгляд взгляде лучшего друга чувствуется холодком на загривке. Смерть Чон Бэ бьёт под дых сильнее всех остальных – не столько потому что они были близки или это произошло у него на глазах, сколько из-за гнетущего шепотка на задворках сознания, именуемого совестью. Вернувшись победителем, Ки Хун позаботился обо всех, кроме него. Этого можно было бы избежать, если бы он только помог ему встать на ноги вместо того, чтобы пытаться вернуться в Игры.
Может, Чон Бэ не развёлся бы с женой. Может, они бы до сих пор вместе воспитывали дочь.
«А остальные, Ки Хун?» — он вдруг понимает, что голос до дрожи в уставшей от неудобного положения руке похож на голос Сан Ву. «Неужели они не заслужили твоих раскаяний?»
Ки Хун качает головой. Речь не о том, заслужили ли они или нет. Он бы их не остановил. Ни Дэ Хо, ни Хён Джу, ни Гён Сока, ни…
От мыслей о Ён Иле он не выдерживает, словно воспоминание о первом игроке острой иглой приходится прямо в нерв, и кричит протяжно в пустоту. В этом крике всё: боль, страх, отчаяние, злость. На себя, на старика Иль Нама, на эти проклятые Игры, на весь мир, самого Ён Иля. Он злится на него за то, что тот проголосовал против в самую первую ночь, за то, что рассказал ему свою историю, за то, что верил в него. За то, что был так близко и так далеко одновременно. За то, что заставил его сомневаться в самом себе, прежде чем разбил сердце своим предсмертным хрипом, прервавшимся выстрелом и заглохшей рацией. Ки Хун откидывается назад, чувствуя, как впивается в шею край кровати. Горло саднит. В голове пульсирует.
Он закрывает глаза.
— Ки Хун.
Взгляд устремляется к фигуре перед собой быстрее, чем мозг успевает понять, что именно подстегнуло к такой резкой реакции. Ки Хун даже подаётся всем телом вперёд, натягивая наручник с шумным скрежетом металла об металл. Сначала он думает, что это – обман зрения в полутёмной комнате. Призраки сегодня не могут оставить его в покое.
— Я либо умер, либо сплю, — с усталым смешком наконец заключает Ки Хун, качая головой и снова подаваясь назад в изнеможении. Ён Иль перед ним кажется таким реальным, руку протяни – и сможешь дотронуться до жёсткой ткани спортивной формы. — Ты мёртв.
Ён Иль как будто медлит мгновение в замешательстве, прежде чем пожать плечами. Это выходит у него так легко, так естественно – как же хорошо Ки Хун успел изучить все его жесты за эти пару дней, раз может по памяти воспроизвести его движения так плавно. Лишнее напоминание о том, что он меньше всех остальных заслужил выжить. Шаг вперёд, второй, прежде чем фантомный Ён Иль присаживается перед ним на корточки.
— Думаешь, это сон? — разве что голос его звучит… иначе. Холоднее. Твёрже. Ки Хун не может понять, да и, наверное, не хочет.
— Что ещё это может быть? Ты мёртв, — повторяет он, снова прикрывая глаза. — А я устал и не могу мыслить здраво. Мой мозг заставляет меня отдохнуть.
Если только…
Нет. Ки Хун не хочет об этом думать.
— Разве ты не должен в таком случае видеть кого-то более приятного? — Ён Иль усмехается. — Кого-то вроде Чон Бэ?
Ответ застревает поперёк горла. Раз, два.
— Или я – твой ночной кошмар?
Ки Хун смотрит на цепкие пальцы на своём колене так, словно одно их прикосновение может убивать. Ён Иль раздвигает его ноги в стороны, так, чтобы медленно оказаться между них, ближе к нему, и теперь он лишь сильнее убеждается в том, что всё это – нереально, больная фантазия его вымотанного сознания, специально приятная, чтобы он не захотел просыпаться. Это было подло и низко с его стороны. Поддаться – значит, осквернить воспоминания о Ён Иле, и его образ в своей голове.
Но Ки Хун так устал бороться.
— Нет, — едва слышно шепчет он в ответ. — Ты… лучше.
Ён Иль замирает, в глазах его сверкает что-то нехорошее за секунду до того, как пальцы скользят с одного колена, чтобы вцепиться в запятнанную кровью футболку. Ки Хун не сопротивляется, позволяет этой фантазии притянуть себя для поцелуя, не размениваясь на нежности – сразу приоткрывает рот, впуская чужой язык, чувствуя привкус виски на своём.
[Ещё одно несоответствие – поцелуй с Ён Илем в его голове всегда был слаще.]
В этом поцелуе хочется утонуть. Ки Хун не сдерживает тихого стона, когда на влажных от слюны губах оседает холод, пока на его шее смыкаются зубы. Ощущения до дрожи реальные; будь это всё взаправду, там наверняка остался бы след от укуса; ему хочется плакать от того, что это всё лишь сон. Кончики пальцев скользят под футболку, задирая её повыше, чтобы можно было гладить-гладить-гладить.
[Забавно – он чувствует тепло его тела.]
Он не знает, искажает ли лицо Ён Иля его подсознание, или ночное освещение делает тени на его лице резче, острее, но взгляд у мужчины напротив такой… голодный, вторя жадным поцелуям и торопливым прикосновениям, словно у них не было всего времени мира, пока Ки Хун не проснётся. Ему хочется прикоснуться обеими руками в ответ, но – наручник всё ещё оттягивает левую руку, и всё, что он может, это гладить по волосам правой, вжимаясь в чужое плечо, глуша в нём свои стоны, когда ладонь Ён Иля забирается в просторные штаны, не церемонясь и тут. Движения резкие, почти болезненные, но эта боль – иного рода; она держит его на грани, не давая сорваться. Ки Хун и сам боится, что вот-вот придёт в себя, снова один, снова проигравший, снова…
Пальцы второй руки обхватывают его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Ки Хун сглатывает вязкий ком в горле, чувствуя, как кружится голова от тёмного желания в глазах Ён Иля. Он понимает, что его щёки мокрые от слёз, только когда кончик языка касается его скулы. Большой палец проходится по чувствительной головке в ошеломительном контрасте с этим нежным жестом – Ки Хуну хочется выть.
— Ты не представляешь, — глухо шепчет Ён Иль, но он слышит каждое слово так отчётливо, будто тот кричит, — как тяжело мне сдерживаться, видя тебя таким, Ки Хун.
Он отстраняется на мгновение – у Ки Хуна не получается сдержать постыдного разочарованного стона, – прежде чем притянуть мужчину к себе за бёдра так, чтобы пах к паху, приспустить штаны и одной рукой обхватить оба члена. Поясница болезненно ноет от неудобной позы, но эта боль – ничто по сравнению с удовольствием от каждого нового ритмичного движения. Как же ему хочется больше. Как же ему хочется, чтобы это всё было взаправду.
Ки Хун тянет его имя на выдохе, жалобно, умоляюще, сам не зная, о чём просит. Ён Иль шипит что-то сквозь зубы, прежде чем снова укусить его за шею, чуть выше того места, где наливается первый синяк. Языком ведёт выше, до самого уха, прикусывая мочку болезненно.
— Мой. Мой Ки Хун.
Перед глазами пляшут пятна, когда он кончает, дрожит в оргазме всем телом, впервые за долгие годы. Ён Иль ещё несколько раз толкается в свою же руку, прежде чем наваливается на него всем телом, как будто они не замерли в самой неудобной позе на свете. Ки Хун даже не пытается пошевелиться – в его голове наконец-то тишина.
...Ин Хо аккуратно, чтобы не разбудить, полотенцем стирает остатки спермы с тела Ки Хуна и поправляет его форму. Кажется, это первый раз, когда тот выглядит настолько умиротворённым во сне. Из оставленной на одной из кроватей рации доносится короткое сообщение о том, что игра почти закончена – знак того, что ему пора убираться, если он не хочет быть пойманным с поличным. Он в последний раз оглядывает Ки Хуна, думая о том, как тот прийдёт в себя совсем скоро. Может, спишет боль во всём теле на неудобную позу, в которой задремал. Может, так и будет думать, что всё это ему приснилось, пока кто-то не спросит, как он умудрился так удариться шеей, что на ней остались синяки.
Ин Хо улыбается, представляя себе лицо Ки Хуна в этот момент.
Как жаль, что это всё, что он может себе позволить.