Work Text:
Лю Цингэ мог назвать время и место, когда все пошло не так, только исправить то, что случилось, это знание не помогало.
Ему определенно не стоило падать в пруд с цветочными лепестками, сама вода которого несла очередное проклятие суккубов.
— Какой сильный заклинатель, — прошептала ему волна, прорываясь холодом в легкие. — Мы ждали тебя.
Лю Цингэ ничего не ответил, затянутый в глубину без права на вдох, а отравленное афродизиаком тело действовало так, как учили: блокировало яд, светило золотом ядра, сжигало пораженную кровь, пыталось согреть себя, скованное льдом.
— Бери, не отказывайся, — продолжила вода. — Тебе пригодится.
Тело не заметило, когда проклятие просочилось под кожу и осталось там, прижалось невидимым тавром к ладоням, проявилось знаком, о котором Лю Цингэ не мог забыть.
Он вынырнул на поверхность, и спасать себя было поздно. Нет, со спасением себя он опоздал намного раньше — и понял это снова, встретив взгляд Шэнь Цинцю, испуганного, решительного, но все равно смеющегося — даже сейчас. Прекрасного, как всегда — и прекраснее, чем когда-либо.
Шэнь Цинцю проклятая вода ничего не предложила — все, что позволялось, Лю Цингэ забрал с собой, получил дар, даже если не просил о нем никогда.
После истории, создавшей ему странную славу, обращения к пику Байчжань приходили двумя разными дорогами: письма с назначениями на ночную охоту, открытые, простые, подписанные главой Юэ Циньюанем, привычные и серьезные.
Письма в закрытых конвертах, отмеченные рисунком лепестка в верхнем правом углу. Едва накорябанные несмелой рукой или нарисованные умело и ярко, лепестки словно покрывали поверхность того самого пруда, чья вода так и не отпустила из ледяной глубины.
Этот дар мог замораживать, гасить, остужать, пока не оставалось ничего — там, где прежде горело.
И первым, кто рассказал о нем остальным просителям, — пусть рассказывать и не стоило — был адепт пика Байчжань.
Лю Цингэ не особенно стремился заводить друзей, но с теми, с кем когда-то учился, общался самую малость теплее, чем с обычными воинами. В тот вечер он заметил, что Лян Ши провел тренировку так, словно меч держал впервые, и прямо спросил, в чем дело.
— У нас с ней нет будущего, — ответил Лян Ши, когда они ушли с поля. — Для меня время идет медленнее, как и для любого заклинателя, но а-Мин — человек. Она просила уйти и забыть ее.
— Ты поэтому так рассеян? — Лю Цингэ не очень представлял, как поддержать человека в непростом разговоре. Они даже друзьями не были, а слушать подобные откровения стоило бы кому-то близкому. — Как она и просила, ты ушел?
— Я ушел, а она заплакала, — Лян Ши смотрел перед собой, словно над горизонтом само Небо подсказывало ему ответ. — Через месяц ее выдают замуж. А-Мин сказала, что любит жениха, и они вместе состарятся.
Безответное чувство, которое Лян Ши мог нести с собой всю долгую жизнь заклинателя, показалось знакомым. Чем-то, о чем Лю Цингэ уже слышал. Голос суккубы, насмешливый и звонкий, снова и снова повторял предсказание.
— Ни о чем больше думать не могу, — продолжил Лян Ши, все такой же неестественно прямой и отстраненный. — Лишь о ней. Как она смеется, как помогает мне выбрать ткань, как вышивает у окна и поет, думая, что ее не слышат в лавке. Я забрасывал цветы в ее комнату, и а-Мин никогда не знала, как букеты появляются каждое утро.
— Но она выбрала другую судьбу, — сказал Лю Цингэ. Звучало так, словно он обращался к самому себе. — А ты однажды забудешь.
— Это чувство заполняет так, что меня самого не остается, — Лян Ши замер и закрыл глаза. — Забуду ли? Мне бы стоило, но чем тогда я стану?
Ответа у Лю Цингэ не было — со всей печальной иронией он мог сказать, что сам с нетерпением ждет неизбежного узнавания: каково это, когда безответная любовь покидает тебя? Как долго она продержится? Какие следы оставит?
Они стояли у развилки дороги, добавить к сказанному Лю Цингэ ничего не мог, поэтому неловко хлопнул товарища по плечу и пошел к дому, не оборачиваясь. Кожа на ладони заледенела, потом раскалилась, а под кожей, кажется, всю ночь плыли холодные лепестки.
Утром Лян Ши обнаружился прямо за порогом.
— Глава пика Байчжань, этот адепт благодарен вам за помощь, — он склонился в низком поклоне. — Позвольте мне отправиться на следующую ночную охоту вне очереди.
Лю Цингэ, не понимая, что случилось, выбрал ему задание из последних запросов.
Он мог бы спросить у Шэнь Цинцю о свойствах воды в пещерном пруду — но смутное сомнение мешало ему задать вопрос. Он понимал и суть помехи, и все неудобные последствия.
Неудобные последствия, как оказалось, зашли с флангов — и сразу в виде писем с лепестками.
«Господин заклинатель, жена умерла три года назад, но никого больше видеть не могу. А должен, понимаете? Пятеро детей — одному мне их не поднять, и в доме нужна женщина. Только как я могу посмотреть на кого-то, кто не она? Мне ее улыбка снится, и как она волосы собирала по утрам, и помню тот самый первый день, когда мы только поженились, я сказал ей, что всегда буду…»
«Прошу вас, помогите, иначе с ума сойду. Он ходит и ходит за мной, вздыхает, говорит, что не вынесет. Я хотела уехать к тетке, на юг, но ему рассказали слуги, и он весь дом завалил письмами. Господин Лю, я готова заплатить, у меня есть деньги…»
«Уважаемый глава Байчжань. А вы правда такой сильный? А можно я буду у вас учиться? Моя старшая сестра уже месяц плачет. Он сказал, что любит другую, скоро женится. Я хотел его побить, мне сказали ты маленький, тебе всего десять. И мне что теперь, год ждать, пока стану большим? Она плачет, господин глава. Я отдам вам воздушного змея, он очень красивый. Как моя сестра, когда улыбается. Вы же поможете».
И Лю Цингэ, выбирая ночные охоты в том же направлении, что письма с лепестками, приходил. Ему было достаточно простого рукопожатия, как он выяснил очень быстро.
В домах, куда его приглашали, он предъявлял записку — и следовал в дальнюю комнату, или на кухню, или в скотный сарай. Ему протягивали ладонь — сквозь тонкий шелк завесы; над простым деревянным столом; отмыв пальцы от рисовой муки перед тем, как молча отвести глаза.
Под его кожей леденели лепестки с холодной темной водой, и что-то в людях гасло. Переставало сжигать, застилать глаза дымом, горчить в каждой мысли — от простого рукопожатия, не больше.
В домах, где его не ждали, он наблюдал за целью. Лю Цингэ никогда не вредил тем, от чьего чувства просили избавить — иногда было достаточно предложить такую помощь, и человек соглашался сам, пусть и не он отправлял письмо. Или, сведенные с ума отравляющей страстью, люди бросались в драку — даже случайного столкновения хватало, чтобы рассеять жар. Перехватить руку с ножом. Увернуться от неловкого броска, задеть плечом. Поймать падающего, помочь снова подняться на ноги.
И смыть холодом безответную любовь, способную разрушить и того, в ком она пламенеет, и того, на кого направлена.
Все, что отравляло их, уходило — словно они тоже побывали в проклятом пруду, но вынесли из него огонь, а не лед. Всех их Лю Цингэ мог понять, но только отчасти, потому что со своим чувством он договорился жить дальше.
— Ты в порядке, Лю-шиди? — Шэнь Цинцю убрал веер туда, где он наверняка его забудет, — на самый край скамьи — и наклонился вперед. В огромных глазах рассыпался бликами теплый свет, упавшая прядь вплела себя в ветер. — Получил сложный запрос? Я пойду с тобой.
— Ничего, с чем нельзя разобраться, — Лю Цингэ спрятал конверт с лепестком в стопке писем. — Завари нам свежий чай.
Этот маневр обычно отвлекал Шэнь Цинцю достаточно, чтобы он мог сменить тему.
— Только что заварил, пока ты разбирался с бумагами, — он улыбнулся и, ничуть не смущаясь, накрыл его руку своей. — О чем так задумался прекрасный бог войны?
Шэнь Цинцю сотни раз касался его рук — неужели Шэнь Цинцю ничего не чувствовал? Или, возможно, не чувствовал ничего.
— Какое бесстыдство, — заметил Лю Цингэ с тем привычным равнодушием, за которым прятал все неудобные вопросы. — Здесь же ученики.
— Да. Дерутся, пока думают, что мы не видим, — согласился Шэнь Цинцю, улыбаясь только ему одному. — Давай я помогу с письмами? Ты сегодня так долго с ними возишься, что даже не отвечаешь на вопросы.
«Дорогой господин Лю. Моему сердцу нужна помощь, в которой отказали боги. Но, говорят, вы тоже бог…»
Отправляться на такие запросы было сложно, если Шэнь Цинцю улетал вместе с ним, а отказывать Шэнь Цинцю не получалось вообще. Тихо исчезать из комнаты на постоялом дворе, искать и находить поводы, чтобы разделиться, украдкой теряться на улицах в поисках нужного дома — вот и все, что оставалось.
Шэнь Цинцю всегда спрашивал, зачем уходил Лю Цингэ, всегда замечал его отсутствие, и тот просто дарил маленькие глупые подарки, поисками которых оправдывал свое исчезновение.
В ответ Шэнь Цинцю всегда улыбался и тоже что-нибудь дарил — «Пока рядом не было Лю-шиди, я нашел эту вещь…» — тем самым невольно затягивая только дальше в глубину, из которой уже не выплыть.
Лю Цингэ выбрал оставаться. Его рассудок, меч и сила не предавали своего владельца, а он слишком часто видел, чем может быть безответное чувство, чем горели человеческие сердца и плавились человеческие мысли.
К счастью, ему все еще хватало одного прикосновения.
В городе, зараженном демонической болезнью, никто не просил помощи его дара. Никто, возможно, и не знал о нем — очень кстати.
В городе, где люди превращались в гниющее на костях мясо, найти стук этого отравленного сердца было так легко.
Демон стоял, повернувшись спиной, и не слышал шагов Лю Цингэ.
Воздух остро пах нечистой кровью, и к лицу Шэнь Цинцю приближалась рассеченная рука — словно его собирались заставить прямо сейчас выпить этот яд, запечатлеть несмываемым знаком принадлежности.
— Отпусти, — Лю Цингэ положил ладонь на затылок демона, несильно сжав пальцы. — Прямо сейчас.
Ледяная волна, прошитая лепестками, потянулась сквозь его кожу — и с восторженным ревом ударила по залитой огнем бездне. Демон, державший Шэнь Цинцю, вздрогнул и опустил руки, резко выдохнул, но не смог обернуться.
Сколько же в нем горело, как давно, как страшно, как глубоко это чувство ушло — и Лю Цингэ узнал его, вспомнил имя, даже не видя лица.
— Учитель, — выдохнул Ло Бинхэ, медленно опускаясь на колени. — Что случилось?
Лед под кожей таял, таял и таял, но не сдавался. Все, что было получено в проклятом пруду, рвалось навстречу больному тяжелому чувству, словно специально было создано только ради такого пламени, нечеловеческого, яростного — дар проверял свою силу, бросал вызов и радостно шумел, откликаясь.
Смывал то, что угрожало разрушить: и того, в ком чувство пламенеет, и того, на кого оно направлено.
— Лю-шиди, у тебя кровь, — Шэнь Цинцю, приходя в себя, прошел мимо упавшего ученика. — Подойди, я уберу.
Лица мягко коснулась ткань — Шэнь Цинцю стер слезы, выступившие в уголках глаз, и осторожно обернулся к Ло Бинхэ.
— Скоро придет дворец Хуанхуа, — сказал тот очень ровно, глядя на них обоих пустым взглядом. — Зачем я здесь? Я же вышел из Бездны.
Он уронил меч, украшенный кипой талисманов, и черные ножны задымились сквозь сотню глубоких трещин.
— Все это ловушка? — Ло Бинхэ, казалось, не доверял собственной памяти. — Точно, это ловушка для главы пика Цинцзин. Я знаю, я сам все придумал. И Водная тюрьма ждет.
Трещины с рукояти перебежали на его ладонь, такие же черные и дымные, скрылись под широким рукавом, вырвались на шее и обняли лицо с обеих сторон.
— У него искажение ци, — Лю Цингэ выхватил Чэнлуань и протянул руку Шэнь Цинцю. — Сначала уберем тебя отсюда, потом я со всем разберусь.
— Ты не справишься один, кто-то должен помочь Му Цинфану, — Шэнь Цинцю, схватив его за пояс, в последний раз оглянулся на город. — И людям угрожает опасность.
Они неслись, не разбирая направления, к лесистым холмам.
— Найду ученика, — пообещал Лю Цингэ. — Подожди меня здесь. Если все это — ловушка для тебя, лучше предупредить главу ордена.
Шэнь Цинцю спустился на землю в тени небольшой рощи, но не выпустил руку Лю Цингэ.
— Как ты это сделал, Лю-шиди? Я всегда знал, что ты можешь победить Небесного демона, но что это за сила? — он посмотрел на собственные пальцы, сжимавшие его запястье. — Ты едва коснулся его.
— Пруд в пещере суккубов оставил мне дар. Твой ученик был безответно влюблен в тебя, — Лю Цингэ осторожно освободил руку из захвата теплых пальцев. — Теперь нет.
— Ты можешь погасить безответную любовь? — Шэнь Цинцю в одно мгновение стал печальным и задумчивым. Его что, огорчило потерянное чувство Ло Бинхэ? — С той самой ночи предсказания?
Лю Цингэ, невознесенный бог Безответной Любви, мог — и сделал. Но что еще он должен был сказать сейчас? Ему осталось только неловко кивнуть, отвести взгляд и улететь, вкладывая все силы в то, чтобы не обернуться.
Он нашел демона без сознания, связал божественными путами и отнес туда же, где держали всех пойманных Сеятелей. При его появлении те заметно испугались, и Лю Цингэ пришлось потратить некоторое время, чтобы добиться ответов.
Некрасивую сцену с участием старого мастера Дворца Хуанхуа, когда все закончилось, Лю Цингэ постарался запомнить только затем, чтобы потом рассказать Шэнь Цинцю, кто за всем этим стоял. Всех, кто согласился на заговор, вежливо пригласил с собой глава Юэ Цинъюань, а ему отказывали крайне редко.
Впереди ждала если не война, то несколько сложных сражений, и терять друг друга они не могли — ни перед интригами орденов, ни перед возможным нападением демонов, сколько бы их ни было.
На освобожденный от болезни город опускалась ночь, а Лю Цингэ, пообещавший собратьям вернуть Шэнь Цинцю, снова летел на Чэнлуане.
— Шэнь Цинцю, я здесь, — он спустился на ту же поляну. — И принес ужин.
Он чувствовал направленный на него взгляд, но не слышал ни шагов, ни голоса.
Возможно, им стоило поговорить прямо сейчас, и начать разговор предстояло именно ему. Так сложно и так некстати.
В безымянном лесу, после тяжелого дня, с этой дурацкой корзиной с булочками и вином, в забрызганной демонической кровью одежде. Лю Цингэ медленно понимал, почему дар выбрал именно его своим носителем. С такими талантами ничего, кроме безответной любви, ему не грозило.
— Ты жалеешь, что он больше не любит тебя? — Лю Цингэ медленно обернулся в сторону взгляда из темноты. — Мне жаль, но обратной силы у меня нет.
— Достаточно одного прикосновения, чтобы полностью погасить неразделенное чувство? — Шэнь Цинцю медленно вышел из мрака. — Ты для этого должен пожелать чего-то? Применить эту силу, прочесть заклинание?
Он выглядел так, словно тоже видел слишком долгий день, прошел его рядом и не стал стирать следы. На помятой накидке зеленели разводы травы, уголки глаз казались покрасневшими, в волосах застряли мелкие ветки.
— Только прикосновение. Я не знаю, как использовать дар иначе, — Лю Цингэ поставил корзину на землю, ровно между ними, словно предлагал подношение для мирного разговора. — Твой ученик, скорее всего, выживет. Он уже не будет настолько силен, Му Цинфан сделал все возможное, но демоническую ци придется блокировать, иначе она его убьет.
Почти убила — в полдень Ло Бинхэ заснул и больше не просыпался. Но призрачный шанс все же оставался. Какой именно шанс?
— Я столько раз касался тебя, — Шэнь Цинцю прошел мимо корзины, прямо к Лю Цингэ, и в голосе неожиданно вспыхнула ярость. — Почему ничего не почувствовал?
— Ты точно хочешь знать?
Вот оно. Вот сейчас Лю Цингэ оказался у той черты, за которой его обещала встретить правда — и до встречи оставались мгновения.
— Коснись снова, — Шэнь Цинцю протянул руку. — Коснись так, как требует дар.
Лю Цингэ был благодарен шуму за висками — тот отлично заглушал мысли. Он сжал теплое запястье, ощущая, как на поверхности льда снова живут лепестки.
Он оставил след копоти на светлой нежной коже, а в ответ с пальцев Шэнь Цинцю на ладонь Лю Цингэ попала золотистая пыльца. Так странно, что тепло не исчезало.
Спустя тысячу плохо осознаваемых лет Лю Цингэ поднял глаза и встретил взгляд Шэнь Цинцю — испуганного, решительного, счастливого Шэнь Цинцю, который, казалось, только этого и ждал.
— Я знал, Лю-шиди. Я так надеялся, — он быстро шагнул вперед и обнял Лю Цингэ за плечи, спрятал улыбку в изгибе шеи. — Столько раз держал тебя за руки, а она не исчезла. — Шэнь Цинцю коснулся его лица и снова поймал взгляд. — Потому что чувство не безответное?
Ледяные лепестки и темная вода, дар и проклятие, замерли под самой кожей — и, впервые за все эти годы, согрелись, словно поймали солнце после долгой зимы.
Лю Цингэ знал, что должен найти слова, но Шэнь Цинцю терпеливо ждал. Одни только боги знают, как долго.
Лю Цингэ обнял его еще крепче, закрыл глаза и наклонился вперед — шепоту он сейчас доверял больше, чем голосу.
— Это чувство никогда не было безответным.