Work Text:
К полудню он приземлился в Дюссельдорфе, распугав птиц в Нордпарке, по ошибке координат — прямиком в фонтан. Сушка одежды фотонной энергией оказалась неэффективной. И так, мокрый, как после дождя, хотя на улице весь день было безоблачно, он вошел в кафе, в котором его ждал профессор Хоффман.
Эпсилон учтиво поздоровался и принялся вытирать волосы бумажной салфеткой.
— Этим, наверное, будет быстрее. — Хоффман протянул ему свой платок. Глаза у него, как иногда бывало у людей, смеялись. Невольно Эпсилон прикинул вероятности (предположил — если не разбирать каждое действие на элементы алгоритма) того, приходилось ли этому забавному человеку смеяться за последнее время, и пришел к неутешительному выводу, от которого у него внутри все равно грелись компоненты.
Выглядел Хоффман плохо. Но гораздо лучше, чем раньше. Люди такое умели.
— Я заплачу, — предупредил Эпсилон после того, как сделал заказ: кофе и брецели, классический выбор бранча. — Компенсация за то, как вам пришлось полетать тогда. Вышло грубо с моей стороны.
— Если бы не вы, я бы сейчас не мог позволить себе пить тут кофе. Не надо извиняться. — Когда Хоффман улыбался, последние недели становились на нем заметнее всего. Под глазами набухли синие круги. Взгляд был чуть рассредоточен, как бывало у долго не спящих. У него прибавилось морщин, равно как прибавилось и седых волос; на очках расшаталась дужка. И все равно он встретил его здесь, хотя, будь Эпсилон человеком, на его месте он бы заперся в эхо-камере и не мог бы смотреть на роботов еще год. Хотя, возможно, Эпсилон думал о людях незаслуженно низко. — Знаете, что самое лучшее в бранче? Это возможность позавтракать в кафе как раз в то время, когда мне впервые выпадает возможность позавтракать.
Эпсилон послушно улыбнулся, но улыбка вышла удрученной. Физиология людей явно не была приспособлена к такому режиму дня.
Кофе с брецелями принесла официантка в клетчатом фартуке: что-то едва национально-колоритное, но размытое настолько, что угадать конкретику было сложно. Эпсилон отпил. Вкус кофе его рецепторы игнорировали; кофеин как энергетик был ему ни к чему; но что он любил в нем, так это теплое, очень солнечное чувство, которое лилось по сложной сети его трубок и труб и сквозь фильтры. Возможно, когда-то этот раздражитель должен был определять опасность.
Первый брецель он надкусил.
— Чудесно. Удивительная форма, — прокомментировал он для Хоффмана. — Как думаете, профессор, детям что-то такое понравится?
— О, они будут в восторге. Занятно будет смотреть на вас сквозь него.
Эпсилон наклонил голову.
— Говорят, — поспешно объяснил Хоффман, — первый брецель испекли, чтобы сквозь него можно было увидеть солнце трижды в одно и то же время. Кстати. — Он перешел на шепот, что обычно знаменовало смену темы. Эпсилон машинально придвинулся ближе, хотя услышал бы его и с другого конца квартала. — Простите мне мой исследовательский интерес, но как устроена ваша переработка пищи?
Эпсилон как раз хрустнул брецелем. Теперь из него можно было видеть только одно солнце, как и было задумано вселенной.
— Я имею в виду, у Ге… — Он умолк. Эпсилону снова стало видно его больные, красноватые глаза, потерянные среди таких знакомых вещей. Конечно, они оба знали, почему именно он отправил свое приглашение, а Эпсилон его принял. Было бы славно, если бы знание делало хоть чью-то ношу легче. — У роботов, которых я проектирую, еду перерабатывает сам зерониевый сплав. По сути, делает процесс сжигания пищи полностью буквальным. Только вот с роботами не из зерония такого не провернуть.
— Профессор Ньютон-Говард не любил изобретать велосипед. У меня просто есть многокамерный отсек-желудок, — рукой Эпсилон очертил свой живот под водолазкой, на две ладони ниже места, где работало его искусственное сердце, — который я вычищаю раз в день. Хотите посмотреть?
Хоффман вежливо отказался.
Желудок у Эпсилона был трехкамерный. В одну из камер его фильтры направляли воду и мелкие куски пищи. В другую — все крупное и твердое, а также мусор, который не переварил бы человеческий желудок. В третью он руками убрал два оставшихся брецеля, пока Хоффман отлучился в уборную.
***
На Кипре он оказался к трем часам дня, и профессор Оиши расстелила для него покрывало невдалеке от скалы Афродиты, очень вежливо: ее половина была в тени, его — на свету.
— Мне надо вернуться домой, — невпопад сказала она, набивая рот жареным сыром из корзины для пикника. — Заняться чем-то новым. У меня есть что-то вроде нового проекта. Я называю его Ямато-но Такеру…
— Это очень красивое место, профессор Оиши, — отметил Эпсилон так же невпопад. Солнце палило. Вода у побережья цветом напоминала изумруд. Открытки с этим видом, должно быть, ходили по всей Европе подарками от семьи, увезенными сувенирами, призерами фотоконкурсов.
— Линда, — поправила она. Эпсилон невольно заметил сходство: все, что было у нее, было и у него, только на тон светлее. Светлые волосы, зеленые глаза. — Называйте меня Линдой. Просто… Ненавижу. Ненавижу ездить по побережью и видеть эту статую вдали. Я делала в Грецию запрос о сносе, но, оказывается, это теперь мемориал. Черт. — Линда засунула в рот еще больше сыра и заела его куском груши. — Если что, — уставилась она на Эпсилона, — я не собираюсь извиняться за всплеск чувств. И жалости мне не нужно.
Эпсилон протянул руку в корзину и достал что-то вроде рулета из козьего сыра. Геракл тоже, подумалось ему, не хотел бы жалости. И эту статую он тоже ненавидел. И именно поэтому этих слов Эпсилон и не произнес.
— Здесь очень вкусный сыр, — сказал он. — Можно мне взять немного домой детям?
Линда вдруг расхохоталась и подвинула к нему всю корзину.
***
В направлении на запад время отмоталось назад, и в Швейцарию он прибыл в те же два часа дня: и прибыл бы раньше, если бы не пришлось придерживать рукой крышку на корзине. Альпийский воздух был чудесен и чист в его фильтрах.
У подножья пустого постамента открывался вид на расчистку горелого леса. Где-то чуть поодаль уже начинали засев.
— Мои соболезнования по поводу Монблана, профессор Рейнхардт. — Эпсилон очень по-человечески наклонил голову и протянул ему коробку меренг. В цюрихском магазине он навел довольно много шума.
Профессор Рейнхардт поднес ее к полуслепым глазам, будто бы оценивая.
— Мои соболезнования по поводу профессора Ньютон-Говарда, — сказал он и протянул ее обратно.
***
В японском Министерстве науки было так давяще тихо, что можно было подумать, это у них теперь был траур. Человеческий траур почему-то имел это странное обыкновение поглощать все, что было рядом, как огромная черная воронка — и при этом внутри этой воронки продолжалась все та же жизнь, что и раньше. Так и вечерняя чайная церемония вся была поглощена этой воронкой, хотя причин для нее не было.
Министр Очаномизу и неуловимый доктор Тенма сидели на софе в кабинете министра в метре друг от друга и смотрели в разные стороны. Можно было услышать это громкое, теплое человеческое дыхание в воздухе, даже не напрягая слух.
В какой-то момент самому Эпсилону стало неловко даже пытаться вставить в эту глухую стену молчания слово, и он отпил чай. Его мозг обработал тонкий вкус и эстетическое удовлетворение. Даже звук его глотка здесь был слишком громким.
— Съешьте кастеллы, а то вам ничего не останется, господин Эпсилон! — разорвала тишину Уран. Доктор Тенма дернулся. Профессор Очаномизу машинально опустил руку на его плечо и тут же ее убрал.
Бисквиты Уран поглощала с такой скоростью, что явно могла бы выиграть на одном из австралийских конкурсов едоков.
— Как поживает твой брат? — осторожно спросил ее Эпсилон, вторгшись в пустоту там, где раньше было непроглядное молчание.
— Просто чудесно! Но он больше не пишет формул, если вы об этом, — хихикнула Уран и подтолкнула к Эпсилону поднос с кастеллой.
Доктор Тенма, кажется, сделался еще бледнее, чем был.
***
Человек, создавший Норта-02, сменил пару десятков имен, дюжину оружейных компаний и в конечном итоге выпал из окна лондонской квартиры за несколько месяцев до того, как в Шотландии заметили аномальный смерч. Человек, создавший Брандо, умер своей смертью в окружении семьи и друзей, о чем написала только Ардаханская газета, в крохотной колонке рядом со спортивными новостями.
От них Эпсилон приглашения не получил.
***
Во Фракии была середина дня — самое время для бранча. На этот раз удалось никого не распугать: нагруженный едой, предельно тихий, он спустился к озеру в мягком облаке света и дальше шагал уже пешком, до места, где до недавнего времени была сеть пещер. Спелеологи, должно быть, возненавидели бы его — но эту мысль Эпсилон откинул как совсем уже нелепую.
Из того, что было сетью пещер, торчали обгорелые древесные стволы, которые при ближайшем рассмотрении оказывались рогами.
— Привет, Сахад, — улыбнулся Эпсилон. Улыбка была непроизвольна. День отточил его человеческие социальные навыки до предела.
Профессор Абулла называл это тело Плутоном, но это был Сахад — и никого, кроме Сахада, там больше не было.
— Они меня ненавидят? — заговорил он внутри его головы; впрочем, со всеми обстоятельствами сложно было винить его в нехватке социальных навыков.
— Я так не думаю. Мне кажется… — Было достаточно подумать, но Эпсилон все равно сказал это вслух; опять же, должно быть, по привычке. Он опустился на камень рядом. Ладонь его как-то сама по себе опустилась промеж рогов. — Мне кажется, они любят их больше, чем ненавидят тебя. По крайней мере, я хочу надеяться.
— Если что-то любишь, ненавидишь то, что причинило этому боль. Даже если не хочется.
Сахад наклонил голову. Рога сшибли пару камней из груды обломков. Теперь, после всего, это огромное тело снова перестало ему подходить, и в нем он двигался, будто человек в слишком большом ростовом костюме.
Эпсилон кивнул. Корзину он опустил на землю.
— Может быть. Мне кажется, что да. Но не все хотят, чтобы так было. Любовь не мыслит зла — так говорят.
— Христиане, — вздохнул Сахад в его голове. — То есть, не ты и точно не я.
Последние несколько недель Сахад лежал в своем гроте и созерцал. Руки у него не было. Одна из ног — покалечена у колена. Корпус местами обгорел так, что место, где покоился его электронный мозг, оказалось наглухо запаяно. О чем, любопытствовал иногда Эпсилон, он только думает целыми днями?
— Сегодня я съел два завтрака и ужин за шесть часов. Мне кажется, на ненависть у моих собеседников не осталось времени.
— Я иногда скучаю, — вдруг бросил Сахад. — По тому, каково это все: делить еду с другими. У нас были отличные ужины, пока я не уехал.
Эпсилон закатал водолазку и привычно выдвинул из своего механического желудка третью камеру. Потом покопался в корзине, отыскивая жареный сыр и орехи. С брецелем это смотрелось — на его взгляд, после опыта гастрономического турне, — крайне маняще.
Он подошел ближе. Наклонился к этой громадной черной пасти и привычно ухватил ладонью зуб, как открывал бы рот ребенку, упорствующему в голодовке.
— Приятного аппетита, — сказал Эпсилон.
Для себя он достал еще один кусок сыра (греки все же были удивительны) и отправил себе в рот. Было хорошо и тихо. Слышно было даже как громадные теперь зубы Сахада пережевывали еду, которая смотрелась бы уместнее во рту его человеческого тела.
Пришла пора обедать.