Work Text:
Любовь, сладострастно-горькое чудовище, от которого нет защиты (с) Сапфо
Было уже слишком поздно просить помощи. Да и стрела, задевшая плечо вскользь, повредила по большей части рубаху, пурпуэн да гордость. И эта самая гордость не позволяла ради неё будить, погрузившихся в мирный сон обитателей «Царя Соломона». Утром отдаст шенкерке залатать дыры, но вот кровоточащую рану всё же требовалось перемотать сразу. Пошарив по ящикам, чистых повязок Шмуэль не обнаружил. Да, впрочем, вообще никаких повязок не оказалось в комнате. Видимо, в прошлый раз последние запасы были истрачены на Якова и так и не были пополнены. Это, конечно, было не хорошо. От дум по поводу поиска повязок Шмуэля отвлёк шум внизу.
Кто-то настойчиво копошился и не стеснялся скрипеть половицами. Шмуэль напрягся. Ловко схватив меч, и, стараясь не сильно беспокоить раненную руку, он на цыпочках спустился по лестнице в кухню. Зелёный рукав спущенной куртки чуть шуршал по стене. Уже готовясь вступить в драку и наподдать незваному гостю, он никак не ожидал увидеть на кухне у котелка пана Лихтенштейна. Тот с грустным выражением лица осматривал опустевшую посуду. То ли куртка, то ли старая лестница, но что-то всё-таки выдало Шмуэля, потому как Иоанн достаточно быстро развернулся к нему, смерив удивлённым взглядом. В повисшей неловкой паузе Шмуэль спрятал меч и подтянул куртку выше, скрывая рану. Наверное, надо было что-то объяснить, но он молчал, пока ему не ткнули по направлению к плечу.
— Выглядит серьёзно.
— Еле задело.
Лихтенштейн посмотрел недоверчиво и кивнул, подходя ближе. Осмотрев Шмуэля с ног до головы, он как-то слишком бережно взял его за предплечье, а затем сжал место у края раны. Будто проверяя так ли «еле задело» как кажется. Шмуэль чуть зашипел. Скорее от внезапности, нежели от боли. Наконечник стрелы лишь немного задел кожу, было неприятно, но терпимо. Пожалуй, раньше он сталкивался с чем-то и похуже. А кровь, заляпавшая одежду, и вовсе была не его.
— Пойдем, я помогу. У меня были повязки.
И не выпуская предплечья из рук, Иоанн неспешно зашагал в свою выделенную комнатушку. Сразу бросалось в глаза, что подвальная дверь в кои-то веки была не нараспашку. Порой Шмуэль верил, что пан просто испытывал его. По многим граням. Но по сдержанности особенно. Как Тора предписывала воздержание от излишков повседневной жизни, так и Лихтенштейн был вверен ему самим мирозданием дабы охранять и оберегать от напастей, в которые тот сам так и норовил залезть из-за своего любопытства.
Верхняя одежда приземлилась на один из табуретов. Иоанн достал чистые повязки из сундука. Чуть отодвинув в сторону рубаху, он быстрыми, но осторожными движениями наложил их. Повисшее молчание стучало молоточком по вискам. Несколькими часами ранее парочка грязных с виду нищих не давали Шмуэлю прохода, всё спрашивая про великодушного пана в синих расшитых одеждах. Говорили, что хотят отблагодарить за спасение, речи их были нескладны и неправдоподобны. Пришлось шепнуть им по секрету, чтобы они так глубоко не расспрашивали, мало ли злые рты что скажу в ответ, иль наточенные кинжалы под рёбра попадут в печальной драке. Впрочем, так всё и вышло: двое проныр больше никогда не донесут своему хозяину интересующую информацию. Зато вот о том самом «хозяине» хотелось узнать побольше, дабы на корню зарубить все его попытки разузнать информацию. Ниточек было предостаточно, а значит и работы тоже.
— О тебе спрашивают.
Прозвучало вслух немного с нажимом. Но Шмуэль беспокоился. Обычно ворчал и огрызался, но с Иоанном всё было иначе. Никто не приказывал о нём заботиться. Он обратился к ним сам. С просьбой помощи в общем деле. И это общее дело сближало. Отчего-то совершенно обычным спустя время стало мельтешение вокруг него. Шмуэль не вписывал себя в звание защитника, скорее помощника. Но развиваемое день ото дня заботливое стремление к этой самой защите попросту занимало всё больше места в осознании, вытесняя остальное.
— Конечно, такой завидный шпион затерялся в городе.
— Bása, всё больше людей тебя ищет.
Иоанн смерил его странным взглядом. Будто бы говоря «да, а чего ты ожидал?». Неожиданности это не вызывало. А вот ярость понемногу плескалась где-то внизу, поднимаясь выше. Какую же службу он мог сослужить, если не мог спрятать одного единственного человека от злых взоров и острых когтей? Дело было не в важности, дело было в чести. И в чём-то более личном. Это личное пеленой тянуло в сторону, прячась за тёмной вуалью, желая перешептаться, объясниться, рассказать. Шмуэль покачал головой, развеивая видение.
— Вот так ищут, да? – Иоанн жестом указал на перевязанную рану.
— Нет, это…
Он замялся. Враньё. Узнает же, почувствует. К чему тогда всё это?
— Это?
Шмуэль молчал. Развивать дальше ложь не хотелось, но и начни говорить правду, он боялся оттолкнуть Иоанна. Тот и так последнее время существовал в ограничениях. Это угнетало. Возможно, по ночам можно было куда-то выходить вдвоём, оставляя таверну с её спящими жителями остывать от знойного дневного солнца. Через тайных проход выходить к старому сеновалу, прогуливаясь там, разминая ноги и рассказывая друг другу истории не только о «рабочем шпионаже». Шмуэль просто хотел оберегать, быть рядом. Волнения, что однажды он не успеет вмешаться или помочь, что придёт слишком поздно и увидит что-то ужасное, давили.
— Муль, будь осторожнее, – рана была уже давно перевязана, в руках покоились пару повязок, которые Иоанн перебирал пальцами, всё это время он смотрел внимательно на человека напротив, – пожалуйста.
В его взгляде было столько неозвученных слов. Шмуэль словно в зеркало смотрел. Они оба как будто думали об одном и том же, но из-за выросшей преграды не могли докричаться друг до друга.
— Я не веду книгу учёта, но за последние дни ты попадал в неприятности намного чаще, чем хотелось бы.
Шмуэль отвёл взгляд. Его отчитывали. Его отчитывали в том, что он стремился защитить кого-то. Кого-то очень важного. Для всех. И для самого себя. Ведь все его царапины не стоили такого печального взгляда Лихтенштейна.
— Твоя потеря невосполнима, Муль.
Глаза блестели в свете лучины, придавая им тяжести и усталости. Слова трактовались как-то совсем иначе. Как будто найти тайник с двойным дном. Шмуэль поджал губы. Это всё было как-то неправильно.
— Твоя… тоже.
— Рад это слышать.
Несмотря на слова, улыбка Иоанна была вымученной. Обмакнув остатки ткани в блюдце с водой и промокнув лицо Шмуэля, он задержал руку на щеках, куда попало несколько капель чужой крови.
— Я не хочу тебя терять.
Бессмыслица какая-то. С ним же ничего не случилось. Иоанн смотрел из-под полуопущенных ресниц так искренне. Так тепло и печально одновременно. Сердце пропустило удар. Шмуэль задержал дыхание. Он словно смотрел какую-то трогательную постановку со стороны, стоя в отражении. Но её части не ложились ровно, музыка звучала искажённо, вся поэма не соединялась во что-то привычное.
Внешне Иоанн выглядел сосредоточенно-спокойно, но сквозившая от него подавленность заставляла пропустить всё через сито. Кажется, Шмуэль видел его таким впервые. Сердце забилось сильнее. Внутри что-то ломалось, разбивалось. Осколки резали пальцы. Дрожащие только что любовно обработанные руки снова начинали кровоточить. Раны саднили. Они не могли затянуться.
Противоречия одно за другим всплывали перед глазами. Он не должен был... Не должен был слышать такое от своего драгоценного пана. Это ему нужно было говорить такие слова. Не наоборот. Это его нельзя было терять. Шмуэль бы не допустил. Не простил бы себе. Долг и стремление смешивались в причудливом аромате волшебного зелья. Выпей его, и оно драло бы горло. Слова не складывались во фразы, сказать что-то сейчас было труднее всего. Где-то чуть дальше запрятанные чувства гармонии и доверия горькой травой ложились на язык, вызывая тошноту.
Цепкий взгляд Иоанна разбирал по кусочкам, он словно уже знал все мысли другого наперёд. Это дробило ещё сильнее. Кровь из ран заливала пол. Сам перед собой закрывая двери, Шмуэль тяжело выдохнул, прикрывая глаза, прислоняясь к ящику позади. Непомерно сложно было прислушаться к той части себя, что вторила о чём-то большем, чем просто «долг». Внутренний голос шептал о чувствах, рассказывал красивую историю доверия, разделённую на двоих, но тонул в громких звуках колокола, отсчитывающего время до казни. Долг ли прихоть – Шмуэль пытался разобраться сам в этом вопросе уже давно. Пытался понять не обманывал ли его всё это время внутренний голос, нашёптывая дьявольскую молитву по вечерам.
— Не понимаю…
Иоанн смотрел с нежностью, убрав остатки повязок в сторону, поглаживал ладонью запястье. Второй рукой перебирая складки рубашки у раны на плече. Он ждал. Чего-то очень сильно желал, осторожно переминаясь с ноги на ногу, но не мог ворваться бурей в тот хаос, что творился у Шмуэля в голове, делая этим ещё только хуже. Тихо, чтобы не спугнуть, он прошептал:
— Скажи мне, я помогу понять.
Сказать было сложно. Понять – ещё сложнее. Противоречия кружили голову, комната накренялась, будто они были в плавании, попав под качку.
— Возможно, мне…
— Нет!
Шмуэль вцепился в синий рукав пурпуэна, сжав сильнее, чем хотел. Он знал, что последует за «возможно». Откладывать ещё дальше было невыносимо. Мысли раздирали сознание. Преследующий ужас занимал всю голову темнотой. В спасительном свете мерные поглаживания держали на плаву, не давали утонуть.
Иоанн не настаивал, не гнал вперед. Без принуждения, понимая каждую ступень ответственности. Водил рукой по запястью вверх и вниз, словно успокаивая, словно убаюкивая. Словно давая понять: «я всегда буду рядом, на твоей стороне, чтобы не случилось».
Всегда.
— Хочу поцеловать тебя прямо сейчас.
— Ох, Муль.
Иоанн чуть улыбнулся, тут же медленно припадая губами ко лбу. Целуя настолько целомудренно насколько мог себе позволить.
— Вот так?
Шмуэль спрятал взгляд за закрытыми глазами. Образ всё сильнее ухмыляющегося Иоанна отпечатался на веках. Два последующих нежных поцелуя лишь крыльями бабочек еле задели обе щеки. Раскрывать очи было страшно. Подрагивающих губ коснулись другие в таком же лёгком обрамлении. А затем ещё и ещё. Не распаляюще. Будто в ожидании преодоления барьера по ту сторону. Со свистящим звуком набранный воздух, как сбивающий осадную лестницу вульж, разделился на двоих. Сердце невыносимо громко стучало в висках, пребывая в наслаждении. Смакуя поцелуи один за другим, Шмуэль впервые за долгое время с осознанным чувством снёс неугодный мешающий жить барьер в голове. Пока лишь один.
Локоть, упёршись в стену, не дал возможности убрать руку. Под пальцами тёплая ладонь ощущалась зыбким песком. Мелкая дрожь отдавала покалываниями вверх по телу. Очерчивая несмело по краю кожи мизинцем контур, Шмуэль пытался не затянуться в водоворот. Тщетно. Его контрастно тянуло всё ниже. Пальцы зацепили рукав, юркнув под него. Дальше. Сильнее. Ближе. Хлёсткий звук разорвавшегося поцелуя ударил ярким отзвуком от стен. В глазах напротив горели огни, яркими языками трогая радужку, сплетясь в пламенном танце. Их отражением было желание. Не сиюминутная прихоть. Нет-нет. Иоанн не позволил себе бы такую дерзость, даже будучи королём. Эта была взращённая нелёгким трудом потребность. Необходимость.
От одного осознания творящегося в мыслях хаоса, Шмуэль почувствовал жар, приливающий к щекам. Наверное, в приглушённом свете комнаты это было не так заметно. Но вопреки всему Иоанн замечал и такое. Мастеру-шпиону даже в полумраке ночи было различимо, что страх, что стеснение.
Губы горели. Как горела кожа груди под распятой ладонью. Расстёгнутый верх рубахи оголял острые ключицы. Об них хотелось порезать пальцы. Иоанн гладил по шее вниз до костей, не смея шагать дальше под ворот. Словно дразня, проверяя границы дозволенного. Шмуэль был готов позволить ему многое. Многое, о чём сам мог представлять лишь на секунду, тут же в спешке прогоняя наваждение.
Пожалуй право, это было губительно. Мысли всё ещё пребывали в конфликте, шумели и мешали. Два шага в сторону и утянуть Иоанна за собой на жёсткую кровать. С совершенно прямой спиной тот гордой кошкой воссел на бёдрах и теперь чуть более властно шарил руками по груди. Шмуэль потянулся вперёд, прикасаясь к синим одеждам и золотым украшениям. Ухмылка – совсем блёклая и скорее игривая – не спадала с лица Иоанна.
Раздевать его, расстёгивая пуговицу за пуговицей дрожащими руками, было сокровенно. Завораживающий вид на сглаженные ключицы, заставил остановиться, чуть помедлить. Вцепиться голодным взглядом в ритмично движущееся адамово яблоко. Кто-то пытался сохранять спокойствие? Напрасно.
Подтянувшись на локтях, Шмуэль не глядя мазнул по шее, вверх по подбородку, ловя губами лёгкие вибрации. Несколько вздохов по щеке и тихий выдох в ухо. Алеющие кончики ложились идеально под язык.
— Муль…
Голос доносился словно из другого мира. Откуда-то из-под толщи воды, рассекающий поверхность поднятым с глубины тяжёлым мечом. Резкий, ударивший в нос запах стали, затормозил. Кусать пана за губы было лишним. Шмуэль не мог иначе, тот так близко, в глазах даже в полумраке так ярко.
Смятый слюной поцелуй в скользких отзвуках разрезал тишину. Лопатки снова встретились с кроватью. На груди две ладони не давали подняться, не давали нормально дышать. Сердце спешило оказаться в этих ладных руках, ломая тюрьму из костей до хруста. Секунда на вдох тянулась тысячелетием.
Шмуэль чувствовал, как губы начинали болеть. Ныть, прося пощады. Не так сильно, не так много. Не так за раз, как выпить пива. Это драгоценное, дорогое, настоявшееся вино. Его надо смаковать. Иоанна было много. Во взгляде, в дыхании, в движении. Лишь чудом оставшейся силы воли, расстёгнутый до конца пурпуэн, был осторожно снят и сброшен вниз.
Гуляя руками по голой спине, очерчивая каждый изгиб, Шмуэль запоминал все детали. Складочки под животом, чуть рыхловатые мышцы на руках, спина человека, который провел полжизни в скрюченной позе с фолиантом в руках. Каждая часть, каждая неровность, каждый стык – будто сшитый частями платок из разных лоскутков.
Внимательный чуть властный взгляд Иоанна одарил ознобом. Будто останавливая на перепутье между «что ты там нашел» и «нравится, да?»
Шмуэлю нравилось. Мягкие покатые плечи, небольшая округлость тела. Пальцы гладили, впитывали, запоминали. Под волной мурашек, Иоанн закрыл глаза.
Слишком быстро? Слишком близко?
Слишком открыто. Непривычно наизнанку. Оголиться телом как оголиться душой.
— Тише... тише...
Собственный голос звучал хрипло и рвано. Сильные руки прижали к груди. Пятернёй зарылись в чуть влажные волосы.
Иоанн ощущался маленькой пташкой, пригретой у самого сердца. Дрожь сходила на нет. Ещё пара секунд, и от неё не осталось и следа. Замешательство или маленькая панская слабость? Какая разница, если он смотрел сверху вниз так глубоко, постепенно раскрывая свою душу. Спешка была ни к чему. Плавные движения дарили очаровательное предвкушение. На контрасте с резкими отчётливыми прикосновениями от Шмуэля, они ощущались провокацией.
Томиться в золотом сиянии не было сил. Силы были на подъём. Секунда, и великодушный пан теперь взирал снизу вверх с нескрываемым интересом. Иоанн улыбался смело и ехидно. Водил рукой по боку прозрачным движением приглашающе. Поразительно было осознавать, что он мог измениться вот так за считанные минуты. В затуманенной голове Шмуэля голодные зайцы за столом били ложками по дереву. В жаждущих больше движениях была настойчивость, в глазах – просьба. Игривая мольба, затаённая во взгляде.
Иоанн понимал его без слов. Сколько времени прошло с их первой встречи? Порой казалось, десятилетия. В припухшие уста просочился властный шёпот. Шмуэль не разобрал ничего. В ушах стоял шум. Но руки сами интуитивно нашли края расстёгнутой рубахи и сдёрнули её, отправляя вниз к другим одеяниям. Заботливо перевязанная рана на плече даже не смела беспокоить.
— Хочу поцеловать тебя прямо сейчас.
Вернувшаяся бумерангом фраза застала врасплох. Шум пропадал, отходя на второй план. На лице отразилась растерянность. Лихтенштейна это забавляло. Он улыбался, чуть царапая спину короткими ногтями. Смотрел вызывающе, в глазах плясали черти с факелами наперевес в необъятном желании распалить сильнее.
— Хочу снять с тебя всю одежду, Муль. Ты позволишь?
Шмуэль кивнул.
Когда он смотрел так. Когда он говорил так.
Когда он просто был таким, как сейчас.
Разве ему можно было отказать?
В свете пламени отчаянно дёргающейся свечи, в тишине погружённого в сон дома, разрезая словно раскалённым мечом шкуру, слыша каждый сопутствующий звук – этот водоворот утягивал в пучины всё глубже. Как глубже пальцы шептали по коже горячими отпечатками. Как из уст в уста, словно неся спелую ягоду, переливались обжигающие вздохи.
Чуть стыдливый взгляд, скрытый за подрагивающими влажными ресницами зелёных глаз, внимательно следил за движениями. За юркими пальцами, с нажимом касающимися кожи, что в подтверждении слов раздевали, оголяли.
Безмятежность, пойманная за самый кончик иллюзорного платья, хохоча, утекала из слабого хвата. Шмуэль боялся сделать что-то резко, боялся навредить. Второй – самый главный и опасный – барьер, собственноручно возводимый на протяжении всей жизни, мешал думать. Он трескался, разламывался, будто построенный из плохого материала в сильную грозу. В том таинстве, что раскинуло свои тёмные тени прямо сейчас под пологом ложа, уже было слишком много вреда. Рой мыслей копошился, разрастался всё сильнее. Дева безмятежности растворялась, уступая место страху. Липкому и отчаянному.
— Посмотри на меня.
Этот спокойный голос взывал из глубин, рассекая пелену. Тёплые ни капли не дрожащие руки Лихтенштейна покоились на щеках. Равномерными движениями рук, поглаживая, словно продираясь сквозь заросли, он заставлял обратить внимание на себя.
Без слов в тишине, лишь читая по глазам, он говорил и вопрошал сам. Шмуэль смел перечить, смел прервать этот хрупкий контакт, смел развернуть яблоко не надкусанной стороной, возвращая всё на круги своя. Смел в любую секунду. Но право смел ли он был в своих желаниях?
Неотвратимость, сжатая в пружину, разжималась в руках.
Фатальность – не окончание, а дикое стыдливое осознание.
Необратимое грехопадение было неминуемо. Оно настигало, как накрывало дождём небеса из обычно увесистых кучных туч. Планомерно и безвозвратно. С чем-то пришлось смириться, что-то принять, а что-то и потерять. Лишь начавшееся раскалываться нутро, бережно было исцелено вновь. Второй барьер рассыпался на глазах.
Почти догоревшая свеча забирала все секреты с собой во мрак. Каждый жест, каждый скрип, каждый стон. Ласковый взгляд Иоанна, мягким пером, что водил по щекам. Глубокий, заглядывающий в самую душу, взгляд Шмуэля возвращал тепло. В груди жарким пламенем расцветал самый яркий цветок. Пальцы дрожали, пальцы скользили. Губы дыхание ловили. В трепещущем упоении соприкасались бёдра. Во мгновенье ока укрывшей темноте, не успевший стать воспетым, возглас потонул в устах. Два нагих тела в страстном танце единения сплетались в один прекрасный узор, словно вышитый руками талантливой мастерицы.
Смятые, разломленные, в поту жарких тел, пан и его самый близкий помощник делили ложе, прижавшись друг к другу, усмиряя сердце, после достигнутых чувственных пиков. Кровать под ними неприятно взвыла, когда Иоанн оплёл рукой спину Шмуэля.
Его спрятанная в шею улыбка ощущалась ехидным шёпотком. Уста молчали, хрупкая тишина укрывала лоскутным одеялом оба плеча. Разразившийся хаос как был поднят, так же в мгновение ока и подавлен. В душе плескалось так давно забытое чувство покоя. Осторожные вопросы всплывали в мыслях, но не резали сознание. Шмуэль запоминал их, ведь иначе не разобравшись в чём-то до конца, он бы не смог нормально жить дальше. Бережно слой к слою оставленные вопросы были отложены на утро. Будить притихшего Иоанна вовсе не хотелось. Зато хотелось перебирать его завитые волосы ночь напролёт. Так, пребывая в тихом молчании и тёплом сознании, Шмуэль не заметил, как сам и задремал спустя всего пару мгновений.