Work Text:
– Устал, родной?
Похожий на мурлыканье голос Сириуса завибрировал на барабанной перепонке. Прохлада лизнула живот Римуса, когда чьи-то плутовские руки с нескрываемым удовольствием задрали его свитер, обнажив тёплую кожу весеннему ветерку на забаву. От постоянной ходьбы ныли ноги и отдавало старой травмой бедро, и мягкая постель, бесспорно, должна была быть главным влечением в столь утомительный день… но всё же, она всухую проигрывала Сириусу. Абсолютно неутомимому Сириусу, который облюбовал его, будто кот солнечное место, как только он коснулся кровати.
От такого Сириуса Римуса вело единым духом.
– Ничего страшного, - проурчал Сириус где-то внизу связок. – Я сделаю всё сам.
Горячее дыхание коснулось шеи, повело вверх. В голосе – улыбка.
– Отдохни, хорошо?
Потом Римус услышал звон металла ремня. Почувствовал, как чужие руки отработанным движением справились с пряжкой, как легко им поддалась пуговица штанов. Как стало свободнее, когда вжикнула ширинка.
Неделя перед полнолунием у Сириуса была любимой частью лунного цикла. Он не скрывал этого, то и дело сетуя на скуку в любой другой временной период.
– Полнолуния всегда веселее, - раз за разом повторял он, и Джеймс неопределённо пожимал плечами, прочищая горло: ему, очевидно, тоже ужасно нравилось носиться меж деревьев в животной форме, но в отличие от Сириуса, Джеймс пытался быть тактичным по отношению к Римусу. Всё же, для него это не было самой ожидаемой ночью месяца.
Но даже бег сквозь свежий лес не был главной причиной Сириусовского неровного дыхания. В предвещающую полнолуние неделю лес всухую проигрывал неустанной потребности и нескончаемой энергии Римуса. Проигрывал его вездесущим рукам и нуждающимся возгласам, проигрывал несколько раз на дню.
После этого Сириус любил лежать на кровати и смотреть в потолок, каждый раз повторяя что-то вроде “чтоб тебя, Лунатик” с какой-то удивлённой улыбкой.
Полнолуние было дней десять назад, но Сириус оказался не готов отпускать развратный образ жизни.
– Римус, хороший мой, приподнимись, пожалуйста, - раздался голос, по своей сладости больше похожий на тягучий мёд. От этой его стороны сердце всегда заходилось в странном волнующем ритме.
Чтобы подчиниться, не нужно было думать ни секунды. Приоткрыв глаза, Римус наблюдал, как в момент Сириус стянул с него джинсы – вместе с бельём, жадно облизнувшись, словно до этого несколько дней голодал. Ласковые, но настойчивые руки раздвинули в стороны его ноги. Римус не сдержал жалобный всхлип, когда Сириус прикусил нежную кожу на внутренней стороне его бедра.
– Больно?
Римус мотнул головой.
– Нет, - на выдохе, – просто…
Просто он был бесконечно, невыносимо близко к тому, где нуждался больше всего.
Сириус осторожно провел языком по пострадавшему месту и тут же прикусил кожу совсем рядом. Римус дёрнулся. Его рука метнулась к губам, заглушая непослушные стоны.
Улыбку Сириуса он почувствовал физически, прижатую к его бедру. Крошечный, щекочущий порыв воздуха: посмеивается, обнажая зубы. Кусает вновь – играючи, и Римус решает, что способность обращаться в собаку ему подходит безупречно. Решает – и тут же хватает ртом воздух, сдвигает непроизвольно ноги в ответ на жалящий укус, но препятствием – руки Сириуса.
– Терпение, - воркует он, ласково зализывая пульсирующие места на его бёдрах.
Римус находит подрагивающими пальцами простыню и хватается за неё, когда Сириус оставляет новый засос. Боль расходится по телу жаркой волной, сливаясь в одно с возбуждением, и Римус чувствует, как бесконечно истончается его терпение.
– Сириус, ну же, - молит он, жмурясь. Рука нащупывает его кудри и тянет вверх, ближе, будто за поводок, и Сириус послушно следует за ней, нависая над ним, закрывая волосами от остального, такого бесполезного и неинтересного, мира.
Римус тут же впивается губами в его, в полном отчаянии и крайней необходимости, мажет по щеке по пути, проглатывает его самодовольную улыбку, прижавшись к нему настолько, насколько возможно.
Но ему надо больше. Ему надо больше, ему надо всё то, что успел пообещать ему Сириус, это и ещё-ещё-ещё.
Но только он задел его колено дрожащими от напряжения бёдрами, только лишь запульсировали первые ласточки столь вожделенного оргазма, Сириус отстранился.
– Я сделаю всё сам, помнишь?
– Когда? - выдохнул Римус.
Тогда Сириус забрался на него сверху, своим весом вдавливая в мягкий матрас ещё сильнее.
Он возвышался над ним, словно пасмурное небо, готовящееся к грозе. Он был этой грозой. Той самой, шумной, и неуправляемой, и всегда-всегда получающей то, что хочется. Запястье Римуса (как и бившийся раненой птицей пульс) оказалось в его руках – еле уловимое от своей невесомости касание кожи, и такой же невесомый, практически несуществующий нетерпеливый выдох, едва трогающий его ладонь. И Сириус смотрел ему прямо в глаза, сверлил его взглядом, проталкивая свой язык меж его пальцев. Разглядывал так, будто старался найти что-то в бездонных зрачках снизу.
Но все его попытки оказались тщетны. У Римуса на уме ничего не осталось. Ничего, кроме того, как развратно выглядел парень напротив, обсасывая его пальцы: по очереди, не пропуская ни один. Как он улыбался - казалось, сам себе - когда так усердно работал языком. Облизывал каждую фалангу с таким удовольствием, будто это были не пальцы, а…
По телу пробежали мурашки – может, от прохладного бриза из окна?
Влажный язык коснулся его кожи чуть выше локтя – и повёл вверх, вдоль длинной мышцы, к запястью, оставляя за собой влажную дорожку слюны.
– Я чувствую твой пульс, - проронил Сириус, уткнувшись в его запястье, с искривлёнными в самодовольной улыбке губами. Знает, паскуда, своё влияние.
– Ну?.. Какой он? - просипел в ответ Римус.
– Быстрый. Торопящий.
Он отпустил его руку и подался назад. Через несколько секунд его брюки остались на спинке стула.
Оседлав его бёдра вновь, Сириус коснулся розовой головки, смазывая крупные капли предэякулята, пачкая в нём палец, вынуждая Римуса жалко всхлипнуть от столь нужной, но столь мимолётной стимуляции.
– У тебя какая-то оральная фиксация, Римус? - уточнил Сириус, разглядывая капли его жидкости. – Тебя так возбудило то, что я делал языком?
Римус не знал, что ответить. Несмотря на тепло, расходящееся по телу, кости ломило от нестерпимого желания, будто от холода. Вес Сириуса, приковывающий его к постели, трение – будто намеренное – его бёдер о член – это всё сводило с ума и склоняло к греху: необратимому, постыдному, приторно-сладкому, до боли приятному и до вскриков необходимому.
– Это, конечно, очень интересное открытие, Лунатик, но его исследование нам придётся отложить на другой день.
А потом Сириус слизнул предэякулят с пальца. Тогда в голову свинцовой волной прилила кровь, и голова эта стала тяжёлой и абсолютно бесполезной, и Римус не сдержал тихий дрожащий выдох. Мысль о Сириусе, который сидит перед ним на коленях, отсасывает, слизывает, глотает…
– Я обязательно исследую твою эту занимательную черту, Лунатик.
И все фантазии разом стали ярче.
Твою мать. кажется, Римус – извращенец.
Сириус выпрямился. Привстав, он стянул с себя боксеры и футболку, наконец представ в своём полном, сука, величии.
Сложно было описать его обычными человеческими чертами. Что ни говори, в реальности всё было ещё более чарующим, магическим, нереальным, будто под лёгкой вуалью… божественности. Наверное, именно таким был прекрасный Гимерос. Вьющиеся тёмные волосы, спадающие на широкие крепкие плечи, подёрнутые лёгким загаром; изящный, подтянутый живот, всё ещё покрытый старыми бледнеющими засосами; тазовые косточки, слегка выпирающие с обоих сторон, сулившие Римусу дьявольское забвение.
Сириус Блэк точно сведёт его в могилу.
Сириус Блэк уже выбрал ему надгробие.
**
Римус не помнил, что привело к этому. Если бы его спросили, он бы, наверное, оправдался усталостью. Ответил бы, что задремал на пару часов, и это всё попросту приснилось ему в каком-то ебучем влажном сне. И это объяснение звучало бы правдивее, чем реальность, и Римус и сам был готов поверить в собственную ложь. Но Сириус, столь красиво выгнувшийся, с влажными ресницами и пылающим румянцем на лице; насаживающийся на его член Сириус заставлял поверить в реальность лучше всяких щипков.
Опустившись полностью, прижавшись подрагивающими бёдрами к Римусу, он приоткрыл губы и сдвинул густые брови к переносице, пытаясь привыкнуть к ощущению… заполненности.
Когда его дыхание слегка выровнялось, он посмотрел на него – сверху вниз, из-под прикрытых век. Его руки упёрлись Римусу в грудь, и он приподнял бёдра, слегка соскальзывая с члена. В ответ на это Римус едва подавил разочарованный невразумительный возглас. Но Сириус опустился вновь, и внутри него было тепло, и влажно, и так-так-так правильно и непременно, и где-то в горле задохнулся жалкий стон, и грудь распирало от желания, а под рёбрами плотной куколкой свернулось сладостное предвкушение.
Сириус ускорял темп. Увеличивал высоту. Брал резче. Его пальцы отвлечённо скользнули по бёдрам, и Римусу дико захотелось провести своими вслед, сжать, смотреть, как белые полосы от ногтей краснеют, будто юные девушки, услышавшие похабные звуки за дверью.
Сердце пошло в тахикардию.
Пиздец. Какой же это был пиздец.
Римус пытался совладать со своим дыханием, но оно уходило из-под контроля в самый последний момент, будто надоедливый комар от кулака. От шлепков кожи о кожу к лицу безбожно приливала кровь. Возможно, это был стыд. Возможно, от мысли о том, что кто-то может услышать их, в животе по-странному приятно ныло.
Колени Сириуса утопали в объёмных одеялах по обе стороны от него. Его бёдра поднимались и опускались в завораживающем ритме, аккомпанементом к блестящей от пота грудной клетке – та вздымалась от прерывистого дыхания. Его рёбра хотелось пересчитать губами, остановившись по пути на розовеющих сосках, осторожно прикусив один из них, чтобы почувствовать вибрацию зарождающегося в груди стона.
Но Римус мог только смотреть. Непонятный барьер преграждал ему путь, будто бы Сириус был прекраснейшей картиной, шедевром кисти безымянного художника, произведением искусства, притрагиваться к которому было строго-настрого запрещено под страхом божественного гнева. И как плутливый змей-искуситель, Сириус исступлённо молил его это сделать.
Его чёрные кудри подпрыгивали, срываясь с плечей каждый раз, когда он опускался, словно неудержимый водопад, и тут же возвращались, следуя отчаянно ускоряющемуся ритму. Сириус брал всю длину, кусая губы до крови, проезжал тазом чуть вперёд, заставляя своё же дыхание споткнуться в такте, а потом поднимался, чуть ли не вставая с члена совсем, прежде чем вновь принять его внутрь полностью, до яиц.
– Бля-я-ять, – на всхлипе протянулся жалостливый голос. Сириус сжался, садясь, и Римус ахнул, почувствовав, как влажные стенки сдавили его по окружности.
И Сириус (ебись ты конём, Сириус), конечно, продолжил это делать. Каждый раз, как они соприкасались друг с другом. Лишь на мгновение. Римус это мгновение чувствовал у виска – до такой степени его прошибало. До тяжёлых выдохов, до неконтролируемых хрипов где-то в горле в такт с бесконечно ускоряющимися чужими движениями: вверх-вниз-вверх-вниз, вниз, вниз, вниз. На лице Сириуса – масляными красками – самозабвенная улыбка. Римус едва видел её. Едва мог ухватиться глазами за краешки губ, пока Сириус задевал каждый нерв. Он садился быстро, с размахом, с громким развратным стоном, принимал полностью, крепко сжимаясь (твою, сука, мать, как тесно становилось внутри него), кусая красные губы, взмахивая влажными ресницами – «блять, как глубоко, сука, глубоко, боже, ещё, ещё».
Слишком. Слишком часто, слишком быстро, слишком сильно, слишком-слишком-слишком.
Ощущения граничили с болезненными; казалось, еще пара таких движений, и Римус не сдержится, кончит, впившись ногтями в чужие бледные ляжки, прижимая парня к себе. Заполняя до края.
Ебучий Сириус Блэк с его ебучими нереальными планками, с его постоянными желаниями и высоким порогом. Ебучий Сириус Блэк, которому всегда надо было прямо сейчас, прямо здесь, всегда больше, всегда сильнее, всегда глубже, всегда до предела – всегда Сириусовского.
– Сириус, - слабо позвал он. – Сириус, спокойнее… Сириус, медленнее, пожалуйста, Сириус…
Сиплые слова бездарно слипались в бесполезные колтуны из звуков. Просьбы были абсолютно проигнорированы, и от бессилия Римус схватился за простыни.
Один только вид изводил его в край. Сириус закатывал глаза до белков, ебануто выгибался в спине каждый раз, когда садился особо глубоко и сжимался особо сильно. Его стоны, в конец непристойные и громкие, мешались с вульгарным хлюпаньем входа. Одна рука вспорхнула к груди – пальцы стиснули твёрдый сосок. Влекуще до помутнения разума блестела влажная от пота широкая грудь. Он мелко дрожал всем телом, поднимаясь на нетвёрдых ногах, прежде чем снова рухнуть, выбить из себя весь воздух, заглушить пошлое чавканье развратным звонким стоном.
Кажется, это конец.
От ощущений голова отправилась по орбите. От бешеного темпа путались все мысли, если они вообще ещё были, и Римус тщетно пытался замедлить Сириуса ещё пару раз, прежде чем понял, что сейчас тому было похуй, что сейчас он не слышал ничего, кроме самого себя, что сегодня Сириус Блэк был конченым эгоистом, и что сегодня Сириус Блэк лишь использовал его, чтобы кончить.
И видит бог, это возбуждало ещё больше.
Но Сириуса подводила выносливость. Его ноги дрожали от нагрузки и удовольствия, и он сжался ещё, сука, сильнее, отчаянно пытаясь довести себя до оргазма, касаясь налитой, покрасневшей головки своего члена, обводя взбухшие по длине вены и жалобно всхлипывая от стимуляции. Его ритм начал терять точность, и он пытался восполнить это скоростью, и тогда взгляд Римуса потерял возможность фокусироваться. Скачущие кудри, мокрые ресницы и крепкие плечи – всё это размылось, слилось в одно цветастое пятно и пошло по венам, вместо крови питая тело одной лишь нестерпимой жаждой.
– Сириус… Сириус, я сейчас…
Его подрагивающая ладонь коснулась его лица. Небольшого усилия было достаточно, чтобы прижать Римуса щекой к простыням.
На выдохе:
– Тихо.
И Римус замолчал.
И он действительно, честно старался изо всех сил молчать, но с Сириусом это было невозможно, и когда он наклонился, слегка заострив угол входа, зажав свой член меж их животов, под веками разгорелся яркий пожар.
Сириус продолжил насаживаться, и Римус почувствовал, как достигает ещё больших глубин его чувствительного тела, и как внутри него тесно, и влажно, и снова тесно – бесконечно тесно. Сириус прилегал к его члену вплотную, словно был выплавлен лучшим кузнецом специально для того, чтобы принимать в себя его полную длину до последнего миллиметра, заполняя себя до отказа, чтобы доводить себя до оргазма только с помощью члена Римуса, чтобы жалобно выстанывать его имя даже в забытье.
И Римус кончает. Со вскриком, с неукротимой волной бесконечной неги через все тело, раскрашивая Сириуса изнутри. Тот ахает, сжимается, но не сбавляет скорость. Его вход хлюпает ещё громче, питаясь дополнительной влагой, и Римусу уже невмоготу, ведь так мало-мало времени прошло после оргазма, и ощущения граничат с болезненными, и на самом деле Римус уже не понимает, хорошо ему или плохо, и он пробует на вкус имя Сириуса, сам не понимая, с просьбой остановиться или на манер воспевающего своего бога смертного.
– Господи, Римус, – хнычет Сириус сбивчивым голосом, и ему никогда ничего не шло так сильно, как этот жалобный дрожаще-молящий голос. Он снова приземляется особо резко и кончает на громком вздохе, и Римус физически ощущает, как его пробирает до глубины, как крупно содрогается вокруг его члена чужое столь чувствительное тело, столь любовно украшенное румянцем.
Он обмякает на нём приятной тяжестью. Руки нелепо тянутся коснуться его, прижать к себе, чтобы яснее почувствовать биение его сердца – столь торопливое и неспокойное в своём потрясении. Римус не противостоит желанию коснуться чужих рёбер, вздымающихся от тяжёлого дыхания. Сириус реагирует легчайшей улыбкой против его груди. Его кожа липкая от пота.
– Ты эгоист, - констатирует Римус.
Пара мгновений.
– Но ты ведь кончил? - сипит Сириус в ответ. – Я знаю, что ты кончил. Это сложно было не почувствовать.
К лицу хлынула кровь. В голове всё ещё висел мягкий туман от оргазма. В нём прятались слова.
– Это была заслуга моего… низкого порога удов… удовлерт… оргазма. Если бы ты кончил первым, я бы не кончил вовсе.
Сириус приподнял голову. Пара его кудрей прилипла к потным лбу и вискам. Римус встретился с ним глазами.
– Хорошо, Римус. Тогда, может, хочешь поговорить о своей, м-м… оральной фиксации?