Work Text:
Впервые за пять месяц Шмуэль чувствовал тяжёлое, как наковальня, и настойчивое, как нравоучения деда, желание спать.
— Пан, мне кажется, это бесполезно.
— Да ладно, Муль, ты недооцениваешь женскую внимательность, даже если она скрыта за тысячей слов о… ну, вот тут пани пишет о настурциях, очень живо, кстати. А у тебя?
— Пытается передать цвет какой-то скатерти. Уже третью страницу, пока безуспешно.
— Однако. А в чём доме?
Шмуэль зашелестел страницами. К своему стыду он забыл.
— Кажется, Вавака.
— Муль!.. Давай сюда.
Дневник пани, чьё имя Шмуэль часа три назад честно помнил, а сейчас не назвал бы и под страхом смерти, шаркнул в сторону неприлично воодушевлённого Лихтенштейна. Даже шаперон съехал.
По всем стандартам профессии, они держали в руках сокровище — дневники пани (кто вообще учит женщин писать, да ещё и с такими ошибками?), вхожей в каждый дворянский дом Кутна-Горы, сулили то, что обычно добывают тисками и раскалёнными иглами. Но пока жертвой пыток чувствовал себя лишь Шмуэль.
Он потёр пересохшие глаза.
— Может быть, поспишь? — спросил Лихтенштейн, отхлёбвая из кубка. В сон его, несмотря на почти полночь, совершенно не клонило. Может быть, спал днём — в подвале это было не так сложно.
— Я бы с удовольствием, но это, — Шмуэлю щёлкнул по стопке из двух десятков толстых тетрадок, — само себя не прочтёт. При всём уважении, пан, но даже вам будет непросто осилить всё до субботы. В шаббат отосплюсь, а сейчас мне надо просто проснуться, и…
— Или. — Листок с шелестом перевернулся. — Ты можешь поспать тут, а через пару часов я тебя разбужу. Я ценю твою помощь, но ты нужен мне с более свежей головой.
Шмуэль глубоко вздохнул.
— Благодарю за заботу, но я, скорее всего, не усну.
— На, — Лихтенштейн, продолжавший игнорировать глазами всё, кроме тетрадки, достал из кошеля ключ и протянул Шмуэлю. — Это от дальнего сундука. Где-то справа будет склянка с колыбельным зельем. Возможно, в шкатулке?..
— Думаете, у меня нет своего?
— Думаю, моё будет эффективнее. Иди, Муль, на тебя больно смотреть. Эта писанина то ещё мучение, но твоё чёрное лицо приближается вплотную к позапрошлой тетради, где пани Хедвига посвятила четырнадцать — четырнадцать! — листов двум прыщам на лбу дочери. До сих пор мурашки, что она смогла приплести туда историю о святом Вите1.
Шмуэль сухо усмехнулся. И принял ключ.
Лихтенштейн оказался на удивление разумным: не требовал невозможного, не отчитывал более необходимого и, что совсем удивительно, не загонял лошадей. А ведь Шмуэль готовился к худшему, когда Лихтенштейн, впервые спустившись в подвал «Царя Соломона», сменил походную одежду на яркий шёлк и чистое золото (это великолепие иногда так сверкало при свечах, что у Шмуэля болели глаза). Однако костюм оказался лишь странной прихотью, пусть к обычным обязанностям Шенкерке и прибавилась ночная стирка. «Смотри не на бутылку, а на то, что в ней2».
Может быть, когда-нибудь и его народ сможет жить вместе с остальными в мире и согласии. Ну, если больше людей станут чаще думать собственной головой, а не бабкиным сказкам.
Под шуршание страниц горечь зелья бодряще обожгла язык, но не отогнала дремоту, а напротив — прочно прибила тяжёлую голову к пуховой подушке. Сил раздеваться не было.
Полночь сменила четверг пятницей.
Кажется, так крепко Шмуэль не спал с самого детства.
— Муль?
Чья-то ладонь аккуратно надавила на плечо. Он еле разодрал глаза.
— Муль! — радостно воскликнул нависший над ним Лихтенштейн.
Голова была какой-то свинцово-пустой и ужасно, ужасно тяжёлой. Шмуэль простонал.
— Пан, я… — но попытался сесть, но безуспешно. Мир резко пошатнулся, в глазах потемнело. Лихтенштейн подхватил его за плечи, не дав упасть.
— Тихо, тихо. Не так резко.
Чужие руки нашли положение, в котором Шмуэль держал корпус прямо, и отпустили.
Сознание медленно, но возвращалось. Глаза начали видеть.
— Ух-х. И сильное же…
— Ага. Ты проспал сутки.
— Что?
Губы Лихтенштейна сложились в тонкую линию. Он всё ещё стоял над Шмуэлем, внимательно всматривался тому в лицо и не думал отходить. Что давило.
— Мм, да. Я запамятовал сказать, что зелье надо разбавлять, а не выпивать залпом пол склянки.
— Погодите, уже ш…
— Да, суббота. Муль, я… я очень сожалею, это моя вина. Шенкерке не смогла тебя разбудить перед синагогой, я тоже. Подходил каждый час, но… гм.
Шмуэль тихо простонал и спрятал лицо в ладонях. В нос ударил неприятный запах немытого тела. Собственного тела. Он не менял эту одежду двое суток, и не то чтобы позавчерашняя погоня за Козликом прошла бесследно для его нательной рубашки. Его ещё и зачем-то накрыли одеялом…
— «Каждый час»? А вы сами не спали? — попытался отвлечься от собственных бед Шмуэль.
Лихтенштейн удивлённо вскинул бровь и взглядом указал в сторону вина.
— А мне надо?
Ах, ну да.
— Простите, я вас подвёл.
— Что? Нет, Муль, тут всё нормально. Я нашёл немного компромата, пока хватит. А потом уже дочитаем этот ужас, в конце концов, пани…
Лихтенштейн защебетал, но смысл его слов никак не мог дойти до Шмуэля. Собственные ладони привычно легли на завязки куртки, чтобы избавиться от лишнего тепла — может быть, от этого и голова заработает.
Завязки. Узлы. Узлы, завязанные более суток назад.
Он вскинул руки, будто ошпарился. Хара3! И Элишка уже наверняка ушла…
— Что такое, Муль? — спросил уже оказавшийся чуть поодаль Лихтенштейн. Реакция Шмуэля его настолько застала врасплох, что он отпрыгнул в сторону.
— На куртке. Узлы. — Увидев напротив лицо, полное непонимания, Шмуэль пояснил: — В шаббат нам нельзя развязывать долгих узлов.
— А завязывать?
— И завязывать.
На мгновение Лихтенштейн задумался.
— А как же ты тогда…
— Короткие, до суток, развязывать можно, длинные — нет. А эта одежда на мне вторые сутки, как и узлы4.
В два шага Лихтенштейн вновь оказался рядом.
— Давай помогу?
— Что? Нет! — отрезал Шмуэль. Не хватало ему пропустит начало шаббата (благо все знают, что это произошло не по его собственной прихоти5), так ещё и жест Лихтенштейна казался неуместным посягательством, насмешкой.
Лихтенштейн, всё же успевший сесть перед Шмуэлем на корточки, извиняюще поднял ладони.
— Почему? Я же христианин. Просто скажи, я постараюсь помочь. В конце концов это правда моя вина.
Шмуэль чувствовал, как мысли в голове становились ровнее, последовательнее. За ночью идёт день, после дождя верхний этаж надо проверять на прохудившуюся крышу, а Иоанну из Лихтенштейна негоже прислуживать еврею.
Но как же мерзко было телу…
— Мм, я не то чтобы могу попросить вас сделать это за меня.
— Потому что я пан? Брось, Муль…
— Нет, потому что вы, — Шмуэль попытался найти нужное слово, но ни в одном из известных ему языков не отыскалось такого, что описывало бы их ситуацию. Пришлось обходиться тем, что есть, — человек? Мы не можем в эти дни даже просить кого-то, даже гоя.
— Оу.
Лихтенштейн отвёл взгляд. Шмуэль внимательно, насколько позволяла головная боль посмотрел на него. Предложение правда спасало ситуацию, но что-то тут не сходилось. Лихтенштейн всё же оставался гоем, более того, паном, который видел в Шмуэле лишь инструмент. Пусть и от скуки маскировался под прекрасного собутыльника — и был бы, наверное, одним из лучших, если бы не так умело развязывал окружающим языки. Шмуэль порой гадал, сказал ли что-то Лихтенштейн от балды или ссылался на пьяные откровения, которые сам Шмуэль благополучно забыл.
Если бы Лихтенштейн просто отправил Шмуэля к себе, было бы проще. От попытки понять чужие мотивы, голова загудела лишь сильнее.
— Вам нельзя разводить огонь по субботам, но мне в этот день приносят тёплую пищу, — прервал тишину Лихтенштейн, встретившись взглядом с Шмуэлем. Он не отвёл глаз.
Лихтенштейн прав. Как же всё-таки душила одежда…
— Для этого есть Элишка, — немного помедлив, ответил он. — Мы ей, мм, намекаем, что от неё требуется, и она делает.
Лихтенштейн просиял.
— У этого есть какое-то название? Ну, человека, который занимается тем же, чем и Элишка.
— Шабесгой.
— Что ж, Муль, — Лихтенштейн, целые сутки жизни отдавший дневникам пани, бодро развёл ладони в стороны и указал пальцами на первый узел — ждал просьбы, — на этот вечер я твой шабесгой.
Живот аж скрутило, но из чистого упрямства (или воспитания) Шмуэль не подал виду и кивнул.
— Давайте хотя бы у меня в комнате, хорошо? Я бы хотел сменить одежду и, возможно, доспать. Всё ещё чувствую себя так, будто меня вытащили из бульона, приняв за разварившуюся луковицу.
Лихтенштейн просиял, выпрямился. В свете факела Шмуэль наконец разглядел на его лице работу пани Хедвиги — глубокие синяки под глазами.
— Разумеется!.. Ух, Муль, — Лихтенштейн поморщился, когда Шмуэль ухватился за протянутую руку, — нагреть тебе воды?
Ну это уже ни в какие ворота.
— Спасибо, пан, но я умоюсь холодной. Да и не думаю, что мне поможет что-то, кроме полного омовения.
— А в шаббат оно…
— Да, запрещено.
— Мм, возможно, оно и к лучшему. Не думаю, что из меня бы вышла приличная банщица.
Шмуэль усмехнулся шутке. Но внутри всё, будто бы от ужаса, скрутило пуще прежнего.
Таверна спала. На посту мерно сопел Яков.
Лихтенштен приложил палец к губам — хорошо, пан, отчитывать будем позже.
Омыв в холодной катке лица (Шмуэля чуть не передёрнуло, когда Лихтенштейн опустил руки в воду после него), они на ощупь поднялись наверх и отворили дверь в комнату Шмуэля — так тихо, словно крались по чужому дому. На сердце становилось всё противнее.
В тусклом свете незакрытых ставен Лихтенштейн бегло огляделся — кажется, он был тут впервые — и нашёл на столе лампу, которую сразу взял в руки. Обернулся к Шмуэлю.
В практически полной темноте тот не столько увидел, сколько почувствовал вскинутую вверх бровь и улыбку. Он вздохнул.
— Здесь темновато, — шёпотом «намекнул» Шмуэль.
— Абсолютно согласен! — тихо ответил «шабесгой».
Быстрым движением Лихтенштейн зажёг огонь. Возможно, он не столько шутил над Шмуэлем, сколько просто наслаждался игрой, понятной только его благородной крови. Это объяснение почти устраивало подозрительность Шмуэля.
— Встань сюда, Муль.
Он подчинился. Слабый свет вырвал его из тьмы и лизнул правую сторону Лихтенштейна.
Он не был красив, по крайней мере в статике. В каком-то смысле это замечали все, кто заводил с шпионом разговор: Шмуэль ни раз видел, как обычно скупые на детали люди при нём растекаться мыслью по древу, — лишь бы увидеть на лице Лихтенштейна ещё немного яркого внимания к себе и своему рассказу.
Вопреки многим панским привычкам, Лихтенштейну идеально подходило его ремесло, оттого, возможно, он и держался столь хорошо. Ну, по крайне мере, точно лучше Шмуэля с его бессонницей.
Лихтенштейн, стоявший вплотную, мешкал. А потом мягко рассмеялась.
— Знаешь, за время своих, мм, скитаний по подвалам, я научился справляться с собственным туалетом, но помогать кому-то? Матушка бы удавилась заживо! Храни Господь её грешную душу.
— Не знал, что у вас есть родители.
Лихтенштейн, принявшийся за первый узел, аж поперхнулся воздухом, но глаз от куртки не отвёл.
— По-твоему, бог создал меня из глины? Или из ребра Адама? Не надо вот это бровями делать, я знаю, что твои люди думают о моих нарядах.
Ладони Лихтенштейна, до этого беспардонно лежащие на куртке, отпрянули. Следующий узел был развязан лишь лёгким касанием пальцев.
Переборщил.
— Мне стоит поговорить с ними? — попытка загладить вину.
— Пусть судачат, — ладони вновь легли на грудь, и Шмуэля аж передёрнуло. И для чего он вообще полез извиняться? — Сними верхнюю куртку, Муль. Ты, кстати, молодец, что купил её, замечательная вещь.
Шмуэль подчинился, не переставая смотреть на Лихтенштейна. Прохладнее телу не становилось.
— Не то чтобы у меня был выбор.
— Что? Да нет. Точно помню, я просто сказал, что вместо той драной тебе стоило бы купить зелёную, возможно, стёганную, — Лихтенштейн резво принялся за пурпуэн, но физический контакт умерил. — Хорошо бы подошла к глазам, подчеркнула фигуру.
— Не совсем, пан. Вы дали на неё денег — считайте, приказали.
Лихтенштейн замер и встретился взглядом со Шмуэлем. Последний опешил: от отсутствия прямого зрительного контакта он как-то забыл, что так бесстыдно рассматривать чужое лицо не то чтобы прилично. Даже когда разглядеть можно всего ничего, и он скорее просто знает, чем видит, что происходит на чужом лице.
— Правда?..
— Ну… — теперь взгляд отвёл Шмуэль, ощущая, что уже в его лицо цепко впились. Отчасти он лукавил и поиграл бы в эту игру дальше, но держать лицо не давала усталость.
Благо Лихтенштейн вернулся к узлам.
— Эх…
Он опустился на колени и жестом приказал снять пурпуэн. Шмуэль как ни в чём не бывало подчинился, хотя происходящее провело горячими пальцами по его позвоночнику вверх, сомкнув ладонь на горле.
Они шепчутся в темноте вплотную друг к другу. Всего шесть узлов на штанах отделяли Шмуэля от того, чтобы остаться в одной рубашке перед сидящим на коленях Лихтенштейном.
Будь они монахами, их бы погнали из монастыря немедленно6.
— Кажется, я становлюсь собственной матушкой, — Лихтенштейн, принявшийся развязывать мелкие узлы, поднял глаза на Шмуэля. Тот нахмурил брови, пытаясь сосредоточиться только на их разговоре, но Лихтенштейн понял всё по-своему.
— Нет, правда! Ты можешь думать что угодно о моих предпочтениях в одежде, но матушка была буквально одержима тканями. В детстве играла со мной, как с куклой — что, к слову, было недёшево, отец ругался, но попробуй ей что-то сказать... Благо теперь я сам управляю этой частью своей жизни. И хожу в синем.
— А раньше? — спросил Шмуэль даже немного искренне.
— Красный и чёрный. Они мне, конечно, ужасно идут, но до сих пор тошно. Будто твоё тело и не твоё вовсе. Ну, всё, — Лихтенштейн одним резким движением развязал последний узел. Шмуэль вздрогнул, но успел правой рукой придержать штаны, чтобы те остались на бёдрах, — можешь надевать низ для шаббата.
— Мм, спасибо.
Лихтенштейн поднял вверх руку, и Шмуэль подал ладонь, чтобы пан поднялся. Но Лихтенштейн не только встал с колен, но и вложил в чужую руку что-то прохладное.
Шмуэль поднёс предмет ближе к лицу.
Ароматическая вода7.
— Не воспринимай как укор, но лично мне тяжело засыпать с запахом грязного тела. Не знаю, как будет тебе, но мне помогает, если нанести за уши.
Вновь повисла тишина.
— Простите, но даже пара капель — слишком роскошный подарок.
— Да забирай всю склянку.
Шмуэль ощутил такую усталость, что захотелось взвыть.
— Нет, правда. Не совсем мой запах, но тебе должен подойти.
Что-то вновь не сходилось и сверлило черепушку изнутри.
Шмуэль покрутил изящный флакончик в руках.
Лихтенштейн говорил много, но вообще не рассказывал о своем прошлом — профессиональная привычка. Шмуэль её разделял, но вино и заинтересованное лицо напротив каждый раз развязывали язык.
Шмуэль нащупал пробку.
И сейчас этот плут якобы извинялся за пропуск синагоги. Отдал духи. Рассказал правдоподобную историю о собственной матушке.
Шмуэль перевёл флакон в горизонтальное положение и поддел пробку ногтём.
Шмуэль стоял перед Лихтенштейном голым, и Лихтенштейн немного обнажил душу в ответ. А равные не могут унизить друг друга.
В нос ударили травы и специи: шалфей, базилик, анис. И что-то тёмное, тягучее.
— Возьми. А то, возможно, я решусь освоить ремесло банщицы.
Внутри что-то жарко лизнуло грудную клетку, будто он всё ещё одет. Шмуэль медленно нанёс воду за уши, стараясь не пролить ни капли на рубашку8.
Аромат обволакивал его, как и мягкая улыбка напротив.
— Теперь он твой. Надеюсь, тебе удастся доспать своё.
— Я попробую.
Повисла тишина. Между ними наконец было какое-то расстояние. Шмуэль покосился на лампу.
— Что ж… — начал Лихтенштейн.
— Тушить огонь тоже нельзя, — прервал его Шмуэль.
Лихтенштейн усмехнулся уголком губ и, не отрывая взгляд от Шмуэля, затушил фитиль.
— Ещё что-то? Или могу уходить? — спросил он уже в полной темноте.
— Да.
Шаг, два. Осторожно скрипнула дверь.
— Иоанн?
— Да? — он будто и не заметил изменившегося обращения.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Муль.
Дверь захлопнулась.
Собственная подушка оказалось слишком колючей. И только в пришедшем под утро сне чей-то вкрадчивый голос нежно нашёптывал что-то про соляные столпы.