Work Text:
Шурф уходит под утро.
Трише так любопытен этот гость — гость кошачьей породы, а значит, почти родня! — что она бесшумно идёт за ним в тумане.
Не только она; сумерки тут же любезно вкладывают ей в уши звук ещё одних шагов, ещё один голос.
— Так твоя жизнь кажется тебе невыносимой? — настойчиво спрашивает Макс.
— Ты, как всегда, не слышишь половины слов. Иногда, только иногда, и в этом причина и повод быть живым, не сам ли ты мне это говорил?
— Я, конечно, много чего болтаю. — Макс шумно вздыхает. — Но я хочу оградить своих друзей от любой боли. Завернуть в вату. Спрятать в коробку.
Триша беззвучно смеётся. В вату! Сколько же ваты понадобится для такого высокого человека! Да и не станет он там сидеть…
— Не получится, Макс. Иначе это и не дружба вовсе.
— Ты всегда так отвратительно прав! Настоящий Великий Магистр. Это же невозможно, Шурф, но я помню, как это — быть тобой, и помню, какой ты настоящий.
— Не настоящий, а молодой.
— Это одно и то же, — уверенно говорит Макс. — В юности мы нелепые, глупые и самые правильные. А потом — вырастаем. Тебе нравится, каким ты вырос?
— Я вырос достаточно высоким, — педантично отвечает Шурф, и Триша снова хихикает. Вот уж талант у него — и ответил, и не ответил!
Под руку лезет веточка звёздной мяты, надо бы сорвать и унести Франку, получится прекрасный утренний чай для тех, кто ложится на рассвете.
— Ты ужасный, — сердится Макс, но сердится не всерьёз, его веселье, как пузырьки в газировке, искрится в тумане. — Ты мой самый лучший друг, ты самое раздражающее и самое успокаивающее создание в мире, мы видели одны сны, смотрели одними глазами и вообще чуть ли не потроха друг другу пересчитали; знал бы я, как это называется!..
Триша подбирается ещё ближе и видит их, стоящих на краю тумана, нигде и не сейчас. Огоньки мельтешат вокруг. Очень красиво — и она старательно закрывает глаза, чтобы запомнить до капельки, а потом перенизать в бусы.
— Ты знаешь, как, — отвечает Шурф очень тихо. — Ты знаешь, но ты боишься сказать, и поэтому опять произносишь столько ненужных слов.
— Так ведь страшно, — жалобно признаётся Макс и вдруг тянется к Шурфу, ой, кусает! Нет, не кусает, целует в губы, огоньки взлетают целой стаей! Триша замирает, стиснув кулаки, пока они целуются долго-долго, наверное, колдунам не нужен воздух, когда они так хотят друг друга облизать, обнимаются так крепко, что и смотреть больно.
По-кошачьи она понимает, конечно, а по-человечески ждёт, что ещё случится.
— Именно так, — торжественно произносит Шурф. — Именно.
Но Макс же ничего не сказал? Или сказал совсем тихо?
Они расходятся и не оборачиваются, туман густеет ещё. Пора возвращаться в кофейню. Триша думает о словах: сначала их было слишком много, потом нисколько, а как же правильно? Может, Макс сначала наговорил про запас?
— А подглядывать нехорошо, — раздаётся вдруг совсем близко. — Но спасибо, Триша, я буду знать, что мне это не приснилось.
— Есть звёздная мята для чая, — смущённо бормочет Триша. — Если выпить и лечь спать на рассвете, то снова увидишь всё, что… ночью было хорошее.
— Маловато будет, — фыркает Макс. — Я бы хотел увидеть побольше. Не при кошках будь сказано.
Ха, не при кошках! Кошки знают о мартовской тяге больше, чем кто угодно ещё.
— Я добавлю талого снега, — обещает Триша. — Тогда будет весна. Во сне.
— Восна! — радостно поддакивает Макс. — Она самая!
Смеётся — искры летят в стороны, воздух пропитывается ванильной сладостью — и весна начинается прямо здесь и сейчас.
Триша очень рада. Просто так. Или не просто. Ей всё ещё не вполне ясно, почему нельзя было поцеловать своего друга раньше, но люди вечно придумывают себе слишком много сложностей.