Archive of Our Own

По коридору гулким эхом раздавались чьи-то шаги.

“Человеческие”, — понял Сириус, прислушавшись чутким собачьим слухом. — “Значит, тюремщик”.

Иногда он заходил сюда. Чтобы утилизировать трупы. 

Сириус мигом перевоплотился обратно, и адская боль привычно резанула виски — так мучения и стенания замка давили на сознание, казалось, стараясь выдавить полностью.

“Ничтожество. Предатель. Убийца”, — шептали голоса. — “Ты заслужил наказание. Ты не достоин прощения”, — с особенным наслаждением повторяли они, и Сириус презрительно усмехнулся, с заученной черствостью ограждаясь от их надоедливого назойливого присутствия.

Много чести — прислушиваться к ним!

“Казнить! Тебя нужно казнить! Ты не имеешь права жить, даже в тюрьме, когда лучший из людей мертв! По твоей вине! Когда лучший из людей умер, довери-“

“Раз. Два. Три”.

Сириус принялся биться о стену головой и считать каждый стук, чтобы сосредоточить бесновавшийся разум на физическом соприкосновении кожи и камня. Обычно он стукался до тех пор, пока по лицу не потечет тонкая горячая струйка крови, а на потрескавшихся губах не появится металлический привкус, но сегодня… сегодня шаги, вместо того, чтобы пройти, как обычно, мимо, замолкли прямо перед его камерой.

“Ничтожество. Предатель. Трус”.

Сириус сидел к надзирателю спиной и не желал поворачиваться и видеть его глупую хамскую рожу, зачем-то решившую задержаться и поглумиться над ним. Он не собирался удостаивать его реакцией или ответом. Как бы сильно ему не хотелось поговорить хоть с кем-нибудь — до разговора с этой сволочью он не опустится. Нет. Для такого унижения им придется продержать его здесь еще пару десятков лет.

Прошла по меньшей мере минута — Сириус отсчитывал ее ударами черепа о каменную кладку — но человек и не думал уходить. Он терпеливо стоял и, должно быть, разглядывал его как какую-нибудь диковинную зверушку в зоопарке. 

“Образец безумца. Эталон подлости и низости. Ты настолько ужасен, что твоим уродством пришли любоваться”.

“Твое единственное достоинство передо мной в том, что судья еще не успел засадить тебя за решетку!”

Чистый гнев поднял Сириуса с пола. Он встал только для того, чтобы выцарапать выдуманному обидчику глаза. Голоса, которыми было переполнено это адово место, услужливо подсказывали ему, как именно, дружелюбно подталкивали к насилию, и их контроль он ненавидел больше всего — больше, чем контроль бессердечных тюремщиков и безмозглых дементоров — потому что тот был так незаметен, что практически не отличался от его собственных огрубевших желаний.

Сириус нарочито медленно развернулся, рассчитывая таким образом вселить больше страха, поднял на пришельца гордый надменный взгляд, занавешенный грязными прядями отросших волос и пошатнулся, вздрогнул от ужаса, выпучив глаза и чуть не упав на колени. 

Безумие, от которого он так тщательно старался себя спасти, все-таки настигло его.

Фигура, съеденная полумраком…

“Ты?.. Правда ты?..”

На ней все те же очки, квадратные в ярко-красной оправе; все те же волосы, только короче — с такой длиной они не могли торчать в разные стороны, и потому с непривычной аккуратностью прижимались к голове; на ней все те же черты, но осунувшиеся, помрачневшие, словно по сосудам вместо крови теперь текла сталь — и все в ней в целом было тем же, но по сути немного другим. Неузнаваемым и вместе с тем хорошо знакомым.

 Так страдание запечатывается на юных, не предназначенных для этого лицах. Так запечаталось оно и на этом незабываемом, и все-таки подзабытом лице.

Сириус и сам едва ли выглядел лучше. Хотя он не видел своего отражения много лет (и давным-давно потерял счет, чтобы сказать сколько в точности), он знал, что представляет собой чудовищное, отталкивающее зрелище — такое же производит труп с начавшимися признаками разложения — и тем удивительнее, что при виде него призрак прошлого не шелохнулся и не дернулся от отвращения, а улыбнулся — слабым тусклым блеском своей фирменной кривоватой ухмылки — как всегда улыбался когда-то, стоило их взглядам  переплестись.

Сириус с жадностью всматривался в стоявшую перед ним тень.

— Не узнаешь? — зашевелились губы, моргнули глаза, и звук внятной человеческой речи сладкой болью порезал отвыкший от нее слух. — Неужели я настолько переменился?

Голос был тем же, но без прежней мальчишеской звонкости, которую говоривший напрасно старался изобразить.

“Он пришел мстить за свою смерть, убийца. Он пришел покарать тебя — лжеца и предателя”.

Сириус сглотнул, смачивая пересохшее горло.

Могло ли воспаленное воображение выдумать такое? Джеймса, каким бы он был, если бы сам сидел в Азкабане?

— Э-это… это ты? — голос был настолько окоченевшим и хриплым, давным-давно отвыкшим выговаривать человеческие слова, что Сириус его не узнал. Ему показалось кто-то другой говорил вместо него и этот кто-то был напуган, этот кто-то сходил с ума или мучительно умирал.

Джеймс кивнул, продолжая слабо улыбаться. Но глаза оставались невыносимо грустными, тяжелыми, как у мучеников на картинах, и при этом выражали облегчение, едва уловимое, но заметное для того, кто так хорошо его когда-то знал.

— Да, Падс. Это я. Или ждал кого-то другого?  

Старая кличка, ее ласковое сокращение, насмешливый вопрос, проблеск дружеской шутки… В один миг, воспоминания, о которых Сириус годами старался не думать, обрушились на него, норовя уничтожить.

— Этого не может быть, — потрясенно выдавил он, мотая головой. Силы покидали его, руки тряслись. Он схватился за голову, словно боялся, что она оторвется, и отвернулся, скрывая бегущие по лицу жгучие слезы.

“Ты убил его. Ты убил его. Ты убил”.

“Но он тут. Передо мной. И он жив”.

“Невозможно”.

Разум отказывался воспринять очевидное. Он слишком хорошо помнил свой первый  урок, выученный здесь: дементоры быстро считывают надежду, быстрее всех остальных эмоций. И именно ее высасывают из тела с особенным удовольствием, не оставляя после себя ни крошки.

Нет, он не может позволить им лишить его и этого последнего чувства. Он не выдержит. Уж лучше он умрет, уж лучше его убьет этот жестокий призрак.

— Падс…

Сириус затрясся всем телом, снова забился о стену головой, только гораздо яростнее, не отнимая рук от лица, и застонал — низко, утробно, как раненный зверь.

— Не может быть, не может быть, — скрежетал он сквозь зубы, растягивая букву “ы” и срываясь на хрипы. — Не может быть.

— Падс, — снова звал призрак. — Посмотри на меня, — бессовестно просил он.

Но как Сириус мог смотреть на него и сохранять при этом здравый рассудок?

— Ты умер, Пронгс, — голосу возвращалась горьковатая твердость. —  Я знаю: ты умер.

— Я не уме-

— Я видел твой труп! — с жаром возразил Сириус. — Твой труп! Труп труп труп, — бормотал он, пока слова не лишилось всякого смысла.

— Я не был мертв, Падс.

— Ты лежал неподвижный, холодный, в дверном проеме прямо под моими ногами, — шептал Сириус, вспоминая то утро с той же ясностью, будто оно было вчера. — Так действует только Авада Кедавра.

— Это было другое заклятие, — врал призрак, потеряв всякий стыд. — Ты не знаешь о нем. Я и сам не зна-

Сириус замотал головой.

— Нет-нет-нет. Из мертвых не возвращаются. Никогда и никто. Не бывает такого волшебства. Не бывает… Так кто же на самом деле передо мной? — сказал он, медленно отнимая от лица ладони и проводя ими по спутанным волосам. Новая мысль пронзила, как игла, и неожиданно придала сил. — Кто посмел притворяться тобой?!

Он повернулся и, заметив какое скорбное выражение приобрело лицо обманщика, рассмеялся. Рассмеялся истерически, как умеют только маньяки родом из этой темницы.

Да. Сириус его раскусил.

— Ну конечно… это вовсе не ты… кто-то принял оборотное зелье… — прошептал он убежденно, а затем в два широких стремительных шага пересек тюремную клетку и изо всех сил вжался в прутья.

Сириус потянулся к обманщику сквозь решетку, — тот не отодвинулся и не отпрянул, покорно встречая касание, — со всей силы ухватился за плечо, и вздрогнул, побледнел, пораженный теплотой другого человеческого тела. Медленно, неохотно он убрал руку обратно, прижимая ее к груди, как драгоценность, устало закрыл глаза и позволил беззвучным слезам молча скатываться по изможденному лицу.

Он не знал, он забыл, что умеет плакать.

“Ты не достоин прощения. Настоящий Джеймс ни за что бы не вернулся к тебе”.

— Неужели твое сердце настолько трусливо? — с ласковым невыносимым сочувствием спросил обманщик. — Зачем оно отказывается узнать меня?

— Это слишком больно, — хрипло признался Сириус. — Мечтать увидеть тебя живым и наконец-то увидеть.

Он обхватил ладонями прутья, вцепившись так яростно, словно хотел погнуть, и прислонился к ним лбом. 

— Я здесь, Падс. Здесь, — успокаивал Джеймс. — А теперь посмотри на меня. Посмотри и послушай внимательно.

Чьи-то пальцы легко коснулись лица, так легко, что касание запросто могло оказаться вымышленным, и направили, подняли вверх, ласково обхватывая щеки, стирая с них грязь и соль.

— Ну же, любимый, посмотри, — позвал он его и Сириус улыбнулся дрожащей, пробивающейся сквозь слезы улыбкой, с облегчением отмечая, как впервые за все время заключения здесь наконец затихают голоса в голове.

— Любимый, — отозвался он одними губами и сдался, отбросил последнее сопротивление, покоряясь и заглядывая другу в глаза.

— Ты можешь пролезть через прутья в теле собаки? —  спросил Джеймс, и Сириусу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл вопроса. Сперва показалось, слова были напрочь его лишены.

— Не знаю. Не пробовал, — ответил Сириус, с удивлением отмечая, что мысль о побеге ни разу не приходила ему в голову. — Так это правда ты? Пришел забрать меня, да? — заговорил он с надеждой, и Джеймс улыбнулся ему, хоть улыбка и не достигла глаз.

— Разве я могу бросить тебя тут? — спросил он, еще раз погладив Сириуса по щеке, прежде чем отпустить.

— Заберешь прямо сейчас?

— Другого шанса не будет. Готов?

Сириус лихорадочно закивал, так что в глазах слегка потемнело. 

— Тогда слушай: попытайся пролезть. Магия тут работает плохо, но в случае чего, думаю, я смогу тебе помочь. На твое место я посажу его, — Джеймс кивнул на сидевшую рядом с ним лохматую рыжую собаку, которую Сириус заметил только что.

Она смотрела так доверчиво, просто и не ожидала никакого обмана, что Сириус почувствовал легкий приступ сожаления, который, впрочем, быстро задушила жажда выбраться, выжить.

Джеймс принял его взгляд за колебания и поспешил заверить:

— Дементоры слепы. Они не заметят подмены. А пока собака жива, дементоры не подумают, что ты умер, и не позовут тюремщика забрать тело, — Казалось, Джеймс все продумал. — Я замаскирую тебя и-

Сириус перебил:

— Я верю тебе, Пронгс.

“Даже если ты пришел принести мне погибель”.

Сириус перевоплотился, бросив последний извиняющийся взгляд на собаку, которая, словно что-то заподозрив, слегка заскулила, и без особого труда протиснулся сквозь прутья, мысленно отмечая, как, должно быть, чудовищно похудел даже в форме анимага. 

Джеймс тут же поместил на его место несчастную безымянную собаку, предварительно стянув с нее ошейник, из-под которого вытащил палочку, и магией чуть увеличил ее так, чтобы она не смогла выбраться и побежать следом. Затем окрасил в такой же рыжий самого Падфута. Видимо, чтобы никто из сопровождавших не заметил подмены.

“Но кто же дал тебе разрешение быть здесь? Да еще и с собакой. И как тебе удалось ее пронести?..” — размышлял Сириус, к которому постепенно возвращалось любопытство. — “Отчего ты так бледен? Почему дрожит твоя палочка и почему ты так быстро прячешь ее обратно, словно хочешь поскорее избавиться?”

Сириус с тоской вспомнил о том, как давно сам не пользовался никаким волшебством и как ему бы хотелось вновь почувствовать то сладостное трение, с каким магия течет через кровь и вырывается наружу в виде заклинаний и чар. 

— Оставайся в теле собаки, — между тем инструктировал Джеймс, поправляя на нем ошейник. — Меня с ней привезли и с ней же увезут. В целом веди себя спокойно, но когда сядем в лодку, прижимай уши к морде и делай вид, что боишься морской качки. Справишься?

Сириус вильнул хвостом.

— Тогда пошли, — вздохнул Джеймс, погружаясь в темноту коридоров.

Сириус послушно следовал за ним и не мог поверить, что это и вправду происходит, что друг, которого он еще пару минут назад оплакивал и считал мертвецом, и вправду помогает ему совершить побег из тюрьмы, откуда еще никто никогда не сбегал. От волнения его лапы подкашивались, и он слегка отставал от спешащего Джеймса, готового, казалось, срываться на бег и перепрыгивать через ступени, стоило тварям в капюшонах пролететь слишком близко над его головой.

“Боится?”

За побег, ровно как и за содействие в нем, присуждается высшая мера наказания — поцелуй дементора и жалкое существование в теле без души. Друг сильно рисковал, обманом вытаскивая Сириуса отсюда, но все-таки рисковал, в отличие от остальных, кто все это время оставался на свободе и так ничего и не сделал, чтобы его спасти.

“Где же ты был все эти годы? Что они сделали с тобой, чтобы пропал твой задорный смеющийся взгляд? Почему ты пришел за мной, своим убийцей, только сейчас? Почему ты вообще пришел?”

Джеймс нервно задергал щекой, словно услышал его вопросы, но ни на один из них не собирался отвечать, замешкался перед самым выходом и сообщил, прежде чем отворить массивную средневековую дверь:

— Все, что я им скажу о встрече с тобой, — неправда, — и отвернулся, шагнул наружу, оставив после себя следы на прибрежном песке.

Северное море буйно и мощно плескалось под действием ветра. Пышные облака плыли по небу, окрасившись в яркие закатные цвета и мир, за которым Сириус так долго был вынужден наблюдать только через небольшое окошко тюремной камеры, ослепил своим размахом и красотой. Если бы он остался в теле человека, то разрыдался бы, зарываясь в землю лицом, но собачьи эмоции притупляли безумные порывы, помогали сосредоточиться на более простых вещах, и только поэтому он смог спокойно следовать за Джеймсом, не издав ни звука, напоминая себе о том, что их все еще могут поймать.

Они подошли в лодке, чудом пришвартованной у скалистого берега. Рядом с ней стоял какой-то человек из министерства, должно быть, из отдела магического правопорядка, в чьи обязанности входили перевозка и сопровождение тех редких лиц, которые были допущены к посещению Азкабана, и Ремус, при виде которого Сириус чуть не выдал себя, поддавшись желанию громко залаять.

Странное чувство охватило его при виде старого друга. Он сильно изменился — осунулся и повзрослел, приобрел еще больше шрамов на лице и еще больше усталости в вежливом, учтивом взгляде. Ему бы следовало радоваться, но Сириус чувствовал злость. И казалось, Джеймс разделяет его настроение.

— Я предупреждал тебя, он… — начал Ремус, как-то по-своему интерпретировав мрачный взгляд, каким его смерил Джеймс, но тут же был перебит.

— Верни мне мою палочку, — потребовал друг, в ожидании протянув ладонь.

Ремус с подозрительным прищуром посмотрел на него, потом на Падфута. Задержался на собаке долгим изучающим взглядом, который Сириус встретил со спокойствием и некоторой примесью надменности, но, видимо, так не обнаружив за что бы зацепиться все-таки выполнил просьбу.

— Надеюсь, ты не совершил какой-нибудь глупости, — шепнул ему Ремус.

Джеймс пренебрежительно хмыкнул.

— Ты же не оставил мне и шанса, помнишь? — он демонстративно помахал отобранной палочкой. — Что я без нее мог? Да еще и с кучей дементоров прямо под носом.

— Во-первых, это не я так решил, таковы правила министерства! А во-вторых, неужели ты и впрямь рассчитывал?!.. — возмутился Ремус, но вовремя понизил голос, оглядываясь на их скучавшего проводника, и добавил: — …помочь ему бежать? — еле слышным неразборчивым шепотом.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — ответил Джеймс с таким видом, будто не раз повторял ему то же самое. — Я должен был его увидеть.

— Ну вот ты его увидел и что же?

— И теперь мы плывем домой, — отрезал Джеймс, решительной походкой направляясь к лодке.

Ремус с тяжелым вздохом последовал за ним.

Сопровождавший их волшебник флегматичного вида прежде чем пропустить Джеймса на борт на всякий случай проверил его палочку, чтобы убедиться, что ей не было совершено никаких новых заклинаний, и затем принялся проверять Падфута на наличие каких-либо трансфигурационных чар.

Сириус изо всех сил старался не выдать волнения. Он знал, помнил, что никакими волшебными проверками нельзя узнать наверняка является ли анимагом сидящий перед тобой зверь, и расслабленное спокойное лицо Джеймса, ровно как и подозрительный оценивающий взгляд Ремуса были лишним тому подтверждением, но сердце все-таки стучало и колотилось, боясь поверить, что долгие-предолгие годы, проведенные на этом проклятом острове, вот-вот окажутся сочтены.

Ожидаемо, проводник без каких-либо проблем пропустил на борт и его. Последним проследовал Ремус.

Лодка покачнулась, весла загребли сами собой, и они отплыли. Скалистая враждебная земля уменьшалась, оставалась позади, и Сириус с жадностью вглядывался в волны и вдыхал соленый прохладный ветер, прижимаясь к ноге Джеймса.

Домой. Они плыли домой. Вскоре они отдалятся от острова на нужное расстояние, известное только их проводнику, защитное поле перестанет действовать и с помощью заранее приготовленного портала их переместят в министерство. Да. Сириус слишком хорошо помнил свой маршрут сюда… Как его вытошнило за борт, как отчаянно он бился с конвоирами, лелея напрасную надежду вырваться, как мучительно растягивалась минута, в течение которой его подводили к камере, и как все дни с тех пор слились в один неразличимый томительный час его жестокого несправедливого заточения.

— Ты сильно расстроен? — нарушил Ремус тишину, обеспокоенно рассматривая хмурившегося Джеймса.

— Отчего мне расстраиваться? Ты же сам говорил: он получил по заслугам.

Сириус невольно поежился. Джеймс выждал минуту, прежде чем ласково, успокаивающе коснуться его меха, чтобы Ремус ненароком не связал между собой эти два взаимосвязанных телодвижения.

— Все факты, все свидетельства указывают на…

— Я и не говорю, что он невиновен, — отрезал Джеймс с несвойственной ему в прошлом жесткостью.

— Но почему-то злишься на меня.

— Я не злюсь… Просто… Никто не заслуживает такой жизни, Муни. Слышишь? Никто. Ты бы видел, ты бы чувствовал, каково это — просто быть там… уж лучше умереть, чем так медленно и бесповоротно выживать с ума.

— Пронгс, мне искренне жаль, что Сириус уже не такой, каким ты его помнишь. Но он выжил из ума задолго до того, как попал туда. Только в безумии он бы предал вас и…

Слова должны были выйти утешительными, но Джеймса они заставили лишь горько рассмеяться.

— Я и в безумии ни за что бы его не предал, — заявил он. — Хотя, видит Мерлин, я знаю, что такое почти потерять рассудок.

Челюсть Ремуса сжалась, словно под действием какой-то болезненной мысли. Он боролся с собой, хотел сказать что-то еще, но, видимо, размышлял стоит ли, а может, подбирал слова поделикатнее.

— Ты думаешь, я заблуждаюсь, но на самом деле я не питаю ложных надежд, — начал Джеймс первым. — Я никого не оправдываю и не ищу объяснений. Я просто не вижу никакой разницы между нами. В чем мое превосходство перед теми несчастными? В том что я на свободе, пока они в заточении?

— Они желали нам смерти. Они отбывают наказание, — напомнил Ремус и в интонации промелькнула снисходительная наставническая нотка.

— А разве не все мы… — Джеймс запнулся, слегка сжимая пальцы, зарытые в собачью шкурку, —  не все мы наказаны, Муни?

Его взгляд был холодным и мрачным, упертым в корму их шатавшейся лодки, и Ремус сочувственно подался вперед, хотел было дотронуться до его плеча, но Джеймс не дался, отпрянул, и Ремус со вздохом спрятал руку обратно в карман.

— Друг мой, как бы я хотел забрать себе все твои печали! Если бы ты только позволил мне помочь, может быть, мы бы придумали, как нам утешиться, как продолжить жить дальше.

— Прости, Муни. Я еще не готов.

— Я и не тороплю.

Они помолчали, прислушиваясь к плеску воды.

Сириус закрыл глаза, прижал уши, сконцентрировался на тепле лежавшей на нем ладони… Слова, которые прозвучали, ранили его, но не были сюрпризом. Конечно же Ремус считал его предателем. Весь волшебный мир считал его таковым. По сути его мучил только один неразрешенный вопрос:

“Если ты, любимый, даже не знаешь, виновен ли я, то почему же вернулся за мной?”

Почему доверяешь и касаешься меха рукой?

— Она помогает тебе? — Падфут приоткрыл один глаз и заметил, как Ремус кивает головой в его сторону.

— Собака? Успокаивает, да, — подтвердил Джеймс, хотя на его лице не отражалось никакого облегчения.

И они вновь замолчали.

— Ты только не пропадай, Пронгс, — вдруг взмолился Ремус, заметив, что их лодка причалила к мелкому клочку суши — точке, где ждал портал. — Напиши, чем займешься, где остановишься. Навести меня, если захочется… Или, пожалуйста, позволь мне тебя навещать.

— Прости, Муни, — ответил Джеймс, не глядя ему в глаза. — Я еще не готов.

И так с острова исчезли все четверо, схватившись руками за дырявый сапог.

После парочки формальных процедур в министерстве, во время которых, Сириус не мог с удивлением не отметить, как тщательно имя Джеймса сохраняется в секрете: во всех документах друг фигурировал под своей детской кличкой, и Ремус обращался к нему не иначе, как “Пронгс”, — они покинули здание через один из тайных редко используемых проходов, о существовании которого Сириус за свою, впрочем, недолгую карьеру аврора и не подозревал.

Тем не менее, вся конспирация выглядела странной, неуместной и будто бы совершенно бессмысленной.

“Зачем тебе, герою, скрываться? И сколько же денег пришлось потратить или связей подключить, чтобы провернуть подобное предприятие тайно?”

Это не укладывалось в голове (как и многое произошедшее за сегодня).

Например, Сириус совершенно искренне не мог осознать, почему бывшие знакомые, что пережили войну, что учились с ними в Хогвартсе, да даже те из них, что долгое время сражались с ними бок о бок в Ордене, отчего-то не узнавали Джеймса и равнодушно проходили мимо, в то время как должны были кричать от удивления и бросаться к его ногам с мольбами о прощении.

Как такое возможно без использования какого-либо волшебства?

“Неужели ты настолько переменился?”

Глядя с высоты своего собачьего роста на его точеный, будто вырезанный из мрамора профиль, Сириус не понимал, как можно не угадать этого лица, даже будь оно изуродовано.

Внезапно его вопрос “Не узнаешь?”, заданный в полумраке темницы, перестал казаться подтрунивающим. Джеймс действительно подумал, что Сириус его не узнал. Ну какая же глупость…

На улице наступила ночь. Лунный диск бросал робкий холодный свет на крыши зданий и кроны деревьев, удлиняя и без того длинные мрачные тени. Далекие звезды мерцали над головой тихо и тускло, словно боялись показаться наружу, и от того прятались за облаками.

Сириус не задавался вопросом, куда они идут. Он откуда-то знал, куда именно. И хотя поджилки дрожали, подстегиваемые непонятным, трудно описываемым чувством (то ли нетерпеливым предвкушением, то мертвенным ужасом), он уверенно шел следом, он знал, что им нужно там быть.

Джеймс быстро нашел пустынный угол, схватил Падфута за поводок и аппарировал. Аппарировал в Годрикову впадину. 

Этот дом… Часть стены обвалилась, отрезанная на манер праздничного торта, какие-то окна были выбиты, а какие-то держались лишь на одной петле за счет остатков волшебства, ушедшего на постройку, два этажа, небольшие комнатки, где когда-то жило молодое семейство Поттеров, были видны насквозь — там свободно гуляли мусор и ветер, оттуда неплохо было видно прежнее убранство помещений; стены же, увитые плющом, дорожка, вымощенная еще в Средневековье остались нетронутыми, и только табличка на входной двери, гласившая, что здесь убиты такие-то достойные вечной памяти чародеи, сверкала в неверном фонарном свете.

 Как же давно Сириус не был здесь — с того самого утра, когда его жизнь оборвалась, а сердце остановилось. Он и не надеялся, что когда-нибудь окажется тут снова. Он и не знал, что все это время так страстно желал тут оказаться.

— Никого нет, — бросил Джеймс в пустоту, и Сириус, распознав сигнал, мгновенно перевоплотился обратно.

Его тюремная роба — те жалкие вонючие лохмотья, которые едва прикрывали тело — клочками волочились по земле, отросшие спутанные волосы и длинная грязная борода скрывали половину лица, так что даже если бы кто-нибудь и заметил его в такой час, то едва ли бы понял, кто это перед ним: человек или чудище.

Джеймс подошел к нему, молча протянул протянул волшебную палочку, пригласительно лежавшую на раскрытой ладони, и Сириус, чувствуя странное волнение, медленно коснулся ее, сомневаясь, что друг поступает разумно.

— Надеюсь, на первое время сойдет. Знаю, твоя была из рябины и длиной в 12,5 дюймов, но…

— Они ее уничтожили. Сломали пополам прямо на моих глазах. Уже не имеет значения, какой она была, — перебил Сириус, рассматривая палочку с тем же выражением изумления, с каким волшебники рассматривают маггловские изобретения. — Но, Пронгс, — его голос чуть задрожал, — это же твоя… — красное дерево, сердечная жила дракона, 11 дюймов, гибкая… Он помнил ее лучше, чем свою собственную. — Неужели ты… доверишь мне?

— Да.

— Но обычно ведь… — ”волшебников хоронят вместе с их палочками”. — Значит, вторая принадлежит?..

— Лили. Все верно, — Джеймс машинально коснулся кармана джинс рукой.

Ивовая. 10 дюймов и одна четверть. Элегантная, как она сама.

— Где ты их нашел?

— Они всегда были со мной.

“А где же был ты?” — следовало спросить, но Сириус не осмелился. Что-то останавливало его. Какой-то невидимый знак, неопознанный жест, неуловимая нота, плотно висевшая в воздухе.

Вместо этого, не говоря ни слова, он нетвердой походкой вплотную подошел к разрушенному зданию — точь-в-точь такому же, каким оно врезалось в память, — и зачем-то дотронулся до каменной кладки рукой, опираясь на ее твердость и холод.

Здесь. Здесь они погибли.

На этом крыльце Сириус бросил свой мотоцикл, не успев даже заглушить толком мотор, по этим ступеням он взбирался наверх, спотыкаясь в лихорадочной спешке, и в этом дверном проеме он замер, пораженный, чуть не упав назад, побледнев как мертвец и с ужасом вслушиваясь в детский испуганный плач, которого тут быть не должно.

— Он так кричал. Словно все понял… — прошептал он, вспоминая умные упрямые глаза Лили, смотревшие на него из кроватки.

Джеймс сглотнул, замотал головой. Его нижняя губа чуть затряслась, когда он признался:

— Я слышал. И ничего не мог сделать… Только радовался, когда ты пришел забрать его.

Сириус поморщился. Бездыханное тело, лежавшее тогда перед ним на полу, оказывается, все знало и чувствовало. И он никак не помог ему, он испугался посмотреть на него еще раз, прежде чем уйти, из суеверного страха, из-за отупляющей боли, что быстро переросла в жажду мстить.

— Я подвел вас, — прохрипел Сириус.

 — Это я вас подвел, — возразил Джеймс, но слова прозвучали так абсурдно и тихо, что Сириусу показалось, будто их произнес сам мир, или Бог, или Мерлин, шепча голосом ветра: “Я подвел вас и вы страдали, дети мои”.

“Но почему мы? И за что?”

Разве не они сражались со злом? Не они рисковали жизнью, едва закончив школу? Не они ли, несмотря ни на что, пытались остаться веселыми и молодыми, даже когда весь мир, знакомый им с детства, рушился и сотрясался от надрывного, скорбного плача?

— Памятник, — произнес Джеймс, и в голосе его отчетливо зазвучали недоумение и горечь, —  Они сделали из нашего дома памятник. — “Нашего”. То есть их с Гарри и Лили. — А нас с ней символами… — задумчиво протянул он, и Сириус слушал его, не оборачиваясь, припав к стене лбом, — Это меньше, чем человек, Падс. Это не больше, чем статуя.

Сириус вздохнул.

— Ваша жертва… Разве волшебники могли не оценить ее, Пронгс?

Джеймс зло усмехнулся.

— Оценить? Скорее обесценить. Иначе зачем бы они позволили моему сыну остаться сиротой? Сыну, ради жизни которого Лили отдала свою собственную! Зачем они скрывали его от наших друзей? Почему не позволяли встретиться с ним? Дать знать, что он тоже волшебник?! Как они могли поступить так с… — но тут он резко прервался, задышал часто-часто, как разъяренный дракон, и сжал ладони в кулаки.

“Поступить так с тобой,” — хотел сказать друг, и Сириус, повернулся к нему, прожигая измученным, впалым взглядом.

“Так почему не спросить об этом вслух?”

Уж он бы нашел, что ответить. Сириус рассказал бы ему, как убил своего лучшего друга и всю его семью, как жестоко предал их, и как задыхался от слепой ярости и ненависти к себе самому, но, особенно, к крысе, которой зачем-то доверился. Он рассказал бы как желал и как боялся наказания в одно и то же время, как думал о Гарри и о Хагриде, которому оставил младенца. Он признался бы, как много в нем скрыто страха и малодушия, совсем не достойного Гриффиндора, объяснил бы, что не заслуживает прощения и что Джеймсу следовало бы оставить его и дальше гнить там, в Азкабане, или убить — так же жестоко, так же мучительно, как когда-то он убил его самого.

Вот почему волшебники так поступили. Вот почему так поступили и Ремус, и Дамблдор, и все остальные, кого он считал друзьями.

“Но отчего же ты повел себя по-другому? Зачем назвал любимым, если на самом деле  твой главный мучитель — я?”

Его горящие глаза надежно скрывала тень, но Джеймс все равно почувствовал их несгибаемую силу. Он вздрогнул, вдохнул побольше воздуха в грудь и жестом — тем самым жестом, о котором Сириус почти позабыл, — провел рукой по выбритым волосам.

— Я всегда представлял этот дом полным жизни, — признался он с тяжелым вздохом.

— А я нет. Я только вспоминал его таким. 

Протяжный свист ветра сквозь щели. Шуршание листьев и хруст ветвей.

Казалось, друг хочет спросить что-то еще — может, упомянуть заключение, но в последний момент передумал и раздраженно дернул плечом.

— Где ваши могилы? — шепотом перебил его сомнения Сириус.

— Там, — указал Джеймс в сторону внутреннего дворика, и черты его лица ожесточились, помрачнели.

“Интересно, каково это — увидеть свое надгробие еще при жизни?”

Лично у Сириуса внутри присутствовала уверенность, что ему не посчастливится покоиться на кладбище под какой-нибудь осиной, как мог бы любой другой порядочный семьянин. Напротив, у него скорее всего и вовсе не будет места упокоения.

“Подохну как бродячий пес — на обочине”.

Медленно, не спеша, словно намеренно растягивая каждое движение, он подошел к плите, на которой скромно лежал небольшой букет лилий (“значит, Джеймс уже был тут”), провел пальцем по выгравированной надписи и глубоко втянул в легкие воздух.

“Вот вы где…”

Сириус часто представлял себе эту могилу. Он боялся, что никогда ее не увидит, что не сумеет попрощаться с друзьями, которые заменили ему семью. И вот, по капризу судьбы он все-таки оказался здесь, но ему нечего положить, оставить после своего пребывания, кроме рваного грязного тряпья и пары скупых слез.

“Последний же враг истребится — смерть”.

От цитаты веяло мертвенным, каменным холодом. Вместо утешения она отчего-то принесла только больше страдания, и Сириус рассмеялся — громко, коротко — как психически больной.

Дамблдор, как всегда, соригинальничал. (Никаких сомнений в том, что похоронами занимался именно он у Сириуса не было).

“Такой почерк ни с чем не спутать”.

Да когда же старику уже надоест разыгрывать из себя мудреца? Даже тут трагическую нелепую смерть, которой легко можно было бы избежать, не будь Сириус дураком, он перевернул в притчу, назидание для будущих поколений.

Смерть — иллюзия, мать его. Главное, что бессмертен дух, существование которого недоказуемо. Главное, что близкие всегда живы в нашей угасающей с возрастом памяти. А остальное — ерунда. Происки дьявола.

Но тут умерла мама, защищая ребенка. Тут беспощадно убили женщину, лишь бы добраться до ее сына. Тут погибла храбрая, талантливая чародейка, которую половина  волшебного мира презирала только за то, что она маглорожденная и во всем гениальнее их.

И неужели все, что вы можете рассказать, так это старую сказку про то, что смерти не существует? 

“Лили Поттер: 30.01.1960-31.10.1981”

В горле болезненно пересохло, а глаза защипало.

Он помнил, как увидел ее, лежащей на полу — глаза закрыты, волосы растрепаны и скрывают половину лица — а рукой она тянулась к кроватке, да самого конца отказываясь сдаться и отпустить малыша. Может, она тоже не была на самом деле мертва? Может, им всем попросту захотелось поскорее похоронить семью Поттеров? Спрятать неприятное зрелище, уродливую ошибку, и с преспокойной душой отправиться праздновать и танцевать на костях? Может, поэтому Сириуса засадили так быстро — практически без суда и следствия? Лишь бы поскорее замять инцидент и найти виноватого, свалив на него свои же грехи.

Гнев. Вздох. Кулак.

“Кого же вы, сука, оплакиваете на самом деле?!”

Безумца, который хотел жить вечно, пусть и опустившись до совершенного ничтожества, или молодых людей с безудержной жаждой жизни, которые тем не менее без лишних сомнений пошли на свою верную гибель?

Наконец, взгляд скользнул по последней надписи, к которой так жадно тянулся все это время.

“Джеймс Поттер: 27.03.1960-31.10.1981”

Колени предательски подкосились. Сириус и не думал, что вид высеченных на мраморе букв произведет на него такое впечатление.

Привычная мысль: “они убиты, я убийца” — что упрямо вдалбливалась в него в Азкабане, обожгла с новой силой, и тюремная решетка вновь, как в тот самый первый день заключения, закрылась за ним, наполнила слепым, гудящим отчаянием, когда, казалось, он умрет от одного только чувства тоски.

“Выпустите! Выпустите или казните, трусы!”

Но как, если ты не достоин ни свободы, ни смерти?

Сириус упал прямо в грязь, склонив голову, прижав подбородок к груди, закрыв лицо дрожащими пальцами.

“Он жив, он жив, он жив”, — напоминал он себе. — “Он стоит позади и наблюдает за мной”.

Но что, если это всего лишь призрак? Что если это не больше, чем сон? И когда он окончательно, бесповоротно поверит в реальность происходящего — именно тогда и ни секундой раньше дементор разбудит его своим поцелуем?

Шипение. Легкий запах гнили и мертвенный холод.

Сириус сжался, захрипел от выученного ужаса, попытался вызвать Патронуса, но из палочки Джеймса вышел только бесформенный тусклый свет, который быстро погас. Рука, что легла ему плечо показалась холодной и бестелесной, и он дернулся, но был не в силах бежать, и упал прямо на плиту, смяв цветы, вдыхая их сладкий запах, оставляя грязные подлые слезы на их невинных чистых лепестках, и мысленно уже прощался с душой, добровольно отдавал ее на съедение безликой прожорливой твари.

“Я больше не могу. Забери ее. Забери”, — думал он или, может быть, стонал вслух. — “Дай забвение. Позволь не чувствовать ничего. Забери. Забери”.

Рука притянула его к себе, лицо склонилось над ним, оставляя невесомый поцелуй на лбу, виске, губах, прижало голову к плечу и обняло — удушающе, крепко, уверенно — так, словно у Сириуса нет другого выбора, кроме как быть любимым, словно он ни в чем не виноват. Сириусу следовало бы биться, драться за жизнь и умолять о спасении, просить дементора отпустить его, пощадить, но у него больше не было мужества, он практически желал себе смерти, и потому сдался, обнял своего мучителя в ответ, цепляясь за него с отчаянием утопающего и хрипя слитное, неразборчивое:

— Живживжив.

Джеймс гладил его волосы, спину, не нарушая тишины его хрипов, не обращая внимания на зловоние немытого тела, на грязь, что пачкала его чистую одежду, на омерзительную худобу, что больше подходит скелету. Он просто был с ним, позволял прислушиваться к своему ровному дыханию и хаотично бившемуся сердцу, чувствовать тепло и ощущать касание кожи с кожей, которого Сириус так давно не испытывал, что забыл насколько оно ему нужно и какое невыносимое счастье способно причинить.

— Прости меня, — выл он ему в плечо. — Прости меня. Прости.

Джеймс ласково поднял его голову, посмотрел прямо в глаза — Сириус увидел, как в них застыли слезы —  и заткнул губы поцелуями — мягкими, невинными — так родители целуют детей, так ангелы прощают согрешивших.

— Это ты меня прости, — шептал тихий, нежный голос. — Я думал, тебе захочется сперва заглянуть сюда.

Сириус усмехнулся.

— Так это ты. Это правда ты, — глупо повторил он в сотый раз за сегодня. — Лучший из людей и думаешь, что должен извиняться передо мной?

Что-то шевельнулось в Сириусе — жгучая, рвущая горло жажда, — и он прижался к его губам с новой силой, безжалостно сминая их, лишая касание всякого целомудрия.

Джеймс ответил ему, поднял с земли, и пока хватало дыхания, позволял себя целовать. Потом отстранился, осторожно провел ладонью по заросшей щеке, успокаивая.

— Я не лучший, Падс. Я равный тебе. Потому никогда не говори о себе плохо, если только не захочешь сказать плохо и обо мне, — серьезно попросил он, делая шаг назад, и Сириус еле сдержал истерический смех.

Он хотел было возразить, сказать что-нибудь, но взгляд, с каким Джеймс на него посмотрел, призывал промолчать.

“Что же случилось с тобой?”

В тишине они стояли перед могилой одного из них (или двух сразу?), на расстоянии пары сантиметров друг от друга и не решались задавать вопросов, на которые все равно рано или поздно узнают ответ.

Сириус провел руками по лицу, словно умывшись воздухом, и удивленно констатировал, приходя в себя:

— Ты не сказал. Не объявил, что жив. Почему?

— Осуждаешь? — с опаской и готовностью спорить вместо того, чтобы дать прямой ответ, спросил Джеймс.

Сириус покачал головой, мягко улыбаясь.

— Как я могу быть твоим судьей? — сказал он, и в его словах скрывалось больше, много больше чем простое нежелание оценивать чужие поступки.

И Джеймс понял его. Понял без лишних пояснений, как и всегда. Он кивнул, упирая взгляд в землю и, очевидно, мучительно размышляя о чем-то.

Складка на лбу. Хмурый взгляд. Кончик ботинка, ковыряющий гравий. 

— Я не могу… не сейчас, — наконец признался он, но за признанием не последовало облегчения.

Сириус кивнул. Такого объяснения ему было вполне достаточно. Затем наклонился, поцеловал на прощание гранитную плиту. Нежно провел корявым пальцем по имени Лили.

— Я всегда буду любить тебя, помнить такой, какой ты была, — поклялся он шепотом и спросил Джеймса чуть громче:— Что же дальше?

— Я уйду. Пойдешь со мной?

Сириус даже не спросил куда, даже не озвучил согласие. Он молча повернулся к нему, и Джеймсу эта покорность отчего-то не понравилась.

— Ты не обязан идти за мной.

— А ты не обязан предлагать мне последовать.

Джеймс улыбнулся одними уголками губ.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Мне… очень тяжело одному. Но я хочу, чтобы ты пошел добровольно. Не потому что тебе жалко меня и не из чувства долга, не потому что тебе некуда больше идти и…

— Пронгс, — перебил его Сириус. — Мне странно слышать от тебя эти слова… Мы же с тобой всегда были заодно. Куда ты, туда и я. Помнишь?

Джеймс кивнул, его взгляд и улыбка смягчились, и он то ли приказал, то ли попросил, с тоской посмотрев на могилу:

— Пожалуйста, останься со мной.

Сириус эхом повторил:

— Останься.

И разруха, запустение, память места, что раньше было их домом, а стало последним пристанищем, казалось, вторило их голосам и просило, просило, просило.

***

Сначала они шли пешком. Потом бежали в теле зверей. Джеймс отчего-то отказался аппарировать их сразу на место, но Сириус и не настаивал. Было приятно размять мышцы и кости, почувствовать землю под лапами, запахи леса и свист ветра в ушах; было приятно вновь увидеть рядом с собой грациозное большое животное с массивными рогами и изящным изгибом шеи; было приятно бежать рядом с ним бок о бок, представляя, что они вновь подростки, разгуливавшие в Запретном Лесу.

Сириус нередко оборачивался полюбоваться дикой красотой, профилем повзрослевшего вместе с Джеймсом оленя, который мчался и мчался куда-то вперед, а Падфут следовал за ним, не задумываясь ни о расстоянии, ни о направлении. Ему самому хотелось быть от волшебного мира как можно дальше, и в этом отношении он прекрасно понимал не озвученное желание друга.

— Это здесь, — наконец сказал Джеймс, останавливаясь перед небольшим загородным домиком, спрятанным в лесу.

Древние чистокровные фамилии часто располагали такими. Они им достались еще со времен, когда магия была под запретом и волшебникам приходилось селиться в укромных местах, расположенных как можно дальше от магглов. 

Сириус и не знал, что у Поттеров есть такой домик. Он был каменным, перекошенным под причудливыми углами и источал мягкое, спокойное обещание.

“Все будет хорошо”, — говорил этот дом. — “Я люблю тебя, и я тебя защищу”.

— Давно тут живешь? — поинтересовался Сириус с любопытством, осматривая хижину.

Она выглядела пусто, но чисто, как если бы хозяева в ней долго не были, но недавно вновь принялись обживать некогда заброшенное жилище.

— Неделю, — ответил Джеймс. — Как только вернулся и узнал, что в Годриковой впадине… что нашего дома там больше нет.

“Где же ты был?” — сверлил вопрос кончик языка, но Сириус не решился его задать. Не сегодня. Не сейчас, когда на них свалилось так много и они оба так сильно устали.

— Я… я надеялся, что ты согласишься прийти, — неловко начал Джеймс, открывая входную дверь с помощью кодового слова “гончар”. — Я приготовил воду, мыло, чистую одежду. Подумал, ты захочешь… После стольких лет… — он замолчал. Вместо слов приступил раскладывать по полкам какие-то предметы, доставать одеяла, полотенца, подушки.

— Пронгс… — осторожно обратился Сириус, замерев перед дверью в ванную комнату, где лихорадочно суетился друг, — сколько… — слово “лет” не поворачивался произнести язык, —  я провел там?

Джеймс замер. Продолжив стоять к нему спиной, он поставил на деревянные доски два больших чана с водой, и только тогда сказал, приглушенно и как будто бы между прочим:

— Одиннадцать лет… И практически десять месяцев.

Сириус глубоко вздохнул. Желваки на лице чуть затряслись, но в остальном он старался оставаться спокойным. Он знал, что очень долго провел взаперти, но и не подозревал, что настолько.

— Получается, нам сейчас 33?

Джеймс кивнул, доставая из шкафчика ножницы, расческу, бритву. Сириус меланхолично наблюдал за ним, с трудом осознавая свой возраст и стараясь не впадать в панику из-за потерянного времени. Вроде бы вот, совсем недавно, он был молодым двадцати однолетним  мракоборцем, который, впрочем, быстро покинул министерство, чтобы вступить в Орден, но которому даже под страхом смерти все равно казалось, что самое лучшее впереди и расцвет его сил еще только начинается… Хах. И как в итоге прошла его юность? Почти двенадцать лет вычеркнуты из жизни, словно их никогда и не было. Его лучшая пора прошла в стенаниях и битвах с рассудком и теперь он разбит раньше срока и устал как столетний старик.

— А Гарри, получается, 13?

Джеймс дернул щекой, кивнул, нахмурившись, и помрачнел, словно смотрел в бездонную пропасть.

— Ты еще не виделся с сыном? — прошептал Сириус вопрос, который не смог сдержать, но друг предпочел оставить его без ответа.

— Все механизмы в доме — магические, — вместо этого объяснял он. — Ты помнишь?…

— Заклинания? Да.

— Сможешь?

Сириус сотворил простенькое волшебство по нагреву воды. Жидкость в одном из чанов послушно закипела. Затем направил потоки так, чтобы они, как дождь, лились с потолка.

Джеймс с заметным облегчением кивнул, а Сириус с удовольствием прислушался к импульсу, поднявшемуся от пальцев к запястью и вверх — так застоявшаяся, древняя магия разогналась и вновь потекла внутри по сосудам.

— Тогда… я оставлю тебя. Приготовлю пока дрова для костра и еду. Чистая одежда вот здесь, на полке, мыло и прочее тут, полотенца, мочалка, щетка висят на крючках, — и он уже хотел уйти, но в последний момент остановился и попросил: — Позови, как закончишь. Я подстригу тебя.

И Сириус остался один.

Какое-то время он просто стоял, пытаясь осмыслить, где находится. Но очень быстро вид запертой двери поднял в нем неконтролируемый, безотчетный приступ паники. Он часто-часто задышал, но воздуха все равно не хватало. Тогда он кинулся к ручке и резко дернул за нее, чуть не сорвав дощечку с петель.

Бам! Дверь с грохотом впечаталась в стену.

Свобода. Ощущение пространства. Облегчение.

Джеймс, только-только приступивший хозяйничать на кухне, обернулся, улыбнулся при виде Сириуса одними уголками глаз и молча кивнул ему.

“Прости. Мне следовало догадаться”, — немая мысль прошла между ними, точно импульс.

Затем друг спокойно отвернулся и продолжил нарезать овощи.

Вид был таким нормальным, обыденным, как когда-то, что никак не укладывался в сознании. Сириус не верил тому что видел, все казалось абсурдным, ненастоящим, но у него не было сил сопротивляться иллюзиям, и он решил, что уж лучше покориться, подыграть. Тем более это было так легко, так приятно, что у него слегка кружилась голова. 

Неторопливо он вернулся обратно в ванную комнату.

Дверь осталась не запертой.

Сириус скреб себя, наверное, не меньше часа, с отвращением и тоской рассматривая свое тело, на котором столь толстым слоем так долго копилась грязь, что теперь отваливалась кусками, на котором образовались то ли возрастные пигментные пятна, то ли лишай и которое выглядело настолько тощим и хрупким, хилым и некрасивым, что казалось бессмысленным и дальше поддерживать в нем жизнь.

Но переборов само ненавистнические порывы, он все-таки надел на себя маггловскую одежду — брюки и свитер, приготовленные для него Джеймсом — и хотел уже приступить к самостоятельному уничтожению своих мокрых, спутанных в один колтун волос, когда друг, словно почувствовав неладное, постучал о дверной косяк и поинтересовался:

— Я зайду?

В руках он держал стул, который, не дожидаясь ответа, поставил перед шкафчиком с зеркалом.

— Садись, — пригласил он, беря в руки ножницы.

— Не надо, Пронгс. Проще на лысо сбрить, — ворчливо буркнул Сириус.

— Ну уж нет! Не для того я добыл столько зелий, чтобы оставить тебя без волос, — Джеймс указал на целый ящик, забитый волшебными средствами.

“А как насчет твоих?” — подумал Сириус. — “Почему их ты сбрил без лишних сожалений, а за мои переживаешь так, будто они представляют какую-то ценность?”

— Не заморачивайся. Отрастут.

— Но я хочу заморочиться... Разрешишь?

Джеймс задал вопрос так неуверенно, вдруг в миг потеряв всю свою наглость,  отличавшую его в юности, что Сириус не стал спорить, он молча кивнул, сел перед зеркалом и закрыл глаза, не желая видеть, как сильно состарился.

— Тебе не из-за чего переживать, — уверял его друг, ловко орудуя бритвой и так за пару минут расправился с длинной бородой на лице. — Ты ничуть не изменился.

Сириус язвительно усмехнулся.

— Да-да. Не смей сомневаться. Ты все так же красив. — А затем добавил шепотом: — В чем-то даже красивее, чем прежде.

Его слова одновременно причиняли боль и доставляли удовольствие. Сириус зажмурился, устав от интенсивности сегодняшних переживаний. Отупляющее равнодушие медленно замораживало перенапряженный мозг, и он готовился с покорностью принимать все, что предложит ему день — комфорт, разговор, свежую пищу — как если бы это было само собой разумеющимся.

— Изнутри я чувствую себя последним уродом, Пронгс, — поделился он с той же оторванностью, с какой пересказывают мысли случайного незнакомца. — Так, словно зеркало треснет от одного моего отражения.

Джеймс мягко усмехнулся, и Сириуса накрыла волна наслаждения. Он любил этот смех больше всего на свете. Он помнил, как в детстве всегда хотел его рассмешить, особенно в самое неподходящее время, например, на каком-нибудь важном уроке. Он помнил, как вкладывал его в Патронуса во время ожесточенных битв, и с удивлением и восхищением слышал как огромный прозрачный пес, смеясь и виляя хвостом, играючи отпугивал десятки дементоров, словно ему это ничего не стоило.

— Верь моим глазам, а не своим, Падс. Я знаю тебя лучше, чем ты.

— До сих пор? — сорвалось с языка.

Руки Джеймс на секунду остановились, но вскоре продолжили распутывать волосы на голове.

— Лучше, чем когда-либо.

“Неужели и ты провел все эти годы взаперти?!”

Какое-то время они молчали. Джеймс скрупулезно втирал в волосы маслянистое зелье, щелкал ножницами и опять всячески избегал более быстрых и удобных чар, предпочитая магловские чудаковатые средства. 

— Хочешь, я опишу твою внешность? — предложил он, заметив, что Сириус так и не раскрыл глаз.

Сириус ничего не ответил, и Джеймс расценил тишину как согласие.

— Твоя челюсть. Она стала более выраженной, волевой, твердой. Фамильные скулы — которые тебе так не нравились раньше, помнишь? — они заострились, словно их наточили…

— Это от истощения.

— Может да, может нет, но твои скулы, заострились и потеряли прежнее сходство. Я оставил на них небольшую аккуратную бороду, которая тебе очень идет и которая их отчасти скрывает, так что теперь ты не Орион, и не Вальбурга…

— Теперь я сбежавший преступник.

— Теперь ты просто Сириус, — терпеливо поправил Джеймс. — Каким всегда был и будешь.

“Не уверен, что хочу им быть”.

Он больше не мог разобрать, какой он.

А Джеймс продолжал:

 — Твой взгляд глубже, строже, но по-прежнему властен и горд; на твоем лбу и в уголках рта пролегли небольшие морщины, но они ни чуть не испортили и только усилили выражение твоего лица, самоуверенного и непреклонного, каким оно было всегда, едва тебе исполнилось одиннадцать…

— А теперь 33…

О Мерлин! Сколько же времени утекло! Сириусу чудом удалось не впасть в панику и сохранить нормальный дыхательный ритм.

Джеймс усмехнулся.

— Идеальное число, чтобы начать новую жизнь, не считаешь? — сказал он, щелкнув ножницами.

“Да уж. Особенно крестному отцу”.

— А, кхм… есть ли во мне… что-то еще? — спросил Сириус, чувствуя себя сильно-сильно младше своих лет. Чувствуя себя нескладным подростком, который спрашивает свою первую любовь о том, что ей нравится в нем, и с замиранием сердца запоминает ее неловкий, нежный ответ.

— Много чего, — спешил заверить Джеймс. — К примеру, твой прямой нос, — он осторожно очертил его пальцем, и Сириус словно бы увидел себя через это касание, — он делает твой профиль изящным. Брови, — он снова очертил их, одну за одной, — и их надменный, насмешливый изгиб. Губы, — он провел и по ним, и Сириус с грустью улыбнулся, — когда поджаты и когда расслаблены, остались все теми же. Колкими, прямолинейными, добрыми.

— Добрыми? — от изумления Сириус распахнул глаза и неожиданно наткнулся на свое отражение.

Взрослый мужчина, смотревший на него, был не похож на оборванца. Его черные волосы струились красивыми прядями, как на старинных портретах в гостиных, на лице красовалась аккуратная борода, взгляд, действительно был глубок, как у страдальцев, и небольшие круги под глазами, как и легкая краснота белков, только утяжеляли его. Сириус не был уверен, что ему нравится это мрачное, задумчивое выражение, которое отказывалось стряхиваться, даже если он улыбался.  

— Как тебе?

— Спасибо, — ответил он невпопад, посмотрев на Джеймса сквозь отражение.

Друг рассматривал его — мягко, нежно — как, должно быть, творцы любуются своими удачными работами, и Сириусу страстно хотелось, чтобы он всегда на него так смотрел — как на что-то достойное не одного лишь презрения.

— Если бы я только знал, что ты жив, Пронгс! — воскликнул он, ведомый разгоревшимся в груди огнем. — Я бы…

“Спас тебя, Лили, Гарри, всех-всех остальных”.

Он призвал бы к ответу действительно виноватых. Он разыскивал бы Темного Лорда, пока тот действительно не будет найден. Он поймал бы всех пожирателей, даже самых неуловимых. Наконец, он защитил бы его семью от забвения, а дом от разрухи.

Но слова застряли в горле, отказываясь проталкиваться наружу. 

— Я бы…

“Я бы любил тебя, Пронгс. Забрал бы твою тоску”.

— Знаю, Падс. Знаю, — прервал его Джеймс. — Тебе не нужно ничего объяснять, — и рука, опустившаяся ему на плечо, была настоящей и теплой.

Они ужинали в лесу, перед домом. Джеймс разжег костер с помощью спичек, пожарил овощи, мясо, и теперь они ели на свежем воздухе. Яркое пламя освещало их бледные лица.

Сириус старался пережевывать медленно, сдерживаясь и не заглатывая пищу целиком, но голод, вкус, запах хорошей еды сводили его с ума и после долгих месяцев, когда на завтрак, обед и ужин была только гадкая водянистая каша, ему казалось он никогда не ел ничего вкуснее, и вся сила воли уходила на то, чтобы больше походить на проголодавшегося человека, чем на оголодавшего зверя.

Тайком он разглядывал Джеймса, бросая на него частые короткие взгляды. Друг сидел напротив, лицо наполовину освещено, наполовину обглодано тьмой, и напряженно о чем-то думал. Эта мысль оставляла складки на лбу и закусывала щеку. В его глазах медом горел огонь, и казалось, он так далеко сейчас, что Сириусу не дотянуться. Он где-то в другом месте, а Сириусу хотелось, чтобы Джеймс оставался тут.

“Со мной”.

— Расскажешь? — предложил он, вырывая его из мыслей. Они часто так делали раньше — общались полу фразами, самостоятельно догадываясь об остальном.

Джеймс поднял на него горящий взгляд, и тот мгновенно, пусть и еле заметно смягчился.

— Зачем?

— Потому что… потому что я люблю тебя, — ответил Сириус, и с разочарованием отметил как мало слова передают истинную глубину чувств.

Он задыхался от щемящей, нежной тоски и благодарной преданности, ему хотелось достать до сердца, он не постеснялся бы залезть прямо внутрь, лишь бы объяснить понятней, доходчивее, что на самом деле имеет в виду, когда говорит обыкновенное, всем надоевшее “люблю”.

“Я умру за тебя”, — но это и так всем известно. Тем более его жизнь больше не стоит и пары пенсов.

“Я отомщу за тебя”, — но кому нужнее это отмщение? Ему или Джеймсу?

— Я люблю тебя, — повторил он чуть с большим отчаянием, потому что другого объяснения не существовало, сколько бы он его не искал.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Джеймс, улыбаясь, жестом приглашая сесть к нему поближе, и Сириус сел, прижавшись плечом к плечу, и принялся рассматривать языки пламени, что нагревали и расталкивали воздух.

Джеймс обернул свою руку вокруг него, поцеловал в висок, уткнулся носом в волосы, и Сириус прикрыл глаза, отдаваясь усталости, слегка развернув голову, так что их носы соприкоснулись.

— Мне впервые так хорошо, — шепнул Джеймс, и Сириус, издав довольный звук, кивнул в знак согласия.

— Давай ляжем спать прямо тут, на траве, — предложил он, и друг рассмеялся, передавая в кожу сладкую приятную вибрацию.

— Тут слишком холодно. И сыро. Может, лучше поспим на кровати?

— Я бы посмотрел как догорает костер.

“Я давно не видел, как он горит”.

И казалось, не существовало зрелища прекрасней. Ну, кроме разве что Джеймса — живого, целого, невредимого Джеймса — сидевшего рядом и освещенного его ярко-оранжевыми всполохами.

Настоящий Гриффиндорец. Если бы он только знал как ему идет этот бесстрашный львиный цвет.

— Тогда останемся тут, — согласился усталый лев, зевнув. — Я пойду принесу одеяла.

И он принес. Два раздельных спальных мешка, которые расположил по разные стороны от костра.

Но отчего-то мысль спать одному показалась невыносимой.

Сириус не колебался слишком долго. Он молча приблизился к устраивавшемуся Джеймсу, и друг понял его без лишних вопросов, отодвинув кромку одеяла и тем самым как бы пригласив нырнуть внутрь.

Впервые за двенадцать лет тело Сириуса было чистым и коснулось теплой постели. Щекой на подушке, пусть и не самой мягкой из возможных, но мыслями в сырой тюремной камере, где спать приходилось на колючем соломенном тюфяке, он и не заметил как из глаз потекли беззвучные слезы, пока Джеймс в безупречном молчании не коснулся рукой и не вытер их — одну за одной — ласково, осторожно.

“Я понимаю тебя”, — говорило касание. — “Я знаю каково тебе. Я был там”.

— Я страдал вместе с тобой. Когда было невыносимо и когда ты, возможно, думал, что уж лучше умереть, чем продолжать жить, я умирал вместе с тобой, Падс. И тем не менее выжил.  Значит, для чего-то мы еще тут нужны? 

“Нет, любимый, мы давно никому не нужны”.

Сириус закрыл глаза. Неловко, но твердо коснулся его пальцев на своей щеке и притянул к губам. Мягко поцеловал ладонь, пальцы, прижался к его руке, нащупывая на запястье пульс, и принялся считать стук артерии — раз-два, раз-два, раз-два…

Не холодный. Не бездыханный.

Живой. Теплый. Рядом с ним.

— Я так рад, что ты жив, — хрипло отозвался Сириус сквозь полудрему. Над его изможденным телом упрямо брала верх смертельная усталость. — Я так рад, что едва ли могу это перенести.

Джеймс ничего не сказал, лишь придвинулся ближе. А тем временем где-то позади убаюкивающе трещал костер.

Сириус проснулся от жуткого вскрика. Кто-то звал — протяжно, истошно — и бился в натуральной истерике. Его тут же отбросило на десяток лет назад. В ту коварную осеннюю ночь, когда согласно старинному суеверию на улицы выползали злые духи и страстно желали поживиться тобой.

— Гарри! Лили! Нет! Только не они! Пожалуйста, нет! — кричал отчаявшийся голос, отражаясь от воспоминаний прошлого тысячекратным эхом, и Сириус поежился, вздрогнул, почувствовав липкий холодок вдоль позвоночника, и принялся трясти метавшегося Джеймса, лишь бы поскорее вырвать того из кошмарного сна.

Капли пота проступили на его высоком, изможденном лбу и досада на собственную слабость искривила губы. Несколько секунд друг ошарашенно всматривался в Сириуса, словно не понимал, кто перед ним, но потом наконец очнулся, выдохнул и протер глаза.

— Извини, — буркнул он, потянувшись за очками.

— Тебе не за что извиняться и ты прекрасно знаешь об этом.

— И тем не менее я разбудил тебя. А ты наверняка давно не спал спокойно.

— А сколько бессонных ночей провел ты? Что-то мне подсказывает, что не меньше моего.

— Не думай об этом.

— Не могу.

— А ты постарайся! — огрызнулся Джеймс, что было совсем на него не похоже, и поспешно поднялся, оставляя Сириуса лежать одного.

Костер догорел. От него остались только слабо тлеющие угли и тонкая струйка дыма. Было раннее утро и первые лучи солнца мягко пробивались сквозь лес, наполняя его золотистыми переливами.

Сириус проследил за Джеймсом, удалившемся, чтобы умыться холодной водой. Он смотрел, как друг намочил лицо, волосы, как яростно протер кожу, точно хотел соскрести и с тупым, ноющим сочувствием, которое, увы, ничем не могло помочь, наблюдал, какими усталыми из-под квадратной оправы очков казались его глаза.

— Ты куда?

— Спи. Я пойду приготовлю завтрак, — ответил Джеймс мягче, видимо, успев успокоиться. — Не обращай внимания, — добавил он, пожимая плечами, словно его разбитое состояние ничего не значило, и удалился на кухню.

Если уж честно, Сириус удивлен, что сам не проснулся посреди ночи дрожащим и в холодном поту.

“Быть может, все еще впереди”, — мрачно посмеялся он и поднялся с земли, складывая спальные мешки и окончательно затушив костер.

Мир приветствовал его пробуждение спокойными, тихими красками. Так щебечет на ветке птица, так собирается в каплю роса на траве.

Сириус замер, ошеломленный красотой леса, его неограниченным простором и разнообразием, пораженный собственной незначительностью, оторванностью от жизни этого места, и в горле поднялся комок, а в животе так неприятно скрутило, что он испугался выплюнуть весь свой не переваренный с вечера ужин. Тогда он закрыл глаза, но вместо темноты увидел тюремную камеру, и тут же с ужасом их распахнул, затрясся, сделав глубокий рваный вздох, и поскорее превратился в Падфута.

Собачий нюх уловил тысячи тонких запахов, а слух распознал сотню новых шорохов, и Сириус с облегчением отвлекся на физические ощущения.

Вот где-то вдалеке пробежал заяц — мягкий скачущий звук по хрустящей траве, вот гаркнули птицы, хлопнув крыльями, а вот прямо в воздухе протянулась невидимая кривая ниточка — согревающий, древесный аромат, который ни с чем не перепутать.

Так пахнул дом. Так пах Джеймс.

Падфут взял след и вскоре нашел друга на небольшой полянке чуть поодаль от хижины. Статное грациозное животное с умным взглядом и массивными витиеватыми рогами лежало на земле, уткнув голову в складку собственных ног, и выглядело так естественно на фоне сосен и елей, что казалось, деревья, обнимая его со всех сторон, делают своей равноправной частью.

“Значит, ты так же бежишь от своих мыслей”, — подумал Сириус, и зачем-то представил, как быстрый, но уязвимый в своем одиночестве олень спасается от цепких лап хищников.

“Нельзя быть одному”, — подумал в нем Падфут, — “Всем нужна стая”, — и приблизился, толкнув мордочку Пронгса влажным носиком.

Пронгс зашевелился, поднял длинную шею, и Падфут нырнул под него, прижался мехом к меху и почувствовал, как тяжелая голова, чуть поколебавшись, придавливает сверху.

Волна спокойствия и удовольствия пронеслась по телу, и собака слегка завиляла хвостом, а олень насмешливо фыркнул, как делал всегда, стоило ему заметить у Падфута проявление природных инстинктов, и так они пролежали все оставшееся утро, прислушиваясь к сердцебиению друг друга.

Их разум оставался нежен и пуст.

***

Шли дни. Неделя с момента их переезда сюда, и Сириус постепенно заново учился отсчитывать время и следовать куда более разнообразной рутине, включавшей купание, трехразовое питание и молчаливое присутствие друга.

Их быт быстро нашел свой ритм, настроился на какой-то один размеренный лад, и дни, спокойные, тихие, тянулись для Сириуса, отвыкшего заниматься хоть какими-то делами, казалось целую вечность.

Например, он мог часами увлеченно рассматривать сучок или листик, словно впервые увидев, ощупывать его со всех сторон и даже пробовать на вкус, точь-в-точь как ребенок. Он мог с первобытным удивлением вглядываться в пламя костра, как в лицо древнему богу, играть с водой, которую десятилетие не видел нигде, кроме как в грязной погнутой чашке, или перечитывать одно и то же предложение в книге, то ли из-за проблем с концентрацией, то ли из странного желания, которого раньше никогда не испытывал, насладиться возможностями языка и письменной человеческой речи. 

Но с наибольшим удовольствием Сириус готовил еду, смутно припоминая, что когда-то, в той, прошлой жизни, где еще мог оставаться собой, у него это неплохо получалось. Приборы летали по кухне, нарезанные овощи кружились вокруг него, словно в танце, шкварча опускались на раскаленную сковороду, и Сириус самодовольно улыбался своей ловкости.  Волшебство, вопреки всем его опасениям, неистребимо жило в нем и вылетало из наконечника палочки с прежней естественной виртуозностью.

Джеймс тем временем занимался оснащением дома, чинил обветшавшую мебель или стругал какие-то предметы из дерева, ловко орудуя острым маггловским ножиком. Магией он воспользовался лишь однажды: когда никак не мог отыскать нужный ему инструмент. Раздраженный бесплотными поисками, друг нехотя достал из заднего кармана джинс палочку Лили и буркнул: “ацио” — притягивая к себе нужный предмет.

“Но если ты не любишь ей пользоваться, почему же всюду таскаешь с собой?” — недоумевал Сириус, но стоило прямо задать вопрос, как Джеймс всяческими способами выкручивался и избегал прямого ответа.

Просто ничего больше не было прежним: друг закрывался от него, все чаще впадал в задумчивость, пресекая любые попытки поговорить… и к этому тоже следовало привыкнуть.

Пока однажды он все-таки не прервал тишину.

—  Ты помнишь, как впервые убил? — спросил Джеймс. Его голос звучал хрипло и как-то странно, натянуто, словно он долго подбирал подходящие слова.

На улице стояла глубокая ночь, и они лежали вдвоем на узкой кровати, соприкасаясь коленями, локтями, пальцами ног.

“Помнишь?”

А как такое забыть?

В конце концов, чтобы убить, не нужно ничего уметь. В конце концов, чтобы убить хватит и двух сказанных слов.

Но, нет, Сириус не использовал непростительного заклятия. Он просто крепко приложил пожирателя о рушившуюся кирпичную стену. Достаточно крепко, чтобы проломить тому голову.

Его мозги вытекли и размазались по асфальту, кровь распространялась вокруг огромной зловонной лужей. Глаза были подняты к небу, распахнутые и остекленевшие, как у куклы, лицо изуродовано, рот раскрыт в немом крике… Это тело лежало в безупречной, зловещей неподвижности и ничем не напоминало человека.

Очередной сгусток мяса да костей. 

— Я помню, как меня стошнило тебе на ботинки, — постарался Сириус усмехнуться, и у него почти получилось, но привкус рвоты неожиданно засвежел на языке, а резкий, металлический запах крови ударил в ноздри, и он помрачнел, прямо как в тот первый раз, когда чтобы успокоится и перестать трястись ему потребовалось залпом осушить стакан огненного виски.

— А помнишь, что ты сказал мне? — спросил Джеймс, внимательно изучая смену эмоций на его лице.

Сириус заерзал на кровати, вдруг ощутив себя некомфортно под этим испытующим взглядом.

— Да наверняка какую-нибудь херотень, — отмахнулся он. — Что-нибудь про торжество справедливости или про то, как не стоит жалеть тех, кто первым пожелал тебя прикончить. 

— Не совсем. Ты сказал, что “рад отнять жизнь, которую решили прожить так бездарно”.

Сириус расхохотался. Он и забыл, каким был дураком.

Это была честная схватка один на один. Не бомба и не пуля, которые трусливо, практически наугад и с закрытыми глазами бросают в своих войнах маглы. Нет. Сириус знал свою жертву. Более того, несколько лет учился с ним в одной школе. Видел его лицо, обменивался с ним не только проклятиями, но и оскорблениями, пока не швырнул, точно тряпку, и не вышиб из черепа мозг.

У кого в таком случае и следовало бы отнять жизнь, так это у него самого. Кто прожил ее бездарнее, чем он? Кто, если не он, потратил почти двенадцать лет лишь на то, чтобы рассматривать каменную кладку в темнице и плакать навзрыд, как ребенок, стоило дементорам протянуть к нему свою бесплотную холодную руку?

— Его жизнь не имела значения. И я был рад, что мне ее не жаль, — мрачно признался Сириус. Призрак нездоровой улыбки играл на его губах. — Я был рад, что могу его уничтожить и при этом ни в чем не раскаиваться.

Нотка ужаса промелькнула у Джеймса во взгляде, и Сириус, заметив, похолодел. Смутное, тяжелое подозрение закралось к нему на подкорку. К чему на самом деле затевался весь этот разговор?

— Ну же, Пронгс. Спроси, то что хочешь спросить, — предложил он низким, осевшим голосом, пристально вглядываясь в лицо друга сквозь полумрак, и, наверное, в этой  нападающей, грозной манере говорить как никогда сильнее походил на преступника.

“Спроси, правда ли я убил лучшего друга и тринадцать ни в чем неповинных маглов.”

Джеймс слегка поводил желваками, не опуская взгляд, словно в попытке узнать ответ без слов, прочитать по зрачкам, но тот то ли его не удовлетворял, то ли и вовсе отказывался поддаться расшифровке.

— А помнишь, как впервые убил я?

Сириус усмехнулся. Неужели Джеймсу не хватает смелости задать реальный вопрос? Или он хочет сперва рассказать ему какую-нибудь притчу, подобную тем, что святоши пересказывают вероотступникам?

— С памятью у меня пока все в порядке.

— Что ж, тогда ты наверняка помнишь, как помогал мне стирать память ее семье.

— Это был несчастный случай, Пронгс.

Но Пронгс как будто не слышал.

— Ее тебе тоже не было жалко? — спросил он, и губа его немного дрожала. — Ее жизнь тоже не имела значения?

А вот и притча. Не заставила себя долго ждать.

Слышались в этих наивных вопросах какие-то сентиментальные, недостойные его недоумение и горечь, которыми Сириус все никак не мог проникнуться, сколько бы ни старался. Не из-за природной черствости, не из-за веры в необходимость зла и уж точно не из-за ненависти к девочке-маглорожденной, которой не повезло попасть под осколки.  Просто за войны всегда сильнее всего платят дети, и Джеймсу, увы, выпал этот тяжелый жребий: случайно, неосознанно отнять у ребенка жизнь.

Сириус глубоко вздохнул.

Конечно, это было чудовищно. Конечно, они оба потом почти сутки сидели в тишине, точно пришибленные, и молча размазывали упрямые слезы, катившиеся по лицу. Конечно, в последствии каждый из них, перед тем как наложить заклинание, долгое время видел перед собой это детское круглое лицо и его неподвижное, закоченевшее выражение.

— Она, вероятно, была с большими способностями, — заметил друг. — Смогла пройти сквозь барьер.

Волшебники всегда накладывают такой на свои кварталы. Но маленькие потенциальные чародеи иногда могут их преодолеть и там заплутать.

— Мы уже не узнаем, — безжалостно ответил Сириус. — Прекрати думать об этом, как о чем-то, что возможно исправить.

Джеймс усмехнулся.

— Тоже самое ты сказал и тогда. “Ничего не исправить”. А если я скажу тебе, что исправить возможно все? И хоть сейчас вернуться во времени с помощью маховика? Неужели ты не вернулся бы?

— Это так не работает, Пронгс, — с трудом возразил Сириус, которого одна только мысль попытаться достойно прожить отобранные двенадцать лет заставила сморщиться от боли.

— А я бы вернулся. И умер. Вместо нее.

— И поступил бы как последний дурак! Лучше вспомни, сколько жизней ты спас.

Джеймс снисходительно улыбнулся. Видимо, слова его забавляли.

— Было время, я мечтал о смерти, Падс. И мне нравилось представлять именно этот момент: как я появляюсь в том переулке, как улыбаюсь и закрываю ее тельце собой… Тогда я бы умер по-настоящему счастливым. Я бы спас ребенка. Понимаешь? 

Сириус покачал головой.

— Но ты и так умер, спасая ребенка. Гарри…

— Его спасла Лили, — жестко перебил друг. — А я валялся на полу, бесполезный и парализованный, пока она кричала от боли. — Его черты резко потяжелели, ожесточились: лоб нахмурился, а взгляд ушел вглубь. — Я никогда себе не прощу… — добавил он еле слышным, горьким шепотом, и Сириус вздрогнул, побледнел.

Это было тяжело выносить.

— Пронгс… ты не можешь спасти всех.

— Не всех. Вас. Я должен был защитить вас: своих друзей, свою семью…

— Ты должен был выжить.

Джеймс стиснул челюсть, выдавил ухмылку.

— О нет, любимый, — нежно, почти ласково возразил он, придвигаясь к нему на кровати так, что соприкоснулись кончики их носов. — Для чего мне без вас моя жизнь? В ту ночь я должен, должен был умереть. И, поверь, с тех пор не прошло ни дня, чтобы мне не напоминали об этом.

Сириус похолодел. Сердце возмущалось от одной только мысли. Кто посмел сломать его Джеймса? Кто посмел издеваться над ним и заставил желать столь ужасных вещей?

Он коснулся его лица, осторожно провел ладонью по щеке, шее, случайно нащупав артерию, в которой стремительно бился пульс.

— Пронгс… объясни, как ты выжил, — взмолился Сириус, чувствуя себя усталым, бессильным, противостоящим в одиночку целому миру. — Расскажи, что они делали с тобой, — просил он, представляя суд над виновными, воображая себя  палачом.

Джеймс дернулся, будто обжегся, и уже хотел встать, убежать, но Сириус кольцом обернул вокруг него руки, и стиснул — уверенно, крепко, — так как если бы никогда не хотел отпускать.

Джеймс сопротивлялся недолго: совсем скоро друг глубоко, рвано вдохнул, поборов подступающие слезы, и послушно обмяк в его руках. 

— Я не могу. Ничего не могу, Падс, — шептал он, сжимая его тощее, костлявое тело в ответ. — Стоит только подумать, и я снова там. Пожалуйста, не заставляй меня так страдать. Только не ты.

— Никогда, любимый. Никогда, — шептал Сириус, и чтобы хоть как-то унять грудную боль, зажмурившись, прикусил нижнюю губу и уткнулся носом Джеймсу в макушку, вдыхая аромат его волос: успокаивающий, хвойный запах.

“Может, и хорошо, что я не узнаю”, — думал он, чувствуя на языке знакомый металлический вкус.

Какое-то время они лежали в тишине, прижавшись друг к другу, и дыхание Джеймса легонько щекотало кожу на шее. Безупречная темнота плотной, непроглядной завесой окружала их, и если бы не тусклое мерцание единичных звезд за окном, то можно было бы подумать, что они покоятся в гробу.

— Мне не все равно, Пронгс, — сказал Сириус, когда нашел в себе силы вновь говорить. — Я бы никогда не убил, если бы мог иначе.

“Но я лишь человек, то есть жалкий, ничтожный упрямец”.

Джеймс замер, и его рука, обнимавшая Сириуса, потяжелела, на мгновение напомнив кандалы.

— Ты ведь невиновен? — наконец спросил он.

Сириус покачал головой.

— И Питер до сих пор на свободе?

— Да…

“Но если бы ты только знал, Джеймс, как сильно я хочу за тебя отомстить!”

***

Утро застало их переплетенными. Рука Сириуса на животе Джеймса, рука Джеймса у Сириуса под головой, их ноги вложены друг в друга, так что не разобрать где чьи, и чужие дыхания, сердцебиения в такой близости, что слышны громче собственных.

Друг не спал. Он задумчиво смотрел в окно, лениво поглаживая предплечье Сириуса пальцами. Его взгляд казался напряженным, усталым, как если бы он не выспался, как если бы тяжелые, неподъемные мысли не давали ему успокоиться.

Сириус ущипнул его за бок, и Джеймс дернулся. Уголки его губ мягко взметнулись вверх.

— Проснулся? — спросил друг чуть хрипло.

— Как видишь, — ответил он, зевнув. — Чем займемся?

Взгляд Джеймса вновь сделался далеким.

— Убийствами, — сказал он так серьезно, что Сириус невольно поежился.

— Ну же! Туда! Туда! Он побежал туда! — кричал Джеймс, в азарте перепрыгивая ветки и пытаясь поспеть за мчавшимся Падфутом, — Не упусти! Он уже близко! Ну! 

Собачий нюх тонко улавливает запах — страх и жажда выжить, свойственная любому существу. И заяц, конечно, не исключение.

Да. Не так он себе представлял этот день. Последний раз они с Джеймсом охотились, наверное, в старшей школе, когда прочитали в какой-то пыльной, с трудом откопанной в библиотеке книге, что в Запретном Лесу водятся особенные птицы, чьи перья используются для приготовления зелья невидимости. Они хотели сварить его и подмешать в стакан одного горячо любимого ими сокурсника с длинными черными волосами, но… охотиться на диких животных гораздо тяжелее, чем кажется.

Зубы Падфута щелкнули вблизи серенькой шкурки, но задели лишь воздух. Заяц успел хорошенько запрятаться в норке и ни лапой, ни носом до добычи было уже не достать. Джеймс, подбежав, попытался дотянуться рукой, но нора оказалась слишком глубокой.

— Разделимся, — зачем-то предложил он. — Я покараулю здесь, ты поищешь еще.

План Сириусу не нравился, о чем он не преминул сообщить, недовольно, грозно тявкнув и оскалив передние зубы.

— Не обсуждается, — отрезал Джеймс, не впечатлившись угрозами. — У меня ружье. Я справлюсь.

Магловские штучки. Как бы удивительно они не выглядели снаружи и какими бы изобретательными не казались их механизмы при детальном рассмотрении, Сириус не мог не окинуть оружие скептическим, полупрезрительным взглядом, прежде чем окончательно скрыться. Полагаться можно только на тело своего анимага и его природное, звериное чутье.

“Ну-ну”, — ехидно размышлял он, осторожно пробираясь сквозь чащу, — “еще посмотрим, кто из нас в итоге придет ни с чем”.

Доверять непонятной железке больше, чем палочке? Казалось, Джеймсу хочется напрочь перестать быть волшебником.

“От себя не сбежишь”, — с беспокойством понимал Сириус, и Падфут в нем с удивлением замечал: “Да и зачем, если магия — часть существа, как, например, хвост или лапа?”

Но что, если это конечность, которая постоянно болит?

Непонятной, необъяснимой болью, словно вместо крови по венам течет раскаленный металл — напоминание о чем-то тревожном и страшном, о чем-то, в чем по-прежнему хорош, но о чем предпочитал бы забыть. Возможно ли изгнать из себя эту волшебную часть, с которой родился и которой в юные годы с таким увлечением бредил?

“Все раны зарастают”, — напомнил пес. — “Зарастет и эта”.

Вот только позволит ли Джеймс ей зарасти?

Что-то хрустнуло. Какая-то хрупкая веточка. Падфут повращал ушами, медленно повернул голову в сторону звука, и тонкий собачий нюх тут же уловил запах добычи.

Он волочил мертвого зайца в зубах, когда вернулся на прежнее место. Джеймса нигде не было. Тупое, иррациональное беспокойство охватило его. Тушка упала на траву. Падфут заскулил и заметался в поисках следа. 

“Где-то тут. Он должен быть где-то тут”.

А вдруг ему все приснилось? И сейчас после безумия наконец-то наступил период ясности и чистоты рассудка?

“Не может быть. Не может быть”.

Падфут расшвыривал носом и лапами листья, землю, ветки, корешки. Страх мешал ему сосредоточиться, подумать трезво. Ужасные картины мерещились ему: хозяина вновь похитили или убили, хозяин бросил его одного в диком лесу.

 Он гавкнул, жалобно позвал, и тут Сириус, словно очнувшись, перевоплотился обратно в человека.

— Джеймс! Джеймс!

Никто не ответил. Только какая-то перепуганная криком птица спрыгнула с ветки.

— Джеймс, черт тебя дери! — орал Сириус. — Куда ты, мать его, делся?!

— Да тут я, тут, — тихо, откуда-то из-за кустов.

Сириус пошел на звук, рывком раздвинул ветви. Бледный Джеймс сидел на корточках и ковырялся в земле. Его рукав намок и прилип к телу огромным красным пятном, капли пота выступили на напряженном лбу, но он, как ни в чем не бывало, продолжал рыться в траве, словно искал среди них единственную нужную.

— Какого хуя ты делаешь? — вежливо поинтересовался Сириус.

— Тут где-то растет … .. Говорят, помогает остановить кровотечение, — с серьезным, сосредоточенным видом произнес Джеймс полную белиберду.

— Угу. Сорняк. А палочка тебе на что?

— У меня ее с собой нет.

— А что тогда торчит из заднего кармана?!

Джеймс стиснул челюсть.

— Ничего.

“Ну конечно”.

— Дай руку.

— Я уже почти нашел, Падс. Отбрось беспокойство.

— Дай. Руку.

— Я сам справлюсь.

— О, и как же, позволь спросить?! — рассвирепел Сириус. — Приложив к ране грязный листок?!  

— Да.

— Черта с два!

— Давай на этот раз обойдемся без твоих матерных стишков.

— Боюсь, ты не по адресу.

Джеймс вздохнул.

— Это всего лишь царапина, Падс. Ничего серьезного.

— Так я тебе и поверил.

Друг не оставил ему выбора. Сириус силой развернул его к себе, стараясь не задеть ненароком порез, достал палочку и уже приготовился произносить заклинание, как Джеймс дернулся, закричал, точно от нестерпимой боли, и тяжело задышал. 

— Никогда так не делай, — потребовал он. — Понял? Никогда не используй заклинаний на мне.

— Но… — Сириус растерялся. — Мы же… сотни раз. Затягивали раны с их помощью…

— Никогда, — повторил Джеймс, поднимаясь на дрожащих коленях. — Никогда так не делай, — и пошел дальше, вглубь, на поиски не пойми чего.

— Ты подохнешь из-за своего же упрямства! — кричал Сириус вслед.

— Ну и пусть, — было ему холодным, бьющим в самое сердце ответом.

— И это все, что ты можешь сказать?

Разочарование — жгучее, ледяное, — отупляюще разливалось по телу. 

— Просто… ты не понимаешь.

— Тогда объясни мне!

Джеймс замер, усмехнулся, покачав головой и обернулся, посмотрев ему прямо в глаза.

— Я не могу, Падс. Не могу. А ты все отказываешься понять. 

Он вновь отвернулся, еле слышно вздохнул и побрел — черт знает куда, черт знает зачем — весь сжавшийся, осунувшийся, точно слова выжали из него последние силы.

“Неужели?..” — мрачные, тяжелые догадки маршировали внутри вместе с мурашками. — “Неужели тебе завязали язык?”

Сириус слышал о существовании таких темных заклятий. Их накладывали на жертв в тех случаях, когда решали оставить в живых, а чтобы те не проболтались “отрезали язык” — как бы разрубали его заклинанием, оставляя незаметную магическую метку. После такой процедуры волшебник ничего не мог сообщить — слова становились нечленораздельными, а тело пронзала яркая, жгучая боль.

“И кто только посмел поступить так с тобой?!”

— Джеймс, — хрипло позвал он, догоняя его удалявшуюся горбатую тень.

Джеймс остановился, окинул его вопросительным взглядом.

— Давай помогу, — предложил Сириус.

— Нет, — в руках друга был зажат небольшой пучок каких-то растений. — Уже не надо.

 Друг был рядом, но все равно неумолимо отдалялся от него.

Он стал пропадать регулярно. Каждое утро на пару часов. Или днем сразу после обеда. Сириус никак не мог добиться от него ответа, но не мог и проследить за ним, считая это подлым и низким, не достойным их дружбы и уж тем более не достойным доверия, что они когда-то друг другу оказывали.

— Я хочу коснуться тебя, — пытался объяснить Сириус в один из вечеров, прижимая ладонь к груди Джеймса, — достать до сердца, понимаешь?

Джеймс кивнул, сосредоточенно рассматривая его.

— Не надо, Падс, — наконец ответил друг, мягко отрывая ладонь от себя. — Все равно не дотянуться. 

“Довольствуйся тем, что осталось”.

***

И все было терпимо. Пока однажды он не пропал почти на весь день.

Сириус думал, что сойдет с ума, разыскивая его по лесу. Его зеркало осталось дома, бесполезное, намеренно позабытое, чтобы до него нельзя было достучаться. Зубы скрипели и кулаки сжимались от злобы. Ну зачем он ведет себя так, будто вынужден тащить все один?

Спустя несколько часов бесплодных поисков, он решил попытать счастья вернувшись домой.

“Так вот ты где… черт…”

Сириус выдохнул. В легких было так пусто, как если бы из них выкачали весь воздух. Джеймс, тот самый Джеймс, которого он искал, точно полоумный, сидел на пороге их дома, сцепив руки в замок так яростно, что побелели костяшки, и трясся, из последних сил сдерживая плач.

Сириус замер. Странная нераздельная смесь из злости и облегчения поднималась в нем и распространялась, как зуд.

— Где ты был? — строго спросил он, сверкая глазами.

Джеймс резко повернул голову, встал.

— А я обыскался тебя, — усмехнулся он, соскребая слезы рукавом клетчатой рубашки. — Подумал, ты ушел.

Его улыбка вышла надтреснутой, разбитой как чашка. Он выдавил ее из себя, должно быть, по инерции, из старой привычки во что бы то ни стало казаться непоколебимым и сильным.

Сириус не мог на это смотреть. Его трясло от гнева. 

— Это я подумал, что ты ушел! Это я тебя обыскался! — возразил он, шипя сквозь зубы и указывая на себя большим пальцем. — И где ты был?!

— Я… мне просто нужно было подумать.

—  Где. Ты. Был?

— Неподалеку, — попытался друг выкрутиться, что рассердило только сильнее.

— Место. Я спрашиваю место.

— А может, лучше сразу попросишь координаты? Или повесишь на меня отслеживающую метку?

— Пронгс, — угрожающе процедил Сириус. — Думаешь, мне слабо? Да если надо, я привяжу тебя к себе за веревку!

Друг демонстративно протянул руки запястьями вверх.

— Привязывай, — скомандовал он.

Сириус покачал головой.

— Ну же! Чего ты ждешь?

Джеймс подошел к нему вплотную, почти умоляюще тряся сложенными запястьями.

— Привязывай, раз тебе не слабо! Стань и ты моим пленителем! Сделай и ты меня своим пленником!

— Прости, Пронгс. Я не это имел в виду.

— Но я прошу тебя! Привяжи!

Сириус вздохнул, еще раз покачал головой, не отрывая от Джеймса глаз, и рывком прижал его руки к груди, туда где так беспокойно билось сердце.

“Как смеешь ты не чувствовать, что мы уже на привязи? И стоит нам хоть ненадолго расстаться, как у каждого внутри начнется кровотечение?”

— Пожалуйста, — шептал Джеймс. — Пожалуйста. Сделай так, чтобы я снова стал зависимым, бесполезным, беспомощным и мне не приходилось… и я не должен бы был… делать… когда не могу…

Друг задыхался. Непонятное, тяжелое страдание омрачало его черты, и Сириус с мучением наблюдал за его борьбой.

— В том-то и дело, любимый, — заметил он, переплетая их пальцы и больно сжимая, словно в попытке срастись. — Ты можешь все, что угодно. В цепях или без. Но почему-то боишься собственной силы.

— Я ничего не боюсь, — гордо возразил Джеймс. —  Я только устал, смертельно устал.

“Не обманывайся, друг. Ничего не боится только тот, кто ничего не хочет”.

Легкий порыв ветра коснулся их, взъерошив волосы, прошелся между телами — туда-обратно, назад-вперед — обтекая, точно один организм, и Сириус резко обессилел от мысли, что, возможно, никогда больше не увидит Джеймса. По-настоящему. Так чтобы просвечивало сердце. Никогда он больше не сможет так легко и свободно дотянуться до чужих мыслей, как, не задумываясь, мог когда-то, пока был подростком, впрочем, слишком поглощенным собой, чтобы суметь хоть что-то по достоинству оценить. Никогда Джеймс больше не будет так обнажен перед ним — очаровательный в своей сырой простоте, подвластный пониманию и доступный, открытый для любви, которой не нужно ничего: ни усилий, ни доказательств.

Сириус ткнулся лбом Джеймсу в плечо, вдохнул его запах — теплый, согревающий как домашний очаг в доме Поттеров, и потянулся к его закрытому ледяному сознанию, заскребся о стенки как кот.

— Ну почему ты не доверяешь мне? — горестно спросил он, направляя слова прямо в кожу.  — Почему не говоришь, где был? Не объясняешь, почему я не могу быть там с тобой?

Дрожащими губами Джеймс улыбнулся, обнажая ряд передних зубов, но глаза его оставались серьезными, впалыми, и было страшно смотреть на эту непонятную, непохожую ни на что эмоцию, запечатленную на лице с той же неестественностью, с какой замирают маглы на своих фотографиях.

— Я… я наблюдал за Гарри, — стыдливо признался друг, и Сириус понял. Понял по красному, испуганному взгляду, по трещавшим от натужной улыбки губам, по слезам, что засохли на щеках…  — Падс, наш сын так похож на нее… на меня. Он так силен. И он так несчастен.

— Мы все исправим.

Джеймс усмехнулся, покачал головой.

— Я чудовище, Падс.

— Нет.

Джеймс рвано набрал воздуха в грудь, попытался вырвать свои руки из хватки друга, но Сириус не позволил, наоборот, притянул только ближе.

— Запомни: ты не чудовище, Пронгс. Ты просто лучший из людей. А лучшим всегда тяжелее.

Джеймс рассмеялся, и горячие слезы вновь потекли по его щекам.

— И как у тебя только поворачивается язык так говорить?

— Потому что я знаю тебя лучше, чем ты, — вернул Сириус его же слова.

Джеймс глубоко вдохнул, закрыл глаза.

“Люби меня, когда я не могу”, — зазвучала его немая просьба. Она резонировала с шелестом листьев, со спокойствием и необитаемостью клочка, в котором они оградились от мира, и текла вместе с воздухом как тонкая, вшитая в него мелодия. Она мягко дотронулась до него, неуверенная и осторожная, но такая настойчивая. — “Люби меня!” — требовала она. — “Люби, люби, люби!”

“Люблю. Уже люблю!”

Подхваченный этой мыслью и ошеломленный нежностью, которую она в нем всколыхнула, Сириус принялся покрывать лицо Джеймса короткими частыми поцелуями — нос, лоб, губы, — и Джеймс не отстранился, нет. Джеймс с жадностью их все принимал. 

“Больше, еще” — говорили движения, и стоило подставить щеку или шею, Сириус с готовностью накидывался на них, желая касанием губ смыть с друга страдание, оставить себе одному.

Скула. Челюсть. Висок.

Щетина немного кололась, кожа была шероховатой и уже не такой нежной, как в юности, покрытой неровностями, морщинками, шрамиками, и Сириус выпустил руки Джеймса из хвата, чтобы помочь себе пальцами очертить все бороздки, какие мог нащупать, пока лихорадочно перемещался по его лицу, сжимал щеки, зарывался в волосы и умолял любимого поверить ему:

“Ты самый лучший, самый достойный из всех”.

Раздался довольный, длинный выдох. Как если бы его мысль услышали. Руки крепким кольцом стянули волосы, шею. Джеймс притянул Сириуса, требовательно направил к себе его лицо и поцеловал, жестко наскакивая губой на губу. Потянул за верхнюю, нижнюю, прикусив, так что могла бы пойти кровь, окружил своей лаской, присутствием, упорным, но невозможным стремлением слиться в одно.

Язык скользнул по языку, дотронулся до нёба. Сириус вздрогнул, обмяк, потянулся, чтобы с тем же энтузиазмом ответить, поглаживая щеку, сдавливая затылок, вынуждая Джеймса приподняться на носках. Кончики их носов порой мешали друг другу, но они ничего не замечали, ни на что не обращали внимания, и со стороны, должно быть, выглядели как два дикаря, чьи желания разгораются так стремительно, что за ними тяжело поспевать.

Когда перестало хватать воздуха, они отстранились, сделав глубокий вдох, продолжая соприкасаться лбами, их приоткрытые губы в паре миллиметров друг от друга.

— Возьми меня, — попросил Джеймс.

Что на самом деле означало: “накажи, сделай больно”.

И Сириус, горько усмехнувшись, покачал головой, ласково приглаживая взъерошенные, непослушные волосы друга, которые, впрочем, тут же вновь вставали торчком.

— Тогда просто… побудь со мной.

Что означало: “останься, останься”.

И Сириус, не колеблясь, закивал. Часто-часто, потираясь носом о нос и наваливаясь телом на тело, которое отчего-то отказывалось самостоятельно стоять на ногах. Они упрямо подкашивались, словно земля уезжала куда-то в сторону, и жар внизу живота разгорался, призывно пульсировал, звал.

— Скажи вслух.

— Да. Да, — сказал Сириус, толкая его к дому, к двери. — Конечно я останусь с тобой.

Они дошли до спальни, не размыкая объятия. Остановившись перед кроватью, в глазах Джеймса мелькнули уязвимость, вопрос, и Сириус медленно погладил его висок большим пальцем, а затем так же неторопливо наклонился поцеловать. 

“Я рядом”, — обещало прерывистое дыхание, — “и всегда буду рядом, пока есть сердце в груди”.

“Я не оставлю тебя. Никогда не оставлю”, — обещали губы, обнимая друг друга. — “Пойду за тобой, куда ни позови”.

И наконец:

“Я защищу тебя”, — обещала темная ночь, — “через испытания мир говорит, как нас любит”.

Плавно поцелуи Сириуса переместились на подбородок, челюсть, шею, стекли по лицу вниз, затронув пространство за ушком. Его запах — неповторимый, свежий, древесный, —хотелось сделать своим, а его тело — уязвимое, твердое, теплое — не хотелось никогда отпускать. Пальцы Сириуса мягко скользнули по кромке одежды, приподнимая ее, обнажая поясницу, и Джеймс поежился, прижимаясь плотнее.

— Я не тот, что раньше, — зачем-то шепнул он, и Сириус заткнул его поцелуем.

“Ты, любимый, все тот же”, — хотел он объяснить, осторожно стягивая с него рубашку, — “Старея, тело подводит нас, зато дух остается нетронутым”.

Последняя пуговица расстегнулась. Ткань с приглушенным шорохом коснулась пола. Торс Джеймса, тонко подсвеченный привыкшими к темноте глазами, испещряло множество мелких ожогов и шрамов, так что весь он походил на решето. Казалось, его протыкали волшебной иглой — тонкие, кривые линии прерывистыми зигзагами струились по телу, продолжаясь вверху, на руках,  и спускаясь к ногам, ниже и ниже.

“Магия”, — с мрачным удивлением думал Сириус, — “они словно высасывали ее из тебя”.

Такие следы оставляют проклятия — красочные, чувствительные к прикосновениям и свету.

“Они экспериментировали над тобой”. — Челюсть болезненно сжалась. — “Измывались, сочиняя новое колдовство”.

Он больно закусил щеку, слезы готовы были скатиться по его щекам.

— Что они делали, любимый? — хрипло спросил он, и голос его дрожал.

Джеймс осторожно дотронулся до его лба, насильно разглаживая хмурость.

— Ничего, что не сделал бы с ними ты или я.

Какой ужасный, точный ответ!

Сириус мягко коснулся первого попавшегося ожога — мелкого бурого пятнышка на правой груди, затем проследовал дальше — к ключице, плечу, по предплечью и вниз до запястья.

Джеймс позволил, но лицо его казалось задумчивым, сосредоточенным.

— Тебе больно?

— Нет, — сказал он, закрывая глаза и позволяя робкой улыбке проявиться на огрубевшем лице,— Мне хорошо. Хорошо, — повторил он, закрывая глаза, и, подавшись вперед, накрыл губы друга своими.

Я чувствую тебя — ты моя неотъемлемая, важная часть — как несущая стена для многоэтажного здания, как пульс для кровеносной системы. Ты есть во мне, а я в тебе — так прорастают сквозь асфальт корни могучего дерева.

Его вкус был томителен, сладок — такими приторными, наверняка, могут быть только яды, — а движения языка были жадны и требовательны, как если бы он не мог сдерживаться, как если бы испытывал мучительную, щемящую тоску по прикосновению, ласке и нестерпимую, захватывающую нужду принадлежать.

Их пальцы смело и несколько лихорадочно путешествовали дальше: Джеймс стянул с Сириуса свитер и небрежным рывком отбросил куда-то на пол, Сириус расстегнул ширинку, с удовлетворением отмечая твердость, и слегка, дразняще коснулся его члена рукой.

Джеймс втянул воздух, прижался ближе — одна оголенная грудь к другой — так что места между ними почти не осталось, и лишь тонкая, упрямая прослойка воздуха все-таки разделяла их от полного смешения. Его горячие ладони касались спины, спускались ниже, стремясь обхватить ягодицы и направить к себе, создать трение, приспустить кромку штанов.  Сириус, поняв намек, задвигался, и Джеймс издал мягкий, приглушенный стон ему прямо в губы, который Сириус не без самодовольства забрал.

— Сними, — хрипло попросил Джеймс, стянув его брюки еще ниже, и тонкая, полупрозрачная нить слюны протянулась между ними, связывая.

Сириус разорвал ее, облизнув губы, сверкнув в полумраке глубоким, гипнотическим взглядом. Джеймс, не отрываясь, наблюдал за ним — как он стягивает одну штанину за другой, как спускает нижнее белье и остается нагишом — его тело преимущественно закрыто тенью, но игривый лунный свет нежно касается его длины, плеч, подсвечивает часть щеки, кромку уха.

Взгляд Джеймса подернулся — тоска и желание — он заметил его худобу, выпирающие кости на месте некогда упругих молодых мышц и не мог скрыть легкой тени сочувствия к тем лишениям, что ему пришлось испытать.

— Я, должно быть, тебе противен, — сказал Сириус, бросая на пол вещи и изо всех сил стараясь скрыть разочарование и самопрезрение, но Джеймс, как если бы был не в силах говорить, лишь покачал головой и сделал небольшой шаг вперед, молча приглашая подойти ближе.

Конечно же, Сириус подошел к нему — дикому в своей настороженности — подошел так же плавно и уверенно, как хищник во время нападения — и медленно, ухватившись за его джинсы, попутно оставляя поцелуй за поцелуем на его ключицах, груди, животе, спустился на пол вместе с ними и стянул с его ног, точно так же испещренных волшебными шрамами.

Переплетения сосудов, тонкие нити, складывающиеся в узоры — так теперь выглядело его осунувшееся, но по-прежнему подтянутое тело. Наконец, когда исчезла вся одежда, Сириус мог любоваться им нагим, не скрытым от его взора ничем, кроме тени.

Он встал на колени, провел губами по внутренней стороне бедра, и Джеймс, вздрогнув, запустил напрягшуюся руку ему в волосы.

Сириусу нравилось это чувство — да, пусть Джеймс его направляет, пусть тянет за волосы, зарываясь в них, пусть наматывает пряди на пальцы, пока он будет изучать его и пробовать на вкус, запоминая реакции.

Он взял его твердый, набухший член в свою руку, нежно, но настойчиво обхватил его и провел по нему языком — от основания и до самой головки, — прежде чем обнять губами и начать медленно опускаться на него ртом.

Джеймс завороженно наблюдал за ним и представлял собой такое гордое, изысканное зрелище — должно быть, так боги смотрят свысока на людей, — его веки полуприкрыты, рот раскрыт в очаровательном округлом изгибе, из которого сорвался далекий звук нарастающего облегчения.

Ощущение его члена во рту посылало волну мурашек и сладкого, тягучего возбуждения в кожу. Сириусу хотелось доставить Джеймсу как можно больше удовольствия, дать почувствовать то, что чувствовал сам, стоя сейчас перед ним на коленях.

Он посильнее втянул щеки, заиграл языком, помогая, где недоставал рукой, и уже через минуту, под властью момента, поглощенный довольными, приглушенными стонами любимого, которые желал сделать все громче и все отчетливее, Сириус позабыл, как давно   ни с кем не был близок и как чужда ему раньше казалась эта минута единения между людьми; позабыл, какое испытывал к себе отвращение, когда в тюремной камере в нем ненароком — слабым тревожным отголоском — просыпались подавленные сексуальные желания.

В его любви к Джеймсу нет власти и нет унижения. Он только хотел сказать: “люблю”, — и сказать как можно яснее, доходчивее, так чтобы все тело содрогнулось, охваченное горящей мыслью, и разлилось терпким семенем на его языке.

Но, Джеймс, видимо, не собирался заканчивать так — когда сдерживаться стало слишком сложно, он потянул Сириуса наверх — обратно к себе, и Сириус покорился, встал, жадно прислоняясь к нему и чуть не сбивая с ног, скорее ища его губы, чтобы слиться с ними, скорее ища его руку, чтобы задвигаться в ней, и сдавленно, сквозь зубы застонать.

— Ляг.

Джеймс направил его к кровати, опустил на матрас.

— Я хочу, чтобы вместе с тобой, — бессвязно, обжигающе прошептал он, но Сириус прекрасно все понял, и улыбнулся.

— Тогда иди сюда, — позвал он, раздвигая ноги, где капля смазки уже блестела на кончике его пениса.

Джеймс не заставил себя долго ждать.

Он навис над ним, стоя на локтях, расположившись между колен, и его вес, тепло приятно давили сверху. Джеймс прислонился к нему чуть взмокшим лбом, обхватил их гениталии, и задвигал рукой — синхронно, распространяя по всему телу жаркую растущую волну. Сириус держался за него руками, очерчивая ими те шрамы, до которых еще не успел дотронуться, и тяжело дышал, предчувствуя скорую кульминацию.

Да и с чего его их должно хватить надолго, если они так давно ни с кем не были?

— Без тебя я не жил, я существовал, Пронгс, — поделился он с ним в темноту, мягко, но твердо прижимая к себе, и Джеймс усмехнулся, но смешок был неотличим от всхлипа.

— И как ты до сих пор не понял, — улыбался он, — что я всегда буду с тобой? И при жизни и после смерти, чтобы нас не разделяло и сколько бы перерождений не ждало… Как ты не понял, что я и есть ты, Падс?

Сириус почувствовал рой мурашек на коже и леденящий, пробирающий до костей холод.  Конечности онемели, сделались ватными.

— Мне никогда не стать тобой, Пронгс. Сколько бы я ни старался.

“А видит Мерлин, мне никогда и ничего не хотелось сильнее, как походить на тебя. Хотя бы немного”.

— Ох, любимый… — продолжал улыбаться Джеймс, повернувшись к нему и нежно очертив кончик носа, верхний край губы указательным пальцем. — В этом и смысл. Тебе не нужно стараться. Ты уже и есть я.