Work Text:
Он обмяк в чужих руках, прикусив губу до боли. Блядство, как же было хорошо…
«Ты как пёс», — пронеслось в голове теплым воспоминанием; Анна, как скажет, так стой, хоть падай. тем не менее, к примеру, тогда свалился с бревной, почти в костёре лица. Не без помощи мощного тычка в бок.
Бродячий пёс, как называл себя антиквариат. Он сам выбрал себе хозяина и теперь тявкал у порога, чтобы получить пинок под зад, ласку — всё что угодно, лишь бы это исходило от знакомой шершавой руки. класс устал заниматься. Сейчас он упрямо ждёт у дверей, когда они откроются, чтобы быстро прошмыгнуть внутрь.
Анна, тварь такая, выходила исключительно через окно и любые другие отверстия, но только не через дверь. «Покушать», правда, оставляла. Наверняка ей было хоть немного жалко, чем Джеймс нагло пользовался.
Он был верным псом. И Джеймс вполне осознавал, что этого может быть недостаточно, он далеко не породистая псина. Не какая-то красивая, лощёная колли или аристократичная болонка, которая существует лишь для красоты. Он дворняга с торчащими неудачными ребрами, вечно голодным взглядом и поджатым хвостом, на которых болтались большие калтуны прошлого.
В будущем Анна обязательно их все вырезала к чёрту, но это было где-то слишком далеко от реальности. Джеймс предпочитал читать о слишком дальнем не думать, от греха…
Для Анны он старался быть хорошим. Самая лучшая марка себя. Он вытащил из моей мягкости, которую прятал где-то глубоко, и верял в чужие ладони, о чём ни разу не пожалел. Джеймс был готов свернуть гору для близких людей, но для человека, который…
Он глубоко вздыхает.
Для человека, которого он любил, Джеймс был готов переступить через себя, мягко, вывернув душой уверенность.
Быть нежным, добрым и хорошим мальчиком.
Только вот проблема была в том, что в его груди было пусто, как в только купленном доме, без ничего внутри, и Джеймс лез в чужой, чтобы наполнить свой. Это было похоже на кого-то влезть в одну куртку в лютый зимний холод, теснясь и прижимаясь к плотной, чтобы не задувал морозный воздух. И человек мог его выгнать, — Джеймс признавал, что не всем нравится то, как он лезет в душу. Только вот Анна не выгоняла. Не пошла слишком далеко, но, слава богу, классно умело носить стену и вскрывать двери. И этого было достаточно.
Да, Джеймс прекрасно знал, что она могла сама. Самый приятный момент был в том, что она не хотела, не думала, что себя сильнее, чем есть, и дала Джеймсу самому сделать. А ему понравилось. Это было заказано, что он ей нужен. Пусть даже для элементарного: зашить раны, принести с утра горячую кружку воды, чтобы посидеть вместе. В конце концов, чтобы стать грудью между ней и миром. Анна не нуждалась в этом, но дала ему это сделать, подарить ей перерыв, которому не нужно было выгрызать зубы.
Он был ее клинком, ее щитом, которым та разбивала черепа. Времену создалось ощущение жёсткой хватки, которая ведёт тебя в бойца, направляет и оращает землю кровью.
Ну, в этом случае гнилой смесью плоти, кости и кровь. Со свежей, ещё маленькой кровью, они совершали дело редко, с добрыми руками Рики Граймса. Шериф чуть его выморозил своей честностью и ответственностью за каждое случайное-пеперчное, но это потерпеть можно было. Ради них.
Группа у них была действительно отменная, но без главного отбитого звена, которое с удовольствием заняло.
И вот сейчас эта чудесная женщина намылила ему голову. Не то, чтобы он не мог сам, но... Кто запретил ему немного покривить душой и построить из себя королеву драмы? Он был ранен, — причём, героически, — Джеймс нашёл в это чудесное оправдание своей нытью за последние дни. Наверняка это так всех заебало, что Анна решила побеспокоиться и умерить его пыл, пока ему кто-то не зашил рот. Кэрол частенько смотрела на свою швейную иглу с искренней надеждой на чудо… Кхим! Да и уж чего, Джеймс никогда не был скромным парнем, забирая в жизни всё, что плохо приколочено.
И вёл он себя так же нагло, как диктовал мир вокруг. Сейчас, к примеру, он чуял, что надо закрыть рот.
Ее колени упирались в поясницу. Она сидела на бортике, и ее ступни касались внешней стороны бедра Джеймса, что слегка заставляло его хихикать от щекотки. Ее пальцы, густо сдобренные клубничным шампунем, он любил этот запах — раньше любил, — методично покрутив его кожух. Анна любила такую медитативную работу, когда руки сами делают, что надо, а ты витаешь в мыслях где-то далеко от родины. Джеймс всегда был готов предложить себя для этого особого вида медитации, правда, его быстро вонзили в шею за длинный язык. Он не обижался, ведь всегда снова приходил минуту через двадцать, чтобы снова попробовать удачу.
Вода была обжигающе горячей, пар застилал зеркало и ложился слоем крапинок на плитку.
Он следует глазами, как по стенке стекает капля конденсата, но сосредоточиться не может. В голове туго скручивая мысли, стало трудно задержать взгляд на одном месте. Джеймс был уверен, что, попробовав, он сейчас вошел в статью, повалился на плитку лицом вниз. Благо он никуда не собирался.
Парстиральная граница, создание мира крошечным, безопасным, способным переселиться в себя лишь в эпоху Джеймса и Анну. Облупившаяся краска, ее прикосновения, сладковатый, приторный запах мылы. Это неприятно напоминало нормальные, жизненные деньки, когда он свободно ходил по улице полных живых людей. То, что было раньше. Джеймс кривиться, но тут же заставляет себя расслабиться, когда думает, что чужие пальцы останавливаются на его голове.
Нет, нет, продолжай…
Под ее пальцами медленно отпускалось напряжение, зажатые мышцы в шее, привычное напряжение в плечах. О да… Что-то на грани с болью и приятной, расползающейся после него. Он мог бы так вечно. Сидеть у нее в ногах. Залезть всю тушей на колени. Позволять ей делать с собой всё что угодно — хоть за волосы таскать по полу. Смешок вырывается из-за губы. В первый раз, что ли?
— Голову запрокинь, — тихо, деловито сказала она, и он послушно откинул макушку назад, куда-то между ее ног, позволив ей окатить голову водой из ковши.
Ее рука прикрывает глаза и лоб, горячая вода приятно стекает вниз. Анна любила выполнять работу добротно. В голову пришёл случайный удар ковшика, когда она набирала его заново, — старалась, по крайней мере мере.
Он блаженно зажмурился. Пальцы снова впились ему в волосы, на этот раз, чтобы расчесать запутавшиеся пряди, они массировали кожух. Боже… Джеймс был уверен, если бы сейчас в доме ворвался отряд мародеров, он бы только крякнул и зарылся лицом в ее колени поглубже с глухим стоном. Да… Он бы из-под палки сейчас не вылез из ванной, полной горячей воды и Анной под боком. Какой идиот посмел бы? Он закрыл глаза и подавил желание извернуться, хотя бы подёргнуть ногой, — животный отклик на редко получающую заботу.
«Власть», — поправил он себя мысленно. В своей голове он предпочитал читать это именно так.
Так вот… И это было так интимно, спокойно, по-хозяйски, что он чувствовал, как по телу разливается предательский жар. Он попытался небрежно скрестить ноги, чтобы… Что? Спрятать вполне очевидную реакцию? Будто бы Анна не знала, что с ним такое будет. Джеймс, наивный ты парень. Он ёрзает по дну ванны, и от частых неловких движений Анна возвращается в эту реальность. Вопреки своим желаниям, Джеймс лишь больше внимания уделил своей «леме».
Анна замерла. Пальцы, водившие по его вискам, остановились. Краем глаза он видел, как её взгляд скользнул вниз, по его мокрой груди, животу. Задержался там, где под мутной от грязи водой и пеной угадывалось неподдельное, постыдное возбуждение. По его щекам разливается жар, Джеймс крепко зажмуривается. Какой же сюр, он как гребаный кобель, который возбуждается от лишней почесушки. «Имей совесть, Джеймс!» — он мысленно ругает себя, но прикрыться как либо не пытается. Его руки всё так же свободно лежат на бортиках ванны.
Джеймс младший, ну, пожалуйста! Мы тут вроде проводим романтическое, практически цивильное свидание, не считая обнажение. И учитывая то, что Анна ни сном, ни духом, что это вообще было свиданием…
— Джеймс, — произнесла она. В голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Анна специально произнесла это предельно ровно.
Джеймс приоткрыл один глаз, не удержавшись. Стыд мало что мог сделать с его врождённой наглостью. Она смотрела на него сверху-вниз. О, этот знакомый тёмный цвет голубых глаз. Был бы Джеймс поэтом, наверняка сравнил их с грозовым небом или что-то вроде того, но он, к счастью оставшегося человечества, не был. Так что просто стиснул зубы. Её волосы были собраны в небрежный пучок, на лбу блестели капельки пота, наверняка от стоящего жара. Капли воды стекали по её предплечьям, а взгляд…
Джеймс фыркнул. Не меняя выражения, она отвела глаза, — ну да, как же без этого? Знакомое выражение — «я тут ни причём». Её рука медленно, будто давая ему время отпрянуть, соскользнула с его щеки, заставив его сглотнуть. Пальцы задумчиво провели по шее, ключице. Он замер.
Он честным словом пытался из себя что-то вынуть, хоть одно словечко, чтобы убрать этот неловкий момент. Извиниться, то ли пошутить, но язык просто не поворачивался. Отказался слушаться команд еле трепыхающегося мозга.
Анна редко самостоятельно проявляла инициативу в их отношениях. Это ведь были они, да? Да? Джеймс сейчас боялся даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это чудо лишним движением или звуком.
Её ладонь чуть уверенней налегла ему на горячую, напряжённую грудь. Блять, она наверняка прислушивалась к ударам сердца, удостоверяясь в чём-то своём. Конечно, этот предательский мясной орган тут же начинает биться, как у пойманного зайца. Он нервно дернулся, но её пальцы предупреждающе впились в щёку короткими ногтями.
— Лежи смирно, — приказала она тихо, и в голосе прозвучала сталь, от которой по спине побежали мурашки.
Ожидалось что-то чертовски занимательное. Джеймсу сейчас не хватало только хвоста, чтобы начать стучать им по дну ванны.
Джеймс позволяет себе запрокинуть голову чуть сильнее, проехавшись по её шортам мокрым затылком, чтобы понаблюдать. Джеймс уже упоминал, что он очень наглый? Её горло нервно ходило ходуном. Он польщённо улыбается, неужели такой сладенький на вид? Анна раздражённо хмурится, заметив его выражение лица. Впрочем, вскоре её взгляд снова скользнул мимо его лица, к воде, к тому, что скрывало под набежавшей пеной. Он невольно вздрогнул, когда что-то мягкое коснулось его бедра. Стопа.
О чёрт…
Он зажмурился, издав сдавленный стон. Ладно, это было неожиданно. Её ступня провела по бедренной кости, проследила её форму, медленно скользнула ниже, между ног, и… Боги, касается члена. Лёгкое, исследующее давление, от чего лицо мужчины искажается в удовольствии. Джеймс раскрывает рот, чтобы простонать, но она закрывает его ладонью. На секунду глаза Джеймса округляются от неожиданности, а потом губы под чужими растягиваются в широкой, бесстыдной улыбке.
Хочешь так?
Джеймсу было всё равно, как именно, главное чувствовать, что над ним кто-то возьмёт власть, возведённую в абсолют самим Джеймс. И он определённо собирался отдаваться этому полностью. Как всегда. И мечтал в глубине души, тщательно пряча от чужих глаз такие мысли. Для последнего в моменте не осталось места, его желания вытеснили эту дрянь куда-то за грань, он хотел тщательно вылизать, укусить пальцы на своих губах.
Она изучала. Смотрела, как он краснеет, как сбивается дыхание, как напрягаются мышцы на животе. Джеймс любил красоваться, но сейчас на это не нашлось ни слов, ни сил. Будучи таким размеренным человеком, Джеймс хотел её подтолкнуть практически постоянно. Это было физически необходимое действие для его рассудка, точнее частей, что от него остались.
«Да, да… Ещё чуть ниже. Надави сильнее, не бойся. Почему ты медлишь? Ну же, мне очень нужна твоя помощь, сладкая. Умоляю тебя…» — хочет сказать Джеймс.
— Анна, — единственное, что вырывается из его рта, мольбой.
Она наклонилась ниже. Её губы коснулись его уха. Дыхание было горячим и неровным, так же как и его.
— Сосредоточься, дурень.
Джеймс очень глубоко выдохнул и снова вдохнул. Практически насильно заставил себя прикрыть глаза. Чувствовать только её руку, судорожное дыхание у виска и невыносимую волну жара, которая поднималась из глубины живота. Здесь всегда было так душно? Мысленно он поторапливал, подбрасывал вверх бёдра, навстречу её руке, умолял, но всё же не просил вслух. Да и Анна сказала помолчать, так что… Ему вроде как запретили?
Что само себе звучало очень возбуждающе, — приказ, — он облизывает губы. М-м…
Анна наконец-то решилась подёргать за выданный поводок? Впрочем, Джеймсу мало что оставалось, кроме как послушно заткнуться и быть хорошим мальчиком. Член судорожно дёрнулся при этой мысли. О, она назовёт его так? Джеймс умеет выпрашивать. Мускулы налились свинцовой тяжестью, в паху потянуло.
Её пальцы нежно обхватывают член, соскальзывает большим пальцем по головке, задев чувствительную кожу. Джеймс всхлипнул. Да, он готов заслужить звание «хорошего мальчика». Готов лизать, кусать и рвать зубами — делать всё, что прикажут, лишь бы её ступня не останавливалась и продолжала эту чёртову пытку.
Он пытался подставить бёдра, ускорить этот невыносимо медленный темп, но её нога с внезапной, ошеломляющей силой прижала член к керамическому дну. Давление стало почти болезненным, и именно в этой боли Джеймс находил невероятную сладость. Он был здесь. Под ней. Её пятка упёрлась в его лобок, а Джеймс потёк от этого сильнее.
— Не двигайся, — её голос звучал без напряжения, будто она привычно затягивала болты.
И он замер. Застыл в немой, жалкой позе, чувствуя, как по его внутренностям растекается что-то острое и пьянящее. Это было охренительно. Лучше, чем он мог себе представить. Это было очень возбуждающем и расслабляющим занятием.
Наконец-то, ладонь, прижатая к его рту, ослабла, позволив сделать судорожный вдох. И в этот миг её ступня наконец обхватила его полностью. Нежно, почти бережно ослабила давление и прошлась пальцами по всей длине. Джеймс чуть не подавился собственной слюной.
— Ты так этого хочешь? — прошептала Анна с восхищением, долей неверия. — Готов извиваться тут, как уж на сковородке, лишь бы я не останавливалась?
Пока он не видит, она до боли закусывает губу и криво улыбается ему в волосы, сгорбившись, прячет ярко-красные щёки. У неё самой в животе предательски переворачиваются внутренности. Джеймс знает, что Анне должно быть тоже неловко, но эта мысль мелькает фоном. Его мозг плывет, плавится как брусок масла на солнце. Он только кивает, съезжая по дну ванны, глубже погружаясь в воду. Да. Боже, он вообще на всё согласен, пусть только продолжает.
Затем она слегка меняет положение, чтобы стало удобнее. Двигается ближе к краю, сильнее разводит ноги, чтобы Джеймс сильнее на неё упал. Он поворачивает голову на бок и упирается носом в ткань чужих шорт, потирается кончиком носа. Она пахнет мылом и чем-то свойственным только ей, — Анна, что тут скажешь. А на вкус её кожа наверняка была солоноватая, учитывая сколько они проработали за этот день.
Это было невыносимо хорошо. Джеймс буквально чувствовал, как его мозг вытекает через ухо, не иначе. Вдруг случайным движением… Анна, наверное, просто хотела сменить положение стопы, но это поменяло всё. Короткий ноготь на ноге легко цепляет головку члена, оставляя ощущение болезненного росчерка. Для Джеймса, доведенного до раскалённого состояния каждым предыдущим прикосновением, это было как удар током.
Резкое шипение вырывается сквозь стиснутые зубы раньше, чем он его держит. Он заборомотал неразборчивую ругань, пока его руки, до этого бессильно лежавшие на краях ванны, взметнулись и вцепились в ее лодыжку. Анна уверенно вздрагивает, но не определяет, как видит себя выгибающегося всем тело классика. Он громко стонет, и его тело пробивает дрожь, Анна думает, что тот хватает ее за ногу, как спасительный круг.
Его рот открылся, и все лицо прячется на внутренней стороне бедра Анны.
Всё ожидание странённого любопытства мгновенно испаряется из Анны, оно сменяет тревогу. Она с уважением сгибается и пытается посмотреть на лицо Джеймса, погладить его по открытой черепу и шее пальцами.
— Джеймс? — ее голос прозвучал приглушённо, Джеймсу было заложено уши. — Я сделала тебе больно?
Он яростно замотал голову.
Он отнимает руки от ее лодыжки и перехватывает руки на лицо. Его грудь ходит ходуном.
Нет, черт возьми! Всё наоборот, лучше сожми меня снова!
— Да, нет… Просто. Не останавливайся, — его голос сломано хрипел, скороговоркой, быстро, неразборчиво выдавая слова. Он твердо прижал свою руку обратно к лицу, явно демонстрируя. Разговор был выше его силы. — Пожалуйста, Анна. Ради всего святого. Не сейчас. Я уже… Я почти…
Он не договорил, хватая ртом воздух, и просто прижался горячим лбом к бедру. По его ногам, под водой, пробежала мелкая, беспомощная дрожь. Всё его тело напряглось в немой, отчаянной мольбе. Крупная судорога, прошедшая по его плечам, когда Анна быстро вернулась ступню обратно, была красноречивее любых слов.
Джеймс понятия не имел, что это было, но это почти заставило его позорно обкончаться.
Анна секунду смотрела на него, на его дрожащие бёдра, побелевшие костяшки пальцев. Джеймс всем нам показался изучающим, тревожным взглядом, который анализировал. На ее лице медленно началось понимание. Она заключалась в делевито, хотя Джеймс был уверен, что это полная неуверенность, но она достаточно ему верила, чтобы продолжить.
Ее пальцы снова взяли его за подбородок и повернули голову назад, прижав взгляд к лицу. А ее стопа возобновила движение. Джеймса подбросило, опять выгнуло. Он беззвучно раскрыл рот, и мир поплыл перед глазами. Его ладонь снова вцепился в край ванны мёртвой хваткой.
Дальше он различался мало. Да и не хотел особо думать. Он с облегчённым стоном отпустил набегающую волну, зная, что она его не отпустит, пока не доведёт до ручки. Анна доводила дела до конца.
Всё плыло, он пытался что-то зацепиться, но глаза не задерживались на месте в течение пары секунд. Белый кафель, пар… густой пар, лицо над ним — всё расплывалось, уступая место единственному, всепоглощающему ощущению. Жажды. Она копилась где-то в нижней части здания, горячая, вкусная, готовая вот-вот вырваться и разорвать его на куски. Он пытался дышать глубже, закусив щеку изнутри до крови, но воздуха всё равно катастрофически не хватало.
— Анна… Поговори со мной, пожалуйста…
Он сам не понял, о чем вообще просит. Что он хочет от нее услышать. Кому-то просто помогли от легкой писки в ушах, которая родила тишину. Зацепиться за чужой голос, как за трос, чтобы не утонуть в озере воды. Кончить так, как хотелось сильно никогда, он высел буквально на соломинке, черт знает, чем удерживаемый.
Анна заговорила не сразу, что было Как-то знакомо, который Джеймс в тот момент осознать не смог. Ее слова прозвучали с Каким-то непонятным надломом.
— Всё… Всё хорошо. Я… Мне нравится видеть тебя таким. — Пауза. И затем, как бы пуская ему пулю в висок. — Ты молодец, Джеймс.
Фраза прозвучала неуверенно, лишённой привычной чёткости. Но для Джеймса, проваливающегося всё глубже, это стало невыразимой милостью. Переломным моментом. Это было одобрение, похвала, которой ему, по-видимому, так не хватало.
И этого было более чем достаточно.
Он издал звук умеренный на рыдание, его тело выгнулось, и мир словно разошёлся по швам. Мышцы живота резко напряглись, пальцы на ногах поджались, его будто бы током ударило.
А где-то на грани сознания, сквозь гул в ушах, он поймал ее взгляд. Он был пристальным, уверенным, будто бы она могла сделать что-то не так. И дрожь. Лёгкая, едва заметная дрожь пальцев на его скуле. Кажется, кто-то тоже знатно понервничал?
Мысль пронеслась угасла в его опустошённой голове. Было ошеломляюще пусто. «Это было знакомо», — Джеймса всегда немного уходила после оргазма. В этот раз, правда, было по-особенному... Обычно он тут же вгрызался в новые ощущения зубами, с желанием появлялись, но сейчас... Сейчас тело было ватным, а на душе - подозрительно спокойно и пусто. Обсуждать, шутить и как бы то ни было думать о том, что произошло, не хотелось, от слова совсем.
Планировать, когда появится такой же опыт, тоже.
Он медленно, с небольшим усилием, разжал пальцы, впившиеся в край ванны до побеления подушечек. Руки заныли, после хороших дней или долгой мелкой работы. Джеймс сделал глубокий вдох, потом выдох, чувствуя, как дрожь в ногах медленно уходит. Ой, как его понесло-то…
— Фу-ух… — провёл ладонью по лицу, смахивая воду, горшок и что-то ещё. — Ну и парилка, блин.
Сработало, Анна привычно глухо фыркнула, что вдруг увидела хорошее отношение духа, то, что она его терпит. Он рискнул поднять на нее взгляд. Она всё так же внимательно смотрела на него, брови были слегка произнесены. Не гневайтесь, даже самые редкие и явно открытые наказания. Она думала, что переборщила. Сделала что-то не то или сломала что-то очень нежное.
И тут в него щёлкнул старый, привычный механизм. Уголок его рта дрогнул в слабой, но узнаваемой ухмылке.
— Что, — он кашлянул, прочистил горло, — никогда не видел меня в роликах растёкшегося желе?
Он видел, как напряжение в ее плечах чуть ослабло. Не полностью, но камень с души, казалось бы, сдвинулся.
— Ты… — она начала и запнулась, тщательно подбирая слова.
— Я в полном порядке, мэм, будто бы всё произошло заново! — Он показывает ей большой палец и широко улыбается.
Его взгляд скользнул по ее фигуре, коричневым щекам, задержавшимся на напряжённой линии губ. Игривый, наглый блеск вернулся в его глаза.
— Судя по всему, вы очень промокли, сегодня в воде слегка штормит. предлагаете свои услуги в качестве спасателя? Вам срочно нужно снять мокрые шорты и желательно белье. Вдруг оно тоже промокло, и вы простудитесь.
Он подмигнул ее, уже почти полностью повернувшись к своему обычному, невыносимому «я». Отступать было некуда. Значит, нужно было наступать с утренней силы. Анна облегчённо закатила глаза и вынула ноги из воды, ступая на прохладную плитку. Джеймс со смехом пытался переместить ее в воду в короткий карман заднего кармана.
— Домойся, болван, — бросила она через плечо, откидывая ему руку, пытающуюся облапать задницу, прочь.
И хлопнула дверью.
Джеймс остался сидеть в остывающей воде, с глупой улыбкой на лице. Пф, напугала ее голова жопой. Джеймсу только доматься, так сразу прибежит по ее душе.
Благо, что Анна стабильно обитала в мастерской…