Chapter Text
— Мне пригодились бы такие воины, как вы, — сказал Хонсю, скрещивая руки на груди. — Я могу предложить вам гораздо больше, чем Торамино или Беросс. Вы присоединитесь ко мне?
В любой другой день Уриэль нашёл бы в себе достаточно сил, чтобы ответить этому хаоситскому отродью бесстрашно и гордо. На своё несчастье, Хонсю ухитрился наступить ему, как говорили на Калте, прямо на горящий хвост.
Помимо Кодекса Астартес, жизнь космодесантников Императора регулировала сотня негласных правил, о которой знали все. И, само собой, никто не произносил эту сотню правил вслух!
Нет, правда, все они были орудиями войны и бесстрашными убийцами, живущими ненавистью к врагам Императора. Когда ты живёшь честнейшей и святой ненавистью, то без этикета никуда. Иначе можно ненароком отдавить кому-нибудь ногу и поссориться с кем не надо на ровном месте лет на сто, а то и на тысячи. Место потому что ни черта не ровное.
Хуже того: все они состояли в родстве и, честно говоря, с трудом терпели некоторые проявления тех, кто сражался с ними бок о бок.
Но только полному дураку пришла бы в голову идея, допустим, перепить Космического Волка и задать вопрос: «А был ли ты на Просперо?»
Или, скажем, разглагольствовать при Кровавом Ангеле о слишком нежных отношениях, связывавших до Ереси Сангвиния и Хорруса.
Или спрашивать Саламандру, чем пахнут горящие в прометиевом огне дети.
И только самоубийцы докапывались до Имперских Кулаков, интересуясь, нравится ли им заниматься самоистязанием и позориться на поле боя до конца.
У Ультрамаринов тоже были две запретные темы, за наезд на которые они без разговоров проламывали чужой череп и вырывали позвоночник. Во-первых, страсть к уборке и привычка потом проверять белым платком чистоту стен и полов.
А во-вторых…
Дома, на Ультрамаре, они могли сколь угодно ругаться из-за Кодекса и из-за того, стоит ли помещать на страницы священной книги тактику борьбы с тиранидами (стоило, и ещё как), но при чужаках…
Старший библиарий Тигурий формулировал это так: «За непочтение к нашей любимой книге (то есть к труду их отца, Робаута Жиллимана) несите апотекариям собственные челюсти и ремонтируйте библиотеки».
Кто будет говорить ему о Кодексе? Человек, ничего не знающий ни о чести, ни о морали?
Уриэлю вдруг захотелось хорошенько вздуть эту сволочь, которая сама напросилась и была сама и только сама виновата в том, что произошло дальше.
Нечего было смотреть на них с таким превосходством и торжеством, будто все они уже сдались на милость победителя. Хонсю смотрел так, словно знал: ему не откажут.
Это-то и решило его судьбу.
Уриэль шагнул вперёд — и впился поцелуем в жёсткий, перекошенный шрамом рот.
Он спиной почувствовал, как все в зале охренели. Кто-то выронил меч прямо себе на ногу и взвыл.
— Кхорновы подштаники! Что, теперь приличных лоялистов вот этому учат? В этом их Аджизелусе? Что мы пропустили?
— Заткнись и сделай вид, что тебя не существует!
Уриэль знал, что целуется плохо — в конце концов, их создавали вовсе не для такого легкомысленного занятия, а для войны, доблести и жестоких убийств, но сейчас он хотел не обольстить, а разозлить и смутить.
Тем удивительнее было то, что ему ответили.
Хонсю дрогнул, будто не мог решить, нравится ему это чудовищное позорище или нет. Уриэль усилил натиск. «Видишь слабость противника — используй все свои преимущества, измотай его до полной потери сил, а затем заставь капитулировать» — так, кажется, было написано в главе, посвящённой войне на истощение. Он старался не думать о том, что примарха Жиллимана от такой вольной интерпретации его труда наверняка хватил бы удар.
Лучше было сосредоточиться на процессе. Уриэлю не попытались откусить язык, не плюнули в рот кислотной слюной (про неработающие железы Блетчера он тогда был не в курсе), да ему даже и не думали сопротивляться. Наоборот, комендант Халан-Гола сграбастал его в объятия и не отпускал. Ему, оторопело понял Уриэль, слишком нравилось это занятие. А как иначе объяснить то, что Хонсю охотно поддавался Уриэлю? И чем больше отзывалась другая сторона, тем сильнее хотелось стараться самому. Забывшись, Уриэль коснулся чужого уха и едва не обратился в желе, услышав тихий, но отчётливый стон.
Хонсю что, спятил?
Железные Воины точно извращенцы, а у этого конкретного на чердаке, похоже, жила колония летучих мышей! Поправка: пьяных летучих мышей, нажравшихся перебродивших тропических фруктов.
Под конец Уриэль выдохся. Напоследок он прикусил нижнюю губу Хонсю, и к поцелую примешался железистый вкус крови. Когда Уриэль отстранился, ему между глаз упёрся болтер.
— Так за что тебя вышвырнули из ордена, Ультрамарин?
Уриэль рассмеялся. Сила и предвкушение бурлили в крови. О, Хонсю очень хотел его убить!
— Позвал на свидание красивого мужика из Дозора Смерти и не предупредил одного нашего душнилу. Он и обиделся.
Пазаний, отлично знавший, что к чему, неприлично хрюкнул и повис на Ваанесе, который вылупился на Уриэля так, словно тот сбежал из царства Слаанеш.
У коменданта Халан-Гола вытянулось лицо.
— На свидание? — угрожающе прорычал он.
Уриэлю стало ещё смешнее.
— Королева тиранидов этого не пережила. Красавчик из Дозора — тоже. Он был из Багровых Кулаков, кстати.
Следующий удар в челюсть оказался настолько сокрушительным, что Уриэль выплюнул два зуба и пролетел через всю залу.
— Да ты охренел, сукин сын!
Комендант Халан-Гола пришёл в такую исступлённую ярость, что Уриэль уже думал прощаться с жизнью. Нет, разумеется, он отбивался и защищался, но прежде чем лезть в эту авантюру стоило бы вспомнить, что у Железных Воинов ещё со времён Барабаса Дантиоха плохо с чувством юмора. Если бы не самоотверженный Пазаний и не Ваанес со своими бойцами, то Уриэль закончился бы прямо там. А так они потеряли всего троих — и сбежали. Вернее, стратегически отступили под проклятья и клятвенные обещания Хонсю однажды поиметь Уриэля на собственном же троне.
— Мужик, — сказал Ваанес вражеской крепости и погрозил ей кулаком, — ну у тебя и эротические фантазии!
Ночью, после того как ему наспех пришили лицо и выдали белковый коктейль в качестве ужина, Уриэль вышел из пещеры подышать. Он всё ещё намеревался держать Смертельную Клятву, однако знал: когда вернётся, ни строчки не напишет о своей рисковой эскападе. Хотя тактика, конечно, вышла удачной — а главное, рабочей — что-то подсказывало Уриэлю, что магистр Калгар такой импровизации не одобрит.
…А уж о том, как разорётся Катон Сикарий, даже думать не хотелось. Ладно, пусть орёт, это его естественное состояние. Орки — тупые, тираниды — ползут, доблестный капитан второй роты — летит и орёт. Лишь бы отца раньше времени не разбудил.
Уже не «если уцелеет», а «когда вернётся». Хорошая заявка на победу.
Уриэль хотел вернуться домой.
Завтра будет новый день. И новый бой.
— Ты здорово провёл этого ублюдка.
Ваанес опустил руку ему на плечо. Ночные тени причудливо ложились на его острое, сплошь состоящее из углов лицо.
— Я импровизировал.
— Это делает тебе честь. Но целуешься ты отвратительно.
— Ээээ… Ровно в этом и был смысл. Хонсю оскорбился. А кто бы на его месте не?
Гвардеец Ворона хмыкнул.
— Научить?
В голове Уриэля запели сверчки.
— Я что, тебе нравлюсь?
Ваанес и не думал отпираться.
— Настолько, что я ввязался в заведомо безнадёжное дело.
Впервые за весь этот день Уриэля пребольно укусила совесть. Прямо за задницу, ну что ты будешь делать!
— Послушай, — с сожалением сказал он, — ты великий воин, и я был бы счастлив назвать тебя другом. Но я всего лишь хотел прижучить этого мерзавца. Ты сам отлично знаешь, что у нас ничего не получится.
— Ты для начала попробуй, а уж потом говори. Или ты трусишь?
— Я?!
— Тогда наклони голову… И не засасывай чужие губы, как сервитор-уборщик. Не кусайся, ты не собака. Честно говоря, за такое и я дал бы тебе по шее…
За один день пережить то же самое, но в другой роли, оказалось немного слишком. От осторожного прикосновения тонких губ Уриэль слегка поплыл. Это ничем не напоминало войну или сражение, как с Хонсю. Конечно же, в том сражении надлежало победить и разбить врага наголову, чтобы тот с подвыванием уползал с поля боя…
С Ваанесом же это занятие походило на честный и искренний разговор, где место слов занимали прикосновения. Какая-то часть Уриэля возмутилась, что им не положено, но другая резонно возразила, что в жизни бывает всякое. И вообще, чего орать, если небо не падает на землю, а он не покушается ни на чью добродетель и верность Императору?
Уриэль ни на чью добродетель не покушался, а вот Ваанес на его — вполне. Памятуя о его многострадальных, только что залеченных зубах, Гвардеец Ворона сдерживался, однако странным образом уверенные движения и мягкие касания губ и языка заводили сильнее именно своей незавершённостью и недосказанностью. В ушах шумело, воздуха не хватало, сердца отчаянно стучали.
Уриэль с удивлением понял, что уступить и сдаться, идти за чужим желанием и опытом, слушать своё тело и откликаться не менее приятно, чем завоёвывать и наступать. Как и понимать по встречному движению губ чужое желание, и угождать, предвосхищая каждое намерение.
Прекращать не хотелось. Согласие и взаимность распаляли не хуже, чем знание, что ему за такую дерзость надают пинков, вырвут позвоночник и обглодают лицо до косточек. Уриэль знал, что сейчас всё, что он ни сделает, правильно и законно, что его прикосновения и внимание желанны.
И это было хорошо.
Ваанес отстранился. Глаза его разве что не светились.
— Повторение — мать учения.
— С удовольствием. Ты очень хороший наставник.
— Ради Императора! Молчи, не то я тебя стукну.
Уриэль повторил, и не раз. С ним творилось странное: одних поцелуев и объятий вскоре стало мало. Ему хотелось большего — а чего именно, он и сам до конца не понимал.
В углу пещеры у очага Ваанес размешивал мерзейший (лучшего здесь не водилось) рекафф. Контур его губ слегка распух, глаза довольно блестели. Уриэль радовался тому, что, кажется, изначальные противоречия «вы всё ещё воины Императора — да ты нас всех погубишь!» удалось разрешить бескровно. Они хорошо поговорили, сохранили достоинство и лицо.
Остальные астартес и полковник Леонид крепко спали.
Ваанес вдруг улыбнулся и словно помолодел.
— Если бы комендант Халан-Гола не изображал из себя оскорблённую целку, то мог бы сегодня не рубить чужие головы. И не спать в одиночестве.
— Ты, должно быть, шутишь?
— Ни в одном глазу. Видишь ли, у этого Железяки происхождение — больное место. Он ведь наполовину Кулак.
— О! Это какая-то техноересь. Как такое вообще возможно? Мы же полностью стерильны, а геносемя никак не смешивается.
— Спроси у Фабия Байла. Жизнь иногда отличается от инструкций. Про нас тоже говорили, что мы ничего такого не можем, но с кем это ты целовался всю ночь напролёт?
— Ты был очень убедителен.
— Я всего лишь поклонник старинного колхидского блюда «ешь, что дали». Мы тут все друг другу… хорошие товарищи.
Щеки Ваанеса полыхали ярче прометия. Уриэль недоверчиво посмотрел на него. То, что он услышал, никак не укладывалось в голове
— Что… даже полковник Леонид?
Но тут он всё же схлопотал по шее. И не один раз.
— Как можно?! — возмущению Ваанеса не было предела. — Полковник — хороший человек и очень любит свою жену! Зачем ему посторонние головорезы с плохой репутацией?!
«У полковника Леонида же не было жены!» — Уриэль уцепился за эту мысль…
И в ужасе проснулся.
Всё в порядке. Он дома, в сегменте Ультима, на флагмане «Горе побеждённым», и сейчас они летят на новое задание. Со дня Смертельной Клятвы минуло много лет, он сам умер и прошёл примаризацию.
Помогло это осознание?
Ни-чер-та!
Ему опять приснился сукин сын Хонсю.
Честное слово, вот кому словно мёдом намазано!
Не в силах совладать с собой, Уриэль как следует шарахнул по пустой кровати.
Кровать жалобно заскрипела.
Желая вымыть муть из головы и тела, Уриэль пошёл в ледяной душ.
Ему говорили, что после примаризации могут начаться странные сны о прошлом, и поначалу Уриэль не обращал на это внимания. Хонсю был ублюдком, уничтожившим Тарсис Ультра, и едва не погубившим родной Уриэлю Калт — естественно, что он ему снился! Честное слово, это хаоситское отродье заслуживало и дыбы, и того, чтобы с него живьём сняли кожу, а потом переломали все кости в костедробилке.
«А из-за кого Хонсю уничтожил Тарсис Ультра? Из-за кого миллиарды людей приняли мучительную смерть от вирусной бомбы? Из-за кого, а?!»
Ударить по стальной переборке, а затем смотреть на глубокую вмятину показалось Уриэлю лучшим решением. Приведя себя в порядок, он отправился в апотекарий к Селенусу. Тот напевал под нос куплеты из старинной оперы и пересчитывал новенькие упаковки лекарств и бинтов, которые наконец прислал департамент снабжения флота.
На его инфопланшете светились пикты очень красивых полуголых парней из Имперских Кулаков в одних кожаных фартуках.
— У тебя такой вид, будто тебя тираниды пожевали и выплюнули. Что случилось?
— Хонсю.
— Куда этот ублюдок опять влез и кому на этот раз трахаться с последствиями? Слушай, по-братски прошу: сдай его мне на опыты. У меня завёлся ученик, и мне надо показать этой зелени, как допрашивать хаоситов так, чтобы они в процессе не сдохли.
— В голову.
— Что?!
— В голову, говорю, влез. Эта сволочь мне снится.
— Нет, голову я тебе не отрежу, не надейся. Временами ты в ней думаешь, и весьма неплохо. Рассказывай.
Пришлось Уриэлю объяснять, что к чему. По мере того, как он говорил, дружище Селенус мрачнел всё больше и больше.
— Если бы тебе на нижний этаж попала кровь демона Слаанеш, я бы знал, что делать. Чик — и нет проблем.
— Это не кровь демона.
— Знаю. Скорее всего, — Селенус поднялся по лестнице к верхней полке своего безразмерно шкафа, — у тебя в процессе примаризации слетела гипноиндукция. Мне жаль.
— А если пройти гипнообработку ещё раз?
— Не в нашем возрасте, старик! Её и молодняк не всегда переживает. А твои нейроны пошлют тебя в Око Ужаса, устроят инсульт и будут правы. Бездарная и унизительная смерть. Вот что, — Селенус наконец нашёл нужную склянку, — ты не один такой. И давай для начала я назначу тебе бром.
— Он поможет?
— Обижаешь! А во-вторых, если станет совсем невмоготу, — Селенус поиграл бровями, — как я уже сказал, ты не первый. Закрываться от этого бесполезно, остаётся хоть как-то прожить. Дай мне слово, что когда тебя совсем возьмёт за жабры, ты придёшь ко мне, и мы вместе найдём тебе хорошего кота!
— Чего?!
Уриэль потряс головой. Таких слов от высшей степени разумного Селенуса он не ожидал. Тот постучал по своему шлему.
— Послушай, ты мой друг, брат и капитан. И твоё здоровье, как и здоровье других моих пациентов, мне дороже всех инструкций и уставов. Как и апотекариям из других орденов. Мы держим связь, так что всё решаемо. Сражаться за Императора и Империум это тебе никак не помешает.
— Селенус, — наконец отмер Уриэль, — ты понимаешь, что работаешь сводней?
— Не сводней, а свахой.
— То есть ты собираешься сватать меня чужому мужику?
— Почему чужому? Можно найти своего, но это всё усложнит. Не думаю, что ты будешь кувыркаться с Леархом.
С Леархом? Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.
— Селенус, а что на этот счёт говорит Кодекс?
Они оба были ультрамаринами и имели право вот так подкладывать друг друга. Селенус не подвёл. Его ученик сунулся было к наставнику, но сбежал от широченной улыбки. Невинный цветочек, что с него возьмёшь!
— Что нельзя присовывать дуплу, эльдарам и тау. И гигантской тридакне. А живым людям — почему бы и нет?
— Гигантской… тридакне?
— Леарху не говори. Он расстроится. Человек же не виноват, что его вот так принакрыло.
Они старались сохранить спокойствие и трезвость, но в рот попала смешинка, и уже через секунду оба ржали. Отсмеявшись, Селенус показал собственную коллекцию того, что вытащил из нижней части доспехов боевых братьев. Некоторые экспонаты поразили Уриэля до глубины души.
— Я думал, мы приличный орден!
— Это ты ещё не видел, чем развлекаются Кулаки. Удивительно, что их главный апотекарий до сих пор никого не прибил.
В один прекрасный момент Уриэль испугался, что умрёт от смеха.
У себя в каюте он намешал себе брома, помолился Императору и попросил, чтобы хотя бы к следующему году это безумие утихло, и его наконец отпустило.
Он не знал, что бывшему коменданту Халан-Гола в ту ночь снился тот же самый сон.