Work Text:
Когда мысль только пришла в голову, была тут же выставлена с позором — не тот человек, не тот характер, нечего и думать. Но мысль оказалась настойчива, возвращаясь наяву и во сне, и он дал ей шанс — озвучил, произнес вслух ровным голосом, ни дыханием, ни взглядом не выдавая того, как сильно хочет сделать это, как сильно хочет увидеть. И когда через долгие две минуты — не "да, хорошо", не согласное "угу", а просто кивок; но что-то в нем перевернулось от этого согласия, от того, что мечту разделили. Между ними всегда было так — согласие означало не "можно попробовать", а "я тоже этого хочу".
Они двигались так медленно, так осторожно, будто вдвоем преодолевали трясину. Так ослепительно прекрасно.
Выбор цвета оказался засадой. Красный — возник перед глазами первым делом и тут же был отброшен. Слишком пошло, возбуждающе и банально. Так же, как и белый — слишком печально или слишком невинно. Синий, зеленый, желтый — все не подходило, не вязалось с образом, вообще не вязалось. Розовый, сиреневый, фиолетовый, сложные, красивые, но почему-то… Почему-то. Черный.
И когда первые витки легли на белоснежную кожу, стало ясно — оно, да. То, что следовало. То, что отвечает желанию.
Руки скрещены в запястьях, лента скользит, обвивается — один раз, другой, восьмеркой-бесконечностью. Лента прячет выступающие косточки — жаль, они красивы, но это ненадолго, скоро он снова сможет любоваться, молча задерживая взгляд. Пальцы опущены — кисти глицинии — красивые, сильные. Черный атлас отливает звездной ночью, но красоты этих рук не затмит…
Он умышленно видит — только руки, ленту, не поднимает взгляд дальше, там открытое тело, светлая кожа. Сидят на кровати, один одет, второй обнажен, и между ними только лента, легкие прикосновения, нагревающийся атлас. Прервав медитативную работу, он наклоняется и трогает губами — лишь ленту, не кожу, впитывая тепло. Дыхание наверху чуть громче. В груди тесно, члену уже неудобно, но в этом и заключен смысл происходящего, он чувствует, не может объяснить, но чувствует. Открытость — и сдержанность, доверие — и ответственность, черная лента — и белая кожа. Оставляет поцелуй — в центре, где лента вовсе не так тепла, — затягивает непрочный узел.
"Ни один из нас никогда не станет привязью для другого".
Помогает передвинуться, сесть к себе на колени, закинув его связанные руки на шею. Догадывается: плотная ткань и швы джинсов ощущаются слишком ярко, тревожат чувствительную кожу — лицо напротив искажается гримасой — гладь озера под легким ветром. Он гладит едва заметно повлажневшую поясницу, целует грудь, кружа языком у твердых сосков. Одежда мешает, будто сделана из крапивы; стянуть бы все, освободиться, коснуться кожей кожи. Но не может, будто это он связан и лишен возможности принимать решения. Губы ласкают шею, а руки — спину, член остается без внимания, но это — не ожидание просьбы, это вопрос времени.
Время приходит — невесомые поглаживания пальцев вызывают неконтролируемую дрожь, а касания губ и языка — еле слышные стоны, обрывки звука. Он укутывает член ладонью, большим пальцем размазывает по головке прозрачную каплю, наблюдая за собой. Красиво; не так красиво, как черная лента на запястьях, но все же прекрасно. Прижимается головой к выцелованной вдоль и поперек груди, слушает сердце, двигает рукой в такт: расслабляя ладонь — вверх, сжимая — вниз. Собственный член лежит — стоит — неудобно, пережатый швом, от этого немного больно, и поверх — приятно, возбуждающе. Он дышит чаще, жарче, поднимает голову, лижет шею, приникает лицом, ловя чем придется — скулой, носом — ускорившийся пульс. Свободная рука сжимает бок, он знает, что больно, хватку не ослабляет. Здесь красные следы пальцев к месту, здесь потом можно целовать еще, будто извиняясь, на деле — усугубляя. Еще стон, движение тела — чуть заметное, навстречу, к нему, к удовольствию. Каждый раз — странно, каждый раз — неверие и волнение, и вспышка в груди: из-за меня? со мной? почему? Оба слишком много думают, но им это не мешает.
Оба напрягаются, складываясь в единое целое, и белесая жидкость стекает по пальцам, по животу. Минуту отдыхают в объятиях друг друга: один — уставший, бескостный, другой внутренне дрожит от неснятого напряжения и все же счастлив, состояния наслаиваются, от сложного коктейля в голове плывет, и человек напротив ощущается необходимым. Как воздух — до конца жизни.
Тот снимает руки с его шеи, подносит запястья к губам, тянет за ленту — узел распускается, и распускается что-то в нем самом.
— Можно? — шелестяще спрашивает он. Получив кивок, кончает, не прикасаясь к себе, от давления джинсов, от неудобной позы, от вида черной ленты, зажатой губами, от тяжести на своих коленях. Так хорошо, что болит в груди. "Можно?" — спрашивает еще раз; получив разрешение, гладит пальцами грудь, целует в морду явившегося цюнци; поднимает голову и смотрит в глаза, и — иногда можно, очень редко, но можно, ему можно — шепчет: "Шань-эр, Шань-эр".
— А-Цюэ, — отзывается Чжан Жишань сверху. — Не жалеешь?
— Думаете, стоило взять белую? — спрашивает Ло Цюэ.
— Не знаю. Попробуем в следующий раз.
Для Ло Цюэ каждый раз последний, так уж он устроен; и обещание следующего — подарок вне праздника. Но они вместе два года, и вместо белой ленты Ло Цюэ покупает две — белую и золотую.
Лента, что привязала его к Чжан Жишаню, прозрачна, а узел на ней невозможно распустить.