Chapter Text
В таком полумраке, когда хрупкий смех напротив вторил весенним птицам, он наивно верил, что всё образуется. Что после всего он убедит отца не выдавать её за другого, и через пару лет они поженятся. И, может быть, пройдясь по Никольсбургу1 не чудом спасшейся приживалой, а хозяйкой земель, она наконец уснёт без кошмаров.
Сейчас они сидели друг напротив друга, зябко кутаясь в меха и разделяя маленькую детскую трапезу: колачики с повидлом и мёдом. Разумеется, немножечко краденные, он всегда говорил, что так еда вкуснее. С этим она никогда не соглашалась, но после сердитого взгляда всегда наступала кроткая улыбка. Возможно, на следующей неделе он уговорит кухарку приготовить бейглы, и им она улыбнётся теплее.
Она грустно о чём-то щебетала, он не слушал да и не мог. Дождь укрывал звук её голоса, а без остатка его съедали грозовые раскаты, от которых она замирала испуганным крольчонком. Может быть, он бы и взял её руку в свою, но нельзя: суровая тень в углу блюла благочестие пани. Не то чтобы он хотел коснуться её — мягкость чужой кожи не занимала его мысли. Лишь желание защитить.
Чего не скажешь о ней. Каждый в замке знал, что она мечтала о его объятиях. И пелена, которая опускалась на её бледно-зелёные глаза в полутьме, пела, молила и о кое-чём большем. Вот уже второй год.
Сколько ей сейчас было, двенадцать?
— Ива, вчера я видела со стены еврейский обоз. Может быть, там была Марта? — расслышал он.
Она ткнула пальцем в колачек так, что тот потянул за собой блюдце и оно немного провалилась в перину. Наелась, вновь почти ничего не съев.
Он пожал плечами.
— Вряд ли. Насколько мне известно, они переехали в Зноймо и теперь торгуют с Колином.
— А, — она прикусила губу. Он уже говорил об этом, но она забыла. — Знаешь, у меня от чего-то дурное предчувствие.
На самом деле, он рассказывал ей о переезде Марты более пяти раз.
— Ты стала хуже спать?
— Да куда хуже…
Она горько рассмеялась своим, если честно, почти никаким смехом.
— Менестрель вчера пел такую грустную песню, — произнесла она, когда смех стих. Отчего-то её голос и смех словно существовали по отдельность. — И чего это Хартнейд захотел послушать её ещё два раза…
Он улыбнулся и откинулся на кресле. Журение отца всегда его радовали.
— Не знаю, Элишка. Но старики отчего-то любят песни про любовь, особенно трагичные. Все эти «помни меня» для каждого сезона, молнии, одиночество, листья, бледное лицо в финале…
— Про любовь? — она вскинула на него полные страха глаза. — Мне казалась, эта песня про смерть.
Красная ткань на ней вспыхнула злыми оранжевыми языками.
Под мгновенно сгоревшим верхним платьем оказалась пылающая и полнящаяся криками Кутна-Гора.
***
— Derfar darf der hatsóe vayterdiker durkhtrakhtung. Lozt unz zikh nisht opshteln un geyen mir vayter tsum nokhstikn problem.2
Из полудрёмных образов его выдернуло шипение «zikh nisht»3. Кажется, эти слова означали что-то вроде «не останавливайся» — по крайней мере, Иоанн слышал их лишь в ситуациях, подразумевающих подобное.
— Итак, пан, — колинский раввин, больше похожий на сушёный виноград, чем на человека, бодро перешёл на чешский. Иоанн видел его вчера распределяющим беженцев, от того так скоро вспомнил имя — оно звучало слишком часто.
— Да, достопочтенный рав Меир, — ответил Иоанн.
Синагога была набита битком, не самое удачное расположение окон лишь усугубляло этот факт. И два часа сна, полное отсутствие вина, а также кое-чей спешный отъезд без единого слова не делали настроения Иоанна лучше.
— Какие у вас дальнейшие планы? Признаю, ваше присутствие сегодня как удивляет, так и — раввин обвёл ладонью присутствующих, — вызывает беспокойство.
Потрясающий вопрос для шпиона, находящегося в присутствии, скольких, двадцати с лишним незнакомцев? Чудо, что этот Меир соизволил хотя бы не назвать полных имени и титула.
— Ваши опасения более чем понимаемы, рав, — толика усталости в голосе заставила эти слова зазвучать почти искренне. Иоанн почувствовал напряжение в шее. — А планы мои формулируются следующим образом: я желаю на какое-то время остаться в городе, чтобы помочь беженцам. И вашей общине, разумеется.
По синагоге пронёсся шёпот. Глаза, до этого лишь касавшиеся его тёмных походных одежд, прилипли к Иоанну, как грязь к сапогам. Челюсть прострелило. Если бы он пил каждый раз, когда за это утро подобная боль настигла его, он бы уже выблёвывал желудок.
— Остаться? Помочь? Вы хотите нового по…
— Рав, прошу, не принимайте меня за дурака. — Из толпы послышался возмущенный голос, но Иоанн был слишком измотан, чтобы следовать каждой условности. — Мне есть, где скрываться за пределами вашего квартала, и даже там я не собираюсь делать ничего, что могло бы навлечь на вас беду, — и добавил совсем тихо, опустив голову: — Моё желание помочь вам совершенно искреннее.
И он не врал. Но на душе скребли кошки. Кошкам вторила вновь взнывшая челюсть.
— И это всё, что вы хотели сказать о ваших планах?
— Всё.
Молодой кудрявый мужчина, до этого молча сидевший рядом с раввином, расплылся в усмешке:
— Вы попросили не считать дураком вас, однако нам такого одолжения делать не желаете.
Господи, и почему он надеялся, что люди в их положении будут сговорчивее?..
— «Всё» — для вас. Вы же понимаете специфику моего ремесла. — Кто-то за спиной зло усмехнулся, и что-то совсем мерзкое внутри Иоанна подумало, что этих крестьян давно никто не сёк. — Люди Шмуэля знали слишком много о моих планах, и теперь они мертвы. Я клянусь своим именем — которое, я надеюсь, хоть сколь-либо останется инкогнито, — что ни один из моих планов не бросит тень на еврейский квартал. В остальном же наши интересы схожи, иначе бы меня тут не было.
Повисла тишина. Иоанн встретился глазами с Йехудой, сидящим с другой стороны от колинского раввина. Меир, перестав играть крючковатым пальцем с кистью шапки, задумчиво продолжил:
— И как же вы собираетесь нам помогать?
— Мм, — выпить хотелось нещадно; руки привычно потянулись к цепи, однако не нашли ничего, кроме верёвки под нательной рубашкой, — опуская детали, лишь скажу, что не заметил в квартале ни единой таверны или кузнеца. Предположу, что смогу сделать что-нибудь, чтобы милевое право не душило вашу общину столь сильно. И, возможно, я знаю, куда надавить, чтобы в принципе расширить территорию квартала. Обе помощи не обещаю, но что-то из этого, скорее всего, у меня получится.
По синагоге разнёсся шёпот совершенно другого характера. Меир тихо сказал что-то кудрявому мужчине. Тот недовольно пожал плечами.
— Вы действительно?.. — начал кудрявый.
Как же он устал за эти дни.
— Да, клянусь перед лицом моего Бога, что не сделаю ничего во вред вашему кварталу, ничего, что может навести на вас подозрения. Я не могу гарантировать, что мои люди не сойдут с ума окончательно, но… за свои действия я отвечаю. И я сделаю всё, чтобы выполнить хоть что-то из обещанного мной. Я не могу уйти, ничего не дав взамен людям Кутна-Горы и ничего не дав взамен тем, кто их принял.
Синагога затихла и устремила глаза на Меира. Иоанн предполагал, что его слова породят какое-то обсуждение, но нет. Раввин молча переглянулся с кудрявым мужчиной, тот лишь поднял вверх брови.
Тишина ощущалась неправильной.
— Мы принимаем вашу помощь, пан, — сказал наконец Меир.
Иоанн встретился взглядом с Йехудой. Тот моргнул медленнее, чем обычно — они поняли друг друга.
— Благодарю, — ответил Иоанн.
***
После собрания проаммиаченный утренний воздух казался избавлением, пусть и полнился голосами и стонами. Иоанн, уже видевший эту улицу вчера, всё равно огляделся — на всякий случай.
Ни намёка на место с вином.
Он спрятал лицо руками и немного вздрогнул оттого, насколько оно было гладким. Обычно вторые планы давались ему легко и припеваючи, ведь обычно создавались в противовес Йосту и его вечному желанию оставить всех без штанов. Но сейчас второй путь жёг шею вместе с маленьким кожаным цилиндром на груди. Возможно, Иоанну стоит хотя бы заменить истлевавшую нить перед возвращением — лишь бы…
Дверь скрипнула. Из-за неё показался Йехуда. Иоанн почтительно кивнул, но его жест проигнорировали.
— Вы оказывали мне большее почтение, чем раби Меиру, — в своей мучительно медленной манере произнёс Йехуда.
— Сожалею. Недосып ужасно сказывается на моих манерах.
— Я не только об этом. Вы сказали о своём предложении при всех. Раби не имел права отказаться, хотя ему следовало, — он тяжело вздохнул. — Однако я удивлён, что вы решили остаться.
Знай Йехуда всю иронию ситуации…
— Скажем так, образовались дела, — Иоанн указал ладонью в закоулок. — Проводить вас до жилища или вас ещё ждут?
Раввин вновь тяжело вздохнул.
— Пойдёмте.
Иоанн отогнал неловкость. Они зашагали прочь с людной улицы: утренняя смена помогающих беженцам сменяла вечернюю. Под ногами неприятно хлюпали уже теплеющие лужи.
— Вы говорили утром с Ханой и… её мужем? Простите, не запомнил имени. Они вчера так ругались под ночь. Ну, то есть утром…
— Не берите в голову, пан. Хана — хорошая еврейка, хорошая мать. Пусть иногда и может вспылить. Наверное, это у нас семейное.
Иоанн усмехнулся.
— Вы говорите так, будто это что-то плохое.
— Вряд ли испытания, посланные Создателем вообще следует считать «чем-то плохим».
Они сошли с короткой улицы и остановились у двери дома, куда их вчера радушно пустили. Ну, как «пустили». Было бы странно, если бы Хана с мужем не приняли родного отца с сестрой и племянником, а вот панская фигура под крышей действительно была выбором. И, к сожалению, этому жесту не суждено стать последним одолжением:
— Рав Йехуда, мне вновь от вас кое-что нужно.
Их взгляды встретились, но старик не сказал ни слова. Иоанн как ни в чём не бывало продолжил:
— Я бы действительно не хотел привлекать к себе внимания… я просто не могу позволить себе подобного. И даже в этом, — Иоанн обвёл руками свой невзрачный походный наряд, — я вполне могу себя выдать, если высуну нос за пределы квартала.
На лице Йехуды не дрогнул и мускул, его глаза не выражали ничего, кроме прожитых лет.
Иоанну отчего-то показалось, что ему снова четыре и нянечка потеряла панича на площади. Но улыбку Иоанн держал такую, будто одолжение делал он.
— Поэтому я бы хотел, — Иоанн ловко вытащил из кошеля пару грошен и приложил все усилия, чтобы развязность жеста не разбилась в пух и прах о понимание, о чём просит старика, внука которого совратил, — чтобы вы одолжили мне до вечера платье одной из ваших дочерей. И прошу прощения, если перешагиваю здесь какие-то границы: мне показалось, что просить у вас приличнее, чем у них.
Йехуда молчал. Его лицо менялось так медленно, что Иоанну начинало казаться, что забери черти его прямо сейчас, он бы радовался их прыти.
Тишину нарушил мальчишка выскочивший из-за угла мальчишка.
— Добрый пан, добрый пан, я!..
— На, — одна из монет Иоанна перекочевала в другую ладонь и оказалась перед носом ребёнка. — Оставишь нас?
Ребёнок быстро поклонился и убежал. Иоанн достал из кошеля новую монету. Йехуда вновь вздохнул, на этот раз тяжелее обычного.
— Хорошо, пан Лихтенштейн. Пройдёмте в дом. Думаю, у Ханы что-то да найдётся.
От того, что Йехуда даже не усмехнулся, по спине Иоанна пробежал холодок.
***
У очага хлопотала Сара — Иоанн узнал её свист из кухни. Вряд ли она спала больше его, но ложкой орудовала вполне себе бодро.
— Подождите внизу.
Йехуда, опираясь на стену, начал свой подъем на второй этаж. Иоанн, не пожелав ждать стоя, пошёл на кухню и встретил у котелка затылок Сары. По-хорошему, сейчас ей следовало спать или помогать раненным, но, судя по тому, что Иоанн смог разобрать из «утренней» ругани, второе запретил отец. Отсюда, возможно, вытекало и отсутствие сна — очередной протест дочери.
Он рухнул на скамью. По помещению разносился приятных запах, и живот немного скрутило, но особенности плана подразумевали временный отказ от еды. Иоанн, конечно, похудел за последние месяцы, но себе не льстил.
Утром они с Сарой уже здоровались и минимальные приличия соблюли, но Сара резко щёлкнула пальцами, от чего Иоанн, успевший прикрыть глаза, аж вздрогнул.
— Как прошла встреча? — спросила она, даже не повернувшись к нему
До вчерашнего дня Иоанн ни разу не разговаривал с Сарой, даже видел лишь издалека, но она уже общалась с ним так, будто выкормила собственной грудью.
— На идише, — он поправил съехавший шаперон. — Без криков и истерик. Но, наверное, лучше б они были.
— Отчего же?
— Ну, — он тяжело вздохнул от образов, мучивших его вчера, но всё равно прикрыл глаза — слишком устал, — потому что мне кажется, что это опыт пражского погрома. Не будь его, старики бы спорили, беженцы не знали, куда идти. А так только дети не понимали, что делать. Как ни крути, а переполох сейчас был бы дешевле тех смертей.
Ожидаемая тяжёлая тишина не наступила: Сара фыркнула.
— Вечно христиане… Ладно, не берите в голову, пан. Если много о таком думать, оно вас сожрёт.
Об стол звякнуло чем-то тяжёлое и металлическое. Иоанн открыл глаза и обнаружил увесистый кувшин с вином, деревянный стакан и усталую, но будто бы совсем искреннюю улыбку Сары.
— Нашла заначку Эзры.
— Я закажу вам молитву в каждом храме, который встречу на пути!
— Думаю, мы сможем рассчитаться иначе, — она села напротив. — Когда вы встретитесь с моим сыном?
Уже полупустой стакан вернулся на стол.
— Скорее всего, тогда же, когда и вы.
— Vay. Вы остаётесь тут?
— Да, но нет. В христианской части.
Наверху громко открылся сундук. Сара посмотрела наверх.
— Это даже мило, что вы думаете встретиться с Мулем после его возвращения.
Иоанн позволил себе лишь поднять вверх брови, но внутри все требовало поперхнуться следующим глотком.
— Было бы странно не хотеть этого, — опустевший стакан приземлился на стол. Кувшин, вновь оказавшийся в руках Иоанна, призывно звякнул крышечкой. — Он верно мне служил, за что и поплатился. Я бы хотел лично его как-то отблагодарить, но, как видите, не успел.
— Я не об этом. Обычно в ваших обстоятельствах люди бегут сломя ноги. А вы вчера мешки с чужой поклажей таскали.
Иоанн позволил себе более искреннюю улыбку. Не зная его обстоятельств, Сара попала в самую точку.
— Да. И, буду честен, я тут не безгрешен, — он жестом предложил налить ей вина, Сара кивнула, — но Шмуэль и вы все пострадали так, что было бы скотством просто сбежать. Хотя не спорю, работа скорее обязывает меня сделать именно это.
— Погодите, так вы не по своим делам остаётесь?
Плохой шпион.
— И по ним тоже, но их можно выполнить и в ином месте. Я думаю как-нибудь помочь общине Колина. Предполагаю, это будет моим основным занятием в ближайшее время.
Сара одарила его пристальным взглядом, на который Иоанн ответил улыбкой. В конце концов, он почти что даже не врал.
Челюсть опять заныла. Сара взяла в руки стакан с вином.
— Это, ещё и вчерашние мешки. Не могу поверить, что mayn zun научился разбираться в людях.
Он моргнул на один раз больше положенного.
— Муль обо мне рассказывал?
Какой к чёрту «Муль»?..
Сара отпила.
— А как же.
— Платье для пани! — раздался голос спускавшейся с лестница Ханы.
Иоанн поклонился и вышел из кухни, чувствуя на затылке цепкий и, кажется, смеющийся взгляд Сары.
У лестницы стояла Хана. Она, будучи на голову выше сестры и родив пятерых мальчишек, не была тонка, но что-то во взгляде и осанке делало её меньше и стройнее. Возможно, даже моложе. Но только когда она смотрела на кого угодно, кроме Иоанна.
Он подошёл к ней и коротко кивнул. Хана смерила его взглядом человека, съевшего ложку кислой сметаны.
— Вот.
Ткань легла в руки сложной шуткой и отозвалась какой-то жуткой уствтостью в районе затылка.
— Благодарю.
Платье Ханы оказалось красным.
Иоанн ретировался в его временную комнату на первом этаже, ту, что у чёрного выхода. Хана выгнала отсюда трёх сыновей, чтобы дать пану, как она выразилась «личные покои», что, разумеется, такое же естественное поведение, как вой кошек в марте, но. Но. Сложись вещи иначе, Иоанн мог бы и не проворонить момента, когда Муль покинул дом.
Пальцы легли на пуговицы пурпуэна. Не то чтобы им с Мулем было бы комфортно в одном помещении после всего, что произошло за последнюю неделю, но Иоанн скорее продаст за бесценок Микулово, чем перестанет сетовать на обстоятельства.
Без крючка пальцы брали пуговицы легко, но спотыкались об воспоминания, как это делал Муль — нежно и вдумчиво, словно их шёлк был продолжением Иоанна; или быстро и отчаянно, будто грозясь вырвать их с мясом, и жадно целуя, чтобы пресечь шуточные возражения. Стало жарко. Пурпуэн лёг аккуратной стопкой к другим вещам.
Иоанн расправил платье на кровати, оценивая. Закрытое. Дорогое для крестьянки, но вполне себе походное для моравской пани.
И красное, отчаянно-красное. Чем-то даже похожее на то, что осталось в подвале «Царя Соломона».
В нательное платье Иоанн влез без особого труда, разве что потревожил кожаный цилиндр (отчего-то ему и в голову не пришло его снять), а во внешнее — тяжелее, но всё получилось. Корень лотоса мягко лёг на гладко выбритую щетину, но румяна Иоанн не развёл. Пусть выглядит болезненно, толпа придумает объяснение.
Он неудачно достал из спасённых пожитков свёрток, и оттуда выпал парик с растрепавшимися косами. Руки не забыли, как это исправить, и приступили за дело.
Ради этого парика Иоанн когда-то объехал пять деревень и то — нашёл лишь похожий оттенок, медно-русый, очень красивый, наверное, даже симпатичнее тёмного-рыжего оригинала. Но девочка так плакала, когда тятя резал ей косу, что Иоанн накинул сверху монету.
Интересно, что бы подумал о нём тогда Муль? И что бы подумал, увидя в этом платье?..
Широту плеч, мысли о плачущем ребёнке и золотую брошь скрыл походный плащ. Когда Иоанн вышел из комнаты с небольшой котомкой, у лестницы его ждала Сара, Ханы не было.
— Так вот как вы решили проблему своего инкогнито! А ведь могли бы и просто ночи дождаться.
Иоанн звучно рассмеялся, но радости не чувствовал.
— Отчаянные времена! Вряд ли кто-то будет искать пани, которая налягает на еврейские бейглы. И, — он поклонился, — прошу прощения, мне, увы, уже стоит спешить.
— Разумеется. — её голос прозвучал как-то глухо, и он замер, но наваждение прошло, когда Сара продолжила: — Можете заходить к нам. После вчерашнего количество моих подруг поубавилось, а с женщинами играть в кости интереснее, чем с мужчинами. Поедим вместе бейглов.
Лёгкость, с которой она произнесла эти слова, окатила Иоанн ледяной водой. Благо дверь за ним закрылась, не задев подола.
***
Таверна «Пряный грюйт» являлась одним из пяти разрешённых питейных заведений Колина и по всем параметрам представляла из себя самое среднее место из всех. С одной стороны, это делало Грюйт идеальной таверной, чтобы схорониться, но с другой — профессионал начал бы искать человека именно в ней. Совсем бы профессионал решил, что опытный беглец так не поступит, и пошёл искать в других местах. Так что верность этого выбора целиком зависела от глаз потенциального искавшего.
Элишка из Бучовиц, слегка прихрамывая, вошла в открытую дверь. Сидевший у входа старик, наслаждавшийся полуднем, проводил её заинтересованным взглядом. Пани куталась в походный плащ, явно дрожала от озноба и дожёвывала на ходу бейгл.
Внутри Элишку встретили столики, ломящиеся от обеда, и неприлично высокий рыжий охранник у входа на кухню. Встретившись с ним взглядом, Элишка украдкой отвернула ворот, демонстрируя что-то золотое, но рыжий гигант лишь поднял бровь.
Плюнув и хромая ещё сильнее, Элишка пересекла помещение, собирая взгляды всех зевак.
— Позови мать и прикажи отвести меня в покои, — сказала она осипшим с дороги голосом.
Гигант вздрогнул и исчез. Элишка опёрлась рукой об стену, из-за чего все могли видеть лишь её спину. Пани явно нездоровилось.
На стол упала деревянная ложка, на стол в углу — кости. Вторя им в помещение вошла невысокая почти старуха в деревянных башмаках. Она быстро смерила пани взглядом и, схватив девушку за локоть и выхватив из её рук небольшую поклажу, повела наверх — в лучшие покои Грюйта.
Голоса заговорили наперебой.
Уже наверху, в просторной комнате под самой крышей, Иоанн стянул с себя злосчастный плащ, от которого по спине катился седьмой пот. Тёмно-рыжий парик полетел вслед за плащом на стул, но упал на пол.
Полустаруха оперативно подняла парик.
— Не мне учить вас жизни, пан, но могли бы и поаккуратнее с реквизитом, — скривив обожжённое солнцем лицо, она принялась расправлять пряди чёлки.
— Не тебе, Янка, — согласился Иоанн, выкладывая фрукты из тарелки у кровати, — но лишь оттого, что устал. Я не такой дурак, как твой муж, чтобы отказывать тебе в мудрости.
Янка кривовато улыбнулась: то ли явной лести, то ли виду пана, использующего тарелку как веер.
— Как я сыграл?
— Неплохо, — она аккуратно уложила парик на письменный стол, — но деталей многовато. Лучше дать им объяснение до вечера, а то больно много тайны. В окна лезть будут.
— Пани поссорилась с мужем, из-за… — Иоанн резко оборвал фразу и саму мысль. Из-за усталости в голову лезла одна низость. — Нет, неудачная беременность кинет на Элишку тень.
Янка оскалила полусточенные зубы.
— Удачная беременность?
Иоанн прекратил обмахиваться и одарил её взглядом, полным самого чистого негодования. Янка лишь пожала плечами. Он устало вздохнул.
— Можешь, пожалуйста, придумать ссору, но такую, чтобы не пятнать репутацию пани и её мужа? Ну, или только пани. Сам не могу, считай двое суток не спал, мысли путаются.
— Чтобы у Элишки появилась репутация, о который вы так печетесь, ей надо хоть раз спуститься со Скал.
От такой наглости Иоанн аж проснулся.
— Женщина, да что она тебе сделала? — Тарелка со звоном упала на тумбу. — Кыш, видеть тебя не хочу! — но вовремя вспомнил: — Только позови парней своих.
— Томаш работает, у Петера похмелье, — безразлично ответила Янка в дверях.
— Давай Томаша. Я не верю, что за годы местные не поняли, что твои бугаи не так страшны, как твой язык.
Она явно хотела что-то ответить, но то ли и впрямь была так умна, как о себе думала, то ли годы наконец смягчили её сердце. Ребёнком Иоанн не мог понять, зачем отец держал в замке кого-то со столь острым языком, и, уже будучи взрослым, боялся узнать ответ.
Курва, да даже младшие братья, которых кормила родная матушка, всегда говорили, что Иоанну не повезло с кормилицей.
***
Когда в дверь робко постучались, Иоанн беззвучно взвыл: он уже умылся и почти успел стянуть проклятое платье, но оно как назло зацепилось за боковую завязку и никак не поддавалось.
— Меня звали? — послышался из-за двери низкий голос.
— Входи, — сдался Иоанн.
Томаш вошёл. Увидеть его мешала юбка на голове.
— Um Himmels Willen4, помоги мне снять эту пакость!
— Д-да, пан.
Иоанн замер. Томаш трясущимися руками справился с узлом, но случайно задел вечно затёкшее плечо. Боль пронзила всё тело, и Иоанн не сдержал стона. Томаш застыл, как вкопанный.
— Фух! Спасибо.
Платье свободно прошло через голову.
— Р-рад служить пану.
Иоанн кинул быстрый взгляд на Томаша, которого видел внизу таверны. На вид двадцатилетний (Иоанн помнил, что ему скорее 17-18), ужасно высокий и широкий в плечах, он был с ног до головы покрыт веснушками, оттеняющими его тонкую, покрасневшую от летнего солнца кожу. И это недоразумение так пристально смотрело на Иоанна, снимающего нижнее платье, что будь пан девицей, расцвёл бы в нервном румянце. Серебряное зеркальце пару минут назад утверждало, что Иоанн успешно смыл корень лотоса, но, возможно, дело заключалось как раз в этой метаморфозе. Буравил ли его удивлённый взгляд деревенщины, не способного переварить изменения в чужом лице, или «пани» открыла в рыжем бугае что-то новое — не спавшего вторые сутки Иоанна это совершенно не интересовало.
— Задание твоё следующее…
С пятой попытки Томаш всё понял и тщательно упакованное платье отправилось в еврейский квартал вместе со всеми фруктами, что нашлись рядом, за исключением двух горстей винограда.
— И попроси мать принести вина, — успел крикнуть Иоанн вдогонку.
— Слушаюсь пана.
Иоанн остался один. На него наваливались голод, желание спать и боль в мышцах от вчерашних попыток таскать скудные пожитки беженцев. От тех взглядов на душе скребли кошки, но, наверное, какое-то внутреннее благородство позволяло не принимать это близко к сердцу.
Близко к сердцу находилось другое.
В дверь без стука зашла Янка. Свой проступок она заранее компенсировала кувшином вина в одной руке и чернилами в другой. Шея заныла, голосовые связки хотели бы ей вторить.
Он молча забрал всё принесённое и сел за стол. Янка, быстро налив ему вина, закинула в рот виноградину.
— Будешь стоять над душой?
— Буду будить. В платье я и не заметила, что у вас синяки под глазами под цвет шелков вашего хозяина.
— Гонцы?
— Обижаешь. Уже ждут.
Хотелось ещё что-то сказать, но сонливость не позволила. Он окунул перо в чернила. Рука вспомнила не свой почерк.
«Дорогой Эрхарт из Скал5,
Сообщаю, что ваша супруга остановилась в таверне «Пряный Грюйт», где и будет некоторое время пребывать (пока мне неизвестно, как скоро остынут мои чувства, но как только это произойдёт, я вам сообщу).
Как ваше самочувствие?
С уважением, навеки ваша Элишка из Бучовиц».
За спиной прозвучал свист.
— Чужой жене первым делом пишете, а не маркграфу.
Иоанн отрезал кусочек от сургучного стержня и положил в ложку.
— Да от чего ты её так не любишь?
— А с чего мне её любить?
Воск закипал вместе с его злостью.
— Не знаю. Я даже когда за совсем сволочами долго смотрю, как-то сочувствовать начинаю. А ты, ходя за ней тенью, лишь сатанела.
— Ну так и влюбились бы в неё, — полустаруха закинула в рот сразу несколько виноградин. — Она-то вас всего облизать хотела, а вы… ты, половозрелый дурак, ей колыбельные пел.
Сургуч лизнул пергамент.
— Нежные такие. Тебе же нравилось, что она тебя хочет, так ведь?
Чужая холодная печатка его остудила.
— Но кроме этого в ней ничего не было, кроме любви её этой.
Иоанн провёл ногтём по ещё тёплому сургучному кругляшку, сверху и сбоку. Так письмо попадёт к Элишке, а не к её мужу.
— Ни-че-го.
Он резко развернулся к Янке, но его злое лицо никого не напугало.
— Ты могла бы пожалеть её хотя бы за!…
— Йохан, ты смеёшься? Ну, за что? За то, что она посмотрела, как одни люди едят других заживо, а потом плакала по этому пять лет при мне и ещё пять в горах этих? Ты понимаешь, что все, живущие на этой земле, за исключением совсем юнцов, видели вещи и похуже? Для меня эти все перебирания ручек и смешки невпопад выглядят как мишени на стрельбище. А тебе, сердобольному, её жалко.
— Ты совсем забыла, с кем разговариваешь?
— Да не забыла, поэтому и говорю! — она вцепилась глазами в его поднятую бровь — повёлся! — и продолжила: — Ты не дурак, причём с самого детства. Но с ней был таким непроходимым пустоглазым святошей, что сам не заметил, насколько паскудно выглядел со стороны.
— Да что паскудного в том, чтобы хотеть взять в жёны сироту?!
Она скривила рот, от чего её полустарое лицо состарилось окончательно.
— Для неё-то, возможно, и да. А тебе зачем себя хоронить? Ей что с тобой, что с моравским стариком. А так Хартнейд, царствие ему небесное, хотя бы отбил затраты на содержание.
Он слишком устал, чтобы отвечать сквозь боль в челюсти, и Янка почти радостно продолжила:
— Мой тебе совет: приятно, когда тебя любят, но любить самому приятнее в сто крат. И у вас, панич, в отличие от нас, смердов, есть хоть какой-то выбор.
И тут она была права. Сквозь боль Иоанн всё же выдавил:
— Разговор окончен.
В тишине он написал ответ Йосту. В тишине Янка взяла оба письма.
— Кстати, — любопытство, два бокала вина и опустевшая на одну монету мошна пересилили его усталость и тлеющий гнев, — ты хотя бы не пожалела ребёнку еды?
Янка крепко задумалась.
— Посыльному жидёнку?
Он кивнул. Её лицо говорило, что нет. Значит, не просто так дал малышу дополнительную монету. Иоанн улыбнулся.
— Вот видите, пан, — сказала Янка уже в дверях, — вы через её рассказы умудрились полюбить всех жидов, хотя из осады её спасла очень даже конкретная. Но саму Элишку полюбить так и не смогли.
— Янка, ты…
— Ты слишком сентиментален, Йоханн. Особенно к тем, кто жалок.
Дверь захлопнулась.
Иоанн прикрыл лицо ладонями, чтобы спрятать стон.
***
Очнулся он, наверное, через час, всё ещё сидя за столом. Может быть, времени прошло и больше, но закрытые ставни не давали конкретики.
Иоанн с трудом распрямил затёкшую спину, пошевелил правой ногой. Нательная рубашка душила, и в попытке её снять рука неосторожно задела цилиндр на шее. Иоанн аж проснулся, чтобы внимательно ощупать верёвку на разрыв. Целая.
Он нашёл в себе силы раздеться и рухнуть в кровать. Чужой талисман больно впился в кожу, напоминая, зачем он остался в Колине.
***
Тогда ему в шутку думалось, что он сам загнал себя в неплохую такую ловушку: Иоанн не помнил, когда в последний раз так часто чувствовал возбуждение. Относись он к своему делу менее серьёзно, и без того тёмные круги под глазами Муля могли бы стать чернее ночи.
Руки, так восхитительно поглаживающие затёкшие плечи, куда-то исчезли, кровать, недостаточна большая для двух мужчин, скрипнула. Иоанн издал недовольный стон.
— Пожалуйста, мне и так тяжело уходить, — насмешка в севшем голосе подкрепилась рукой на обнажённом бедре.
Рука задержалась и немного передвинулась выше. Иоанн засмеялся.
— Иди, я приберусь.
— Ты уснёшь.
— Может быть.
Рука на бедре сжалась сильнее.
— Эй!
Ответа на игру не последовало.
Иоанн медленно перевернулся, чтобы посмотреть на замеревшего Муля.
— Что-то не так?
— Хочу тебе кое-что отдать.
Кровать скрипнула чуть сильнее. Муль улыбнулся Иоанну и, сев на корточки, принялся шариться в собственных вещах, разбросанных по полу. Иоанн поднялся на локтях: приглушённый свет подвала соблазнительно обводил мышцы Муля, сглаживал его шрамы. В голове зарождалось желание, но тело, к сожалению, ещё не было к нему готово.
— Нашёл.
Полностью обнажённый Муль протянул кулон. Тот, покачиваясь на дряхлой верёвочке, выглядел подозрительно знакомо. Прищурившись, Иоанн узнал кожаный цилиндр с крышечкой и двумя узелками по бокам — он как-то пытался снять его с Муля языком, но Муль воспротивился, и после этого Иоанн кулона не видел.
Иоанн почувствовал холодок.
— Я… упоминал, что в детстве мне было тяжело. Все эти «velakacht mibnotav levanaich vezanu banotav achri eloheihen vehiznu et baneich achri eloheihen» на каждый Песах...
— «И не бери из дочерей их жен сынам своим...6»?
— Верно. Ещё недавно вспомнил о «ve'ata benotehem al titnu livnehem uvnotehems7» в Сидуре, но не помню, в какой день оно читается. Так вот, ты меня тогда спросил, что меня остановило от побега, но я смалодушничал — умолчал. А случилось это, — Муль сел на корточки, продолжая держать кулон на весу. Теперь его лицо находилось совсем близко и сонно сияло. — Мне было 12, и zeyde попросил знакомого цадика изготовить камею, чтобы как-то меня усмирить. И… ну, это правда помогло. Может, поможет и тебе.
Холод внутри набирал силу. Но Иоанн тепло улыбнулся.
— А мне неспокойно?
— Мм, — Муль замялся. — Последнюю неделю я дольше мну твои плечи, чтобы их расслабить. Решил, это что-то про… не знаю, сомнения?
Иоанн щёлкнул ногтём по цилиндру. Тот закачался маятником.
— И как же оно работает?
Муль улыбнулся.
— Секунду, — он подвинул свечу к краю тумбы и принялся за узелки. — Камея — это такой талисман со строчками из Торы, которые должны нас защищать и направлять на верный путь. Конкретно в этой, — Муль поддел крышечку, и на простынь упал скрученный пергамент не длиннее двух фаланг, — отрывок из Сукки.
— Звучит почти как праздник, в который ты родился?..
— Верно, — Муль улыбнулся чуть шире. — Мы читаем этот трактат перед Суккотом8.
Иоанн изменил положение тела, когда Муль развернул бумагу. Её периметр был исписан символами, а в центре друг под другом находились две одинаковые чёрные надписи, справа от них — две группы символов, синяя и красная, написанные крест-накрест и объединённые посередине общей чёрной буквой. Запоздало Муль понял, что порядок был обратным: сначала должен идти разноцветный крест, и только потом чёрные надписи.
— Halalu, — Муль провёл пальцем по красной диагонали, — bochin, — прошёлся по нижней строчке из одинаковых символов, — vehalalu, — вернулся к синему слову, но обвёл его не справа налево и снизу вверх, а слева направо и сверху вниз, — bochin, — и закончил путь на верхней чёрной строке. — «И те заплачут, и другие заплачут».
Иоанн вопросительно посмотрел на Муля. Тот, улыбаясь, отвёл взгляд в сторону.
— Это из стиха про приход Машиаха9. Когда он придёт, Ецер а-Ра10 исчезнет и мир, который мы знаем, закончится. Праведники обернутся и увидят гору, нечестивцы — пучок волос. И те заплачут, и другие. Праведники заплачут и скажут: «Как мы смогли покорить такую высокую гору?» Нечестивцы заплачут и скажут: «Как мы не смогли перешагнуть такой пустяк?»
Он снова встретился глазами с Иоанном.
— И ты хочешь сказать, что в 12 лет эта история заставила тебя взяться за ум? Эта?
Иоанн мягко рассмеялся.
— Ну, как. Zeyde рассказал мне её, когда мы вместе рассматривали камею. Выбор стиха — это выбор того, кто талисман изготавливает, так что и для него эти строки оказались неожиданностью. Ну, он их и истрактовал, да так, что я злой с неделю ходил. Но потом поумерил пыл, подумал и… Кажется, понял, что мне хотел сказать цадик.
Муль снова ткнул пальцем в пергамент, в скрещенные слова.
— «Halalu», — он вновь указал на красное слово, — «те», но в контексте это праведники. «Vehalalu», — Муль тыкнул в синюю часть креста, — «другие», нечестивцы, и они идут по тексту после, но видишь букву, «вав»? Она же выше красной «хе», значит, и слово должно читаться первым! Ну, то есть может. Понимаешь?
— Не совсем.
— Мм. У вас в христианстве есть идея, что покаявшийся грешник дороже праведника. У нас… есть схожая, но, наверное, больше про действие…
А ведь Шмуэль казался ему разумным человеком.
— …Не вспомню прямых цитат, но их несколько, и из них Рамбам выводит, что праведник и нечестивец любимы Всевышним одинаково, и Он всегда ждёт возвращения к себе…
Иоанн такой круглый дурак.
— ...И при живой Ецер а-Ре нечестивцу кажется, что вернуться к нему трудно, но на деле — это перешагнуть пучок волос. Пусть это и звучит до ужаса религиозно, но… подумай об этом, хорошо? Может, и тебе станет легче от этой истории.
Муль протянул руку с талисманом вперёд.
Иоанн спрятал дрогнувшую улыбку в поцелуе — и игриво боднул Муля двухдневной щетиной.
А потом принял камею; трусливо связал их двоих руками, так и наровящими бросить талисман в огонь, но сдавшимися желанию не обидеть того, кто был к нему так добр и мил.
Шмуэля бен Сара, сына Сары и Мартина, внука главы еврейской общины Кутна-Горы; Муля, который сначала не шёл к нему в руки, а потом только и делал, что ластился соскучившимся псом. Человека, влюбившегося в того, кто от скуки решил скоротать одинокие ночи с красивой мордашкой.
Плечи налились свинцом.
Он утянул Муля в долгий поцелуй. Но с этого момента всё для них пошло под откос.
***
Иоанну нравилось иметь два плана: один принадлежал Йосту и чаще всего был не то чтобы дальновидным, второй же, хитрый и тонкий, принадлежал ему, Иоанну, и выполнялся лишь тогда, когда первый проваливался. Он всё же служил Йосту и не хотел так уж сильно унижать достоинство маркграфа.
Но сейчас оба плана были его, и удобный первый — увидеться с Мулем, сказать ему, что он, Иоанн, заигрался и не может видеть беспричинно влюблённых глаз, вернуть камею, а потом из Никольсбурга обустраивать жизнь колинским евреям — ускользнул от него, запустив второй — ждать Муля в Колине под личной неслучившейся жены, потому что Иоанн впервые в своей жизни решил, что, наверное, будет честным посмотреть несчастному влюблённому в лицо, а не просто оставить записку на столе и ускакать в рассвет.
Вчера Иоанн смог посмотреть в глаза тем, чьих родных убили по его вине, смог сделать для них что-то собственными руками, а не на безопасном расстоянии. Поэтому сможет дождаться Муля и сказать ему всю честно, в глаза. До этого взяв под ноготь весь городской совет.
От мысли, что он, возможно, использовал беженцев как тренировку перед разговором с Мулем (и абсолютно точно использовал их лишения как предлог остаться в городе), мутило, но вряд ли в судный час за спинами тех, кто не сомневался в правильности своих действий, окажется гора.
Дальнейшие рассуждения утонули в тьме без сновидений.