Chapter Text
— У тебя мало времени, Леон.
Агент Кеннеди не двигается с места. Сидит, опустив голову, надрывно кашляет, а Джек завороженно смотрит, как подбородок окрашивается липкой алой кровью, и вспоминает, каковы на вкус эти губы.
— У девки нет времени, — продолжает давить на больное.
Видит, как дрогнули устало опущенные плечи. На секунду показалось, что сработает. Что Леон выполнит последний приказ и вонзит клинок в его сердце, но…
Джек проиграл эту битву. Он сдался первым. Леон Кеннеди действительно сильнее его.
Позже Джек спросил Леона, разглядывая сумрачное, но такое хорошенькое лицо сквозь решетку камеры в подземелье DSO, куда майора заперли по прибытию. Как мог агент Кеннеди так рисковать? Не собой, понятно, когда Леон думал о себе? Рисковать президентской дочкой? Терять время на уговоры человека-монстра, который чуть не убил своего лучшего ученика, зная, что в любую минуту плага даст майору Краузеру силу для последнего удара?
— Я не рисковал, Джек, — коротко ответил Леон. — Я верил… в тебя.
Джек трет виски, смахивая воспоминания двухлетней давности. Они не приносят боли, лишь муторное сожаление и глухую злобу, как последующие события. Закрытое судилище, например. Леон-Леон, идеалист, мог бы потребовать от президента что угодно — деньги, тепленькую должность телохранителя или советника, уютный кабинет для чистой бумажной работенки, а попросил — жизнь и свободу майора Краузера.
— Под мою ответственность, — твердо заявляет Леон. — Я ручаюсь за майора Краузера.
И ни разу за время суда не позволил себе иного — ни «биотеррорист», ни «предатель», ни даже «биоактивный конструкт», как назвал Джека кто-то из вальяжных чиновников с брезгливой усмешкой. Джек тогда подумал, что пройдут годы — и он найдет это говно. Придет время, и он не будет сидеть в особо прочной клетке, не будет скован по рукам-ногам и не будет обколот тем нейролептическим коктейлем успокоительных и миорелаксантов. И наглядно покажет — из чего сконструирован этот кусок мяса в дорогом костюмчике.
Леон, у которого болели сломанные ударом его армейского ботинка ребра, и едва-едва зажили раздавленные тем же ботинком пальцы, называл его только так — майор Краузер.
Джек помнит бледное лицо с нахмуренными бровями, сизые полукружья синяков под глазами — Леон еще не отошел от ранений, был слаб, изможден, и казался больным ребенком — с тонкой шеей и впалыми щеками — которого жестокие взрослые засунули в строгий костюм и классические ботинки в качестве какого-то изощренного наказания. Но как бы не устал Леон, он простоял на ногах многочасовое судилище над своим бывшим? командиром, ни разу не присев на услужливо подставленный стул, лишь раз украдкой опершись о спинку — моментально, мать твою, Джек уверен, устыдившись своей слабости — отдернул руку, будто ее обожгло. Джек готов поклясться, что видел движение ресниц и зрачков в свою сторону — очаровательно стыдливое. Видел ли командир слабость его ученика?
Глупый, отчаянный мальчишка. Лучший из лучших. Леон Кеннеди.
— Также я требую открыть расследование по инциденту с отрядом майора Краузера, — Джек усмехнулся, сидя в своей клетке, когда разглядел враз прокисшие рожи чинуш.
Иногда Леон похож на чертова волка. Вцепляется в горло, смыкает зубы намертво — пока жертва не сдохнет.
Упрямец.
А еще майор Краузер остался — майором, со всеми регалиями. И знает, благодаря кому.
— Прошлые заслуги майора Краузера перед страной и людьми к делу не относятся. Никто из вас не сделал больше, чем он, для безопасности… — и бла-бла-бла.
Голос агента Кеннеди резкий. Совсем неподходящий высокому собранию холеных рож в дорогих пиджаках с драгоценными запонками. Наверное, агент Кеннеди сейчас злится, ведь в интонациях прорывается отрывистый, острый акцент с рубленной концовкой каждого слова — голос простоты, бедности и окраин.
Мальчишка со Среднего Запада, не кончавший Йель или Гарвард, сирота, прошедший пару-тройку опекунских семей, которые сдавали сложного ребенка назад, в детдом, как вещь по браку — в магазин. Леон как-то рассказывал командиру, без злости, но с горькой иронией:
— Я не подошел к интерьеру в гостиной, сэр.
Дитя стало взрослым, Джек. И научилось врать.
— Подчеркиваю, майор Краузер не причинил физического вреда заложнице, — смешно. Джек не причинил вреда Эшли лишь следуя указаниям нанимателя. Он вскрыл бы ей горло без сомнений, вытер лезвие о пиджачок и ушел бы не оглядываясь.
Леон об этом прекрасно знает, но не хочет признавать? Лжёт не только судьям, но и себе?
А та испанская мышь?
А то, что Джек хотел — искренне — или так думал — убить самого Леона? И это только Испания. Леон как минимум догадывается, что после исчезновения майор Краузер занимался не садоводством или разведением кроликов.
Леон-Леон.
— Без помощи майора Краузера успех миссии был бы невозможен, — еще одна ложь. — Он исправил свою ошибку.
— Вы уверены, агент Кеннеди?
Леон даже головы не повернул в сторону очередной седовласой задницы.
— Уверен, — цедит сквозь зубы, а майор видит, как тонко очерченные губы шевельнулись — беззвучно, и знает, что Леон добавил про себя крепкое словцо. Пидор или мать твою…
И вновь вспоминает вкус этих губ.
Леон и сам — острый, колкий, усталый — такой же неподходящий всем этим чиновникам и этому помпезному залу заседаний, как и его акцент, как и изможденное лицо.
Как и сам майор Краузер.
Они — другие.
Джек получил жизнь.
Свободу? Если пофилософствовать, а кто из людей истинно свободен?
У него до сих пор браслет на ноге, кандалами приковавший его тело к этому дому.
Спустя три месяца обследований, после операции, отобравшей у него силу плаги, ему вывели под конвоем из закрытого для гражданских медицинского центра.
Он прищурился, увидев солнце впервые за долгие недели, а потом разглядел неброский джип и стройную фигуру, прислонившуюся к капоту. Леон. Простая кожаная куртка, джинсы, футболка, добротные ботинки. Обычный молодой мужчина, не достигший и тридцати. Джек разозлился на темные очки и поднятый ворот, мешавшие разглядеть выражение лица.
Он поднял сумку левой рукой и сделал шаг вперед. Правая? Нет, почти не болит, но гантелю тяжелее пяти килограмм Джек поднять не мог. Казалось бы, ерунда по сравнению с жизнью, но…
Леон привез его сюда, в уютный дом в окрестностях Вашингтона, тогда — необжитой, едва-едва лишившийся таблички «Продается». Джек посмотрел на пустые полки шкафов, на пару дорожных сумок внизу, у двери, и все понял.
Леон купил этот дом недавно.
Купил для них двоих.
Джек втыкает лопату в дерн, поднимается и тщательно отряхивает колени от комьев земли. Он не надевает садовые перчатки — смешно бояться грязи тому, у кого руки по локоть в крови. Оглядывает результаты трудов. Подсолнечник уже раскрылся и повернул круглые желтые цветки к солнцу.
А чем еще может заниматься человек, которому запрещено отходить от дома дальше, чем на пятьсот метров? Сад, кухня, мелкий ремонт, бег вокруг дома — десять, двадцать, тридцать, сотня кругов — будь они прокляты.
Он чувствует тяжесть браслета. Нет, это не обычный электронный браслет для мелких правонарушителей. Это широкая полоса полого металла — крепчайший сплав, напичканный электроникой и наверняка, еще кое-чем интересным. Например, тем, что коротко пикнет и оторвет ему ногу по яйца. Он помнит намек того мудака, Бенфорда. Кеннеди знает точно, но не скажет ему.
В планах на сегодня — стрижка кустов, готовка ужина и уборка в их с Леоном комнате.
Конечно, сначала они жили в разных комнатах. Неделю.
— Это твоя, — сказал тогда Леон и скованно махнул рукой в сторону приоткрытой двери. — Моя — по соседству…
Джек тогда не дослушал его, молча подхватил сумку и захлопнул перед Леоном дверь.
— Я не успел купить продукты. Закажем пиццу вечером? — услышал минут через пять усталый голос, пропитанный горечью и непонятным Джеку смущением.
Чего стесняется агент Леон Кеннеди?
Он — идеален. Он все делает правильно.
Джек спустился вниз лишь поздним вечером, проигнорировав короткий стук в дверь и приглашение перекусить.
Леон уже лег, изможденный своими поездками в Белый дом, ноющими ранами и чем-то еще. Той душевной болью, что до сих пор недоступна для понимания Джеку Краузеру.
Это случилось спустя несколько дней молчания, хлопков дверями, неловких протискиваний друг перед другом в коридоре, выжидания, когда освободится кухня или санузел — всех прелестей параллельного сосуществования двух мужчин в одном доме.
Мужчин, которые не знают более, кто они друг для друга.
— Торопился с выбором. Поэтому тут только одна ванная комната, — глядя в сторону говорит Леон, столкнувшийся с Джеком на выходе из душа. Конечно. Окрестности Вашингтона — не пустыня, а агенту Кеннеди нужно было найти жилье без соседей вокруг в радиусе километра. Вдруг Джек Краузер решит тряхнуть стариной да взять в заложники, просто пытать да убить благовоспитанную семейную пару, живущую через дорогу?
У майора Краузера плавились кости от невнятной злобы и голода, когда он провожал взглядом рельефную спину в мелких каплях воды и бедра, обмотанные полотенцем.
— Буду вечером, — говорит Леон стене или двери, влезая в ботинки, и исчезает в недоступном майору Краузеру мире.
Зачем он отчитывается перед Джеком?
Вечером Кеннеди не приехал.
Джек сказал себе, что ему плевать, потом маялся с полчаса, щелкая пультом в поисках экстренного выпуска новостей. Очередная катастрофа? Очередная биотеррористическая атака? Ничего. К полуночи он впервые за все время зашел в комнату Леона. Пусто и пыльно. А еще — шмонит мебельным складом. Комната Джека была полностью готова к заселению, а Леон жил среди коробок, брошенного на середине сборки шкафа, скелета стеллажа с стопкой полок рядом…
— Он даже вещи не разложил, — прорычал тогда под нос, увидев раскрытую сумку с смятым бельем, одиноко стоящий на тумбочке дезодорант и единственную вешалку, которую Леон пристроил на ручку окна — костюм для визитов в сраный Белый дом.
Джек вновь разозлился, а потом принялся за работу. Нашел брошенную отвертку в куче мебельной фурнитуры. Повесил дверцу шкафа, поставил штанги, прикутил полозья для ящиков, разобрался с стеллажом. Разложил футболки да трусы по полкам, джинсы, худи, рубашки. Все простенькое и чуть заношенное. И все — пахнет так знакомо и тепло…
Конечно, у Леона просто не было времени.
Или настроения.
А еще он очень устал.
Вытер пыль. Достал из коробки, подключил и приладил к стене на кронштейн плазму. Заправил кровать. А потом сжал зубы, откопав на дне коробки заламинированное фото. Единственное фото, что было у Леона. Не родители, не какое-то сраное вручение медали секретным приказом, нет.
Случайное фото.
Пустыня. Песок. Пыльный, как и они оба, побитый хамви.
Леон, уставший и чумазый, с грязной банданой на голове, которую напялил на него Джек, чтобы не напекло хорошенькую голову.
Леон, в той песчаного цвета маскировке, с светлыми прядками, торчащими из-под тряпки, похожий на взъерошенного птенца, выпавшего из гнезда.
Новичок сидит задницей на песке, опершись спиной о колесо, в обнимку с снайперкой. Тискает винтовку, как бабу, но косится на майора Краузера. Джек нависает над ним стеной, облокотившись о крышу тачки. Он встал так специально, пытаясь защитить своего мальчика от горячего ветра, секущего лицо белокожего Леона жаром и песком.
Джек долго смотрел на это фото.
Два часа ночи. И его старые раны противно заныли, заскребли где-то в грудине тошным чувством… страха? Он уже собрался спуститься вниз, в кухню, да залезть в домашний бар, как его взгляд упал на тумбу. Он разглядел нечто белое в щели приоткрытого ящика. Открыл.
Маленький квадрат бумаги, исписанный неровным, трогательно детским почерком Леона, известным ему еще с времен стажировки.
«Джек! Это — набор цифр — телефон связи с оператором DSO. Правда, они обычно мало что знают» — тут у Джека мелькнула мысль, что Леон хотел бы нарисовать ухмыляющуюся рожицу, но не позволил себе. «В любом случае ты — мой экстренный контакт. Твой код…».
И простой кнопочный телефон на дне ящика.
Джек судорожно сжал бумагу в кулаке и бросил обратно. А в четыре часа утра, после пары стаканов виски и бездумного разглядывания потолка, поднялся, вновь вошел в давящую пустотой комнату и позвонил, до этого — проверил чуть подрагивающими пальцами, нет ли входящего в памяти. Майор Краузер прекрасно знает причины, по которым спецслужбы связываются с экстренными контактами.
Ничего. И оператор, как верно заметил Леон, ему мало чем помог.
— На четыре часа пятнадцать минут информации нет. Мы свяжемся с вами в установленном порядке, если… — Джек не дослушал кудахтанье бабы-оператора и нажал отбой.
Леон не отдал ему телефон и бумагу с номером перед отъездом. Подумал, посидел на краю кровати в одиночестве, да и закинул в тумбочку. Посчитал, что Джеку это не нужно? Что ему наплевать? А почему нет. Вспомни, как ты ведешь себя с ним, майор…
А ещё Джек Краузер доподлинно знает, что до него у Леона Кеннеди не было экстренных контактов. Ни одного — ни та баба Клэр, ни абстрактная секретутка из офиса, ни политикан из правительства типа Бенфорда — никого.
Лишь майор Джек Краузер.
Сейчас клочок бумаги с тем номером, который Джек и так знает наизусть, висит на дверце холодильника под дурацким магнитом в виде лупоглазого кенгуру, который притащил Леон с одной из миссий. А простой кнопочный телефон — всегда в кармане спортивных брюк, как и смартфон, с которого Джек нет-нет да и пошлет какую-нибудь белиберду, типа «купи по дороге молока, принцесса» и усмехнется, получив спустя час, а то и чертовы сутки, если Леон на миссии — «принято, командир». Командир — домохозяйке-подранку? И ведь это не издевка, нет. Для чистой души Леона майор Джек Краузер никогда не был ни чудовищем, ни обузой, ни объектом маленькой мести за тиранию и контроль, которыми пытал своего ведомого командир, когда был при власти.
Леон слишком чист для подобного дерьма.
Какой же он…
Иногда Джек не знает, как относится к Леону. Ненавидит или… любит?
Леон до сих пор советуется с ним — как может, чтобы не нарушить свои бесконечные подписки о неразглашении.
— Какого хуя? — прорычал как-то Джек, отбросив ноутбук в сторону. — Спрашиваешь, чтобы я не чувствовал себя бесполезным куском дерьма? Мне не нужна твоя жалость, мальчишка!
Леон мгновенно отвернулся, спрятав лицо под волосами, а Джек с странной помесью удовлетворения и стыда смотрел на торчащий меж светлых прядок позвонок на шее и приподнятые в напряжении плечи.
Такой хрупкий… И такой сильный. Его мальчик.
— Я советуюсь с тобой, Джек, — наконец услышал бесцветный голос. — Потому, что ты лучший специалист по огнестрелу, которого я знаю.
Леон медленно вышел из кухни, неимоверно осторожно закрыв дверь, словно та была из хрусталя. Джек слышит тихий скрип ступенек — Леон прошел в комнату.
Через полчаса Джек вошел в их, уже общую спальню, молча разделся и нырнул под одеяло, нащупал и заставил раскрыться сжатое в позу эмбриона теплое тело. Прижал к себе. Поцеловал в лоб. Провел, играясь, кончиками пальцев от лба до губ, и едва сдержал облегченный вздох, когда эти губы приоткрылись. Леон легко поцеловал его пальцы и прижался растрепанным затылком к плечу.
Вечером того дня, когда агент Кеннеди вернулся с той миссии, Джек схватил свои вещи — и комната Леона стала их спальней, а в комнате Джека они спустя пару месяцев устроили небольшой спортзал.
Конечно, их воссоединение не могло пройти гладко. Болезненно и извращенно, как всё между ними.
Рассвет и Леона Кеннеди майор Краузер встретил в кухне. Отличная позиция. Напротив — окно с видом на петлю дороги. Рядом — коридор и входная дверь. Сначала Джек услышал шум мотора и мгновенно определил — мотоцикл. Потом увидел — Леон, что ему несвойственно, ехал медленно, притормаживая на каждом повороте.
И опять без шлема, скрипнул зубами Джек. Потом он услышал шум гаражной двери. Потом — поворот ключа в замке.
Леон выглядел дурно. Так, как они оба — раньше — выглядели после очередной изматывающей тело и душу миссии. Только теперь командир Леона Кеннеди сидит дома в футболке и шортах, а Леон с трудом тащит свое изломанное тело на порог. Рывками, как ржавый робот, нагибается развязать шнурки грязных по щиколотку ботинок — а Джек, как в замедленной съемке, наблюдает, как на светлый паркет медленно падают круглые красные капли. Кап-кап. Носовое кровотечение. Возможно, легкое черепно-мозговое или лопнувшие от напряжения сосуды, отстраненно замечает про себя Джек. Он видит и разбитые в кровь костяшки пальцев — Леон упирается в стену ладонью.
Чтобы не упасть.
Видит бледное лицо и чернь в уголках ввалившихся в орбиты глаз. Видит узкую полоску пластыря на виске, у линии волос. Видит багровый отек на скуле. Отмечает скованность движений и боязливую осторожность при каждом повороте — он знает, почему. Так бывает, когда у тебя все болит — и ты инстинктивно опасаешься сделать ломаному телу еще больнее лишним вздохом.
А еще Джек видит бумажный пакет с логотипом местного магазина 24 часа. Листья салата, багеты, понурую гроздь винограда, торчащую из полиэтилена куриную тушку.
Пакет измаран бурыми отпечатками пальцев. Кровь.
Леон заехал в магазинчик по дороге домой? Конечно. Не приходить же с пустыми руками. Он знает, что командир не любит фаст-фуд…
— Где ты был? — задает Джек категорически идиотский вопрос. Тебе не понятно, где был агент Кеннеди, майор? Тебе непонятно, что вы больше не напарники? Ты тайно осужденный террорист, скованный браслетом на лодыжке, Леон — специальный агент, спеленутый по рукам-ногам сотней подписок о секретности?
Тупой вопрос звучит резко, зло, унизительно холодно. В кои-то веки майор Краузер не справляется с собой.
Леон медленно поворачивает голову, вздрогнув, как пугливое животное.
Джек не включал свет — его едва видно в утреннем сумраке. А еще Леон наверняка не привык жить с кем-то.
Также, как и Джек.
— Извини… — падают на пол тихие слова клочьями пепла. — Заберешь продукты?
Это, блядь, похоже на какую-то извращенную семейную сцену. Леон очевидно заставляет себя говорить, через усталость и боль. Что было, когда он жил один в той казенной квартире? Также вползал, не чуя собственного тела, падал на кровать, а потом мучился от жажды, например, потому что некому принести с кухни пресловутый стакан воды? И тащил, тащил себя через комнату, тяжело опирался на столешницу и пил из-под крана, как подстреленное животное?
— Пойду полежу немного… — выкашливает Леон очередное, почти стыдливое оправдание.
…устал… — этого, Леон, конечно, не говорит.
Леон медленно поднимается по лестнице, а Джеку кажется, что каждый шаг оставляет смоляной след в его душе. Правда, эти отпечатки вряд ли можно заметить, ведь душа Джека, если она вообще есть, чернее ночи.
Джек просидел в кухне час, купаясь в липкой душевной слизи. Он думал. Думал о том, что новичок — уже не новичок. Что специальный агент Кеннеди подобрал его из жалости, из сентиментов — и сжимает кулаки в бессильной злобе, ведь жалость от мальчишки, которого он выпестовал, горше и унизительнее любого суда. Что агент Кеннеди самостоятелен и сам может решать, обращаться к медикам или нет, и…
А потом Джек поднимается и идет наверх.
Заглянул для проформы в ванную — конечно, аптечка на месте. Стер розоватую каплю с обода раковины, еще пару — с бортика ванны. Леон нашел в себе силы помыться, а вот обработать раны — конечно, нет.
Мы не меняемся, да, малыш?
Годы назад майор Краузер исходил чёрной желчью. А что бы вы чувствовали, когда твоим пользуются чужие? Что бы вы чувствовали, когда у твоего создания появляются секретики, пусть не по его воле? Отдельная линия связи, дополнительные, тайные для командира указания из центра?
Но Джек старался, грубо, жёстко — так, как умел — опекать своего новичка. Он защищал свое. Требовал, ругался, запрещал, писал ненавистные бумаги — унизился до жалоб в инстанции, да — и банально слал на хер очередного куратора, что хотел заездить его мальчика в усмерть, выхватывая из рук растерянного Леона коммуникатор.
— А не пойти ли тебе на хуй, уважаемый, пока мы с Кеннеди будем жрать и спать.
На Джека кляузничали в ответ, но тут уже Леон вставал стеной…
А сейчас?.. На что Джек годен сейчас? Ждать мальчишку с работы с кастрюлькой супа?
Джек хотел уйти к себе, но рука сама собой схватила коробку с красным крестом, а ноги шагнули в комнату Кеннеди.
Джинсы с застрявшим в штанине носком валялись при входе. Дальше — куртка, футболка — Леон стаскивал с себя тряпки по дороге, не в силах убрать в шкаф, мечтая упасть вот так — поперек кровати и вырубиться. Джек рассматривает скрученное тело в тонких лучах рассветного солнца. На первый взгляд ничего серьезного, только наливающиеся багрово-синим ушибы на плече, бедре, на ребрах, разбитая коленка, измазавшая сукровицей простынь.
Все тот же фасон белья — простые черные трусы-шорты, что стаскивал с аппетитной задницы майор Краузер — так часто, что его пальцы зудят воспоминаниями о прохладной коже и мягкой дорожке едва видных светлых волосков на лобке.
Леон не спит. Дремлет неглубоко, вздрагивает — сложно заснуть, когда все болит, верно?
Если бы Леон повел себя иначе тогда. Если бы сказал нечто вроде:
— Какого хера? Дай поспать! — выплюнул бы в лицо нечто в стиле майора Краузера, но нет.
Темные ресницы дрогнули. Леон с трудом приподнялся на локте, болезненно прищурился и:
— Джек. Спасибо за мебель. Хотел спуститься и поблагодарить, но… Я просто… — кусает губу по давней привычке, смущается? — Замотался. Прости, что…
Прости. Прости. Прости.
Джек тонет в багрово-красном.
Кидает в Леона аптечку — элементарный приём-обманка. Не будь Леон таким уставшим — не повёлся бы. Но ведется, растерянный и сонный, неловко ловит на лету коробку, прикрывает предлечьем лицо — доля секунды, но Джек уже рядом. Одним прыжком налетает на распростертое тело, давит весом, крутит руки:
— Какого хуя не поехал к медикам? — рычит в бледное лицо с остановившимися стеклянными глазами.
Честнее было бы спросить:
Почему ты такой, Кеннеди? Такой…
Но Джек не собирается быть честным.
Леон защищается — слабо и неумело, будто забыл все уроки майора Краузера, и это злит еще больше.
— Покажи рёбра, — рычит Джек и не знает, что делают его руки — ощупывают бока на повреждения, гладят, бьют или откровенно лапают.
— Не надо… — Леон задыхается под ним, — нет…
А Джек звереет еще больше от этого «нет».
— Не смей спорить со мной, — сопляк, мальчишка, еще пять лет назад не смевший поднять глаза на командира, а сейчас?
— Я тебя одной рукой сломаю, слышишь? Или ты думаешь, что я ни на что не годен?
Наверное, тогда Джек орал на самого себя.
Джек не останавливался. Ни когда увидел кровь на губах Леона после пощечины, ни когда услышал короткий стон — он надавил локтем на ребра, специально туда, где наливался синюшным отек:
— А что случилось? Больно? Ты же у нас такой терпеливый!
Он остановился тогда, когда до его полыхающего яростью мозга дошли тихие, комканные слова, пропитанные вековой усталостью, не сиюминутной физической — вечной усталостью души Леона от людского дерьма:
— Джек… Пожалуйста… Не надо… Не надо так…
Так? Как, блядь, так? Это слова, голос, глаза как чертов знак Стоп. А что, собственно, Джек хочет сделать так — с Леоном?
Он упал на Леона, всем весом, хрипло выдыхая, уперся лбом в растрепанные светлые волосы, такие же мягкие, как тогда… и почувствовал дрожащие пальцы на уродливой бугристой коже бицепса — там, где его кромсали десяток раз, вычищая паразита. Боязливое, но такое нежное касание.
Словно Леон знает, отчего Джек такой… такой бесчеловечный.
Не жалеет, нет, но чувствует его боль и страдает вместе с ним.
Губы Леона пахли тайком выкуренной от Джека сигаретой — а от кого еще прятаться агенту Кеннеди? Не от напыщенных мудаков в офисе, верно? Горчили дерьмовым кофе из пластикового стаканчика. Царапали пылью и порохом. Пытали вязкой свернувшейся кровью. А под этой накипью, когда язык Джека нырнул глубоко в открывшийся под его напором рот, Леон был прежним. Чистым. Пьянящим и сладким, как забродивший мёд.
Забавно, что в первый раз они поцеловались спустя пару-тройку перетрахов в кабинете майора Краузера. Казалось, что поцелуй интимнее члена в заднице. Обязывает. Намекает на нечто большее.
Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, взмокшие и немного растерянные.
И Джек понял, зачем он пришел к Леону. По-настоящему, без самообмана.
Он хочет его. Болезненно и остро, до ломоты в паху, как тогда — когда увидел в первый раз мрачноглазого молчаливого мальчишку, прятавшегося от взгляда майора Краузера в третьем ряду на построении. Джек выебал его в кабинете, вызвав за надуманный проступок на ковер, насрав на свои же принципы — не трахаться с подчиненными, и не только из-за субординации, просто, мать твою, солдат убивают, постоянно убивают — а ты хоронишь их, одного за другим, удивляясь, что не сдох сам. Снова. Тогда Леон лежал под ним, как сейчас, безвольной куклой, травмированный, изломанный мальчик, что наказывает себя руками и членом майора Краузера за то, что выжил, а тысячи других — нет. Леон не сопротивлялся, когда майор Краузер рванул его за плечо, нагнул над столом, сдернул форменные брюки и трусы с бедер:
— Надеюсь, твоя задница будет лучше, чем твои боевые навыки, — Джек прорычал это бред бездумно, чтобы просто что-то сказать, а Леон… Леон воспринял эту чушь серьезно — так, как может воспринять бестолковую белидерду горящий в огне одиночества больной разум, который ищет причину происходящего — знак, слово, действие.
Иллюзия. Обман. Болезнь. Банальный посттравматический синдром. А майор Краузер такая мразь, что пользуется болезнью. Не лечит, калечит еще больше, но старается сделать недуг приятным для пациента.
Сегодня Джеку почти плевать, что он читает в прозрачных глазах.
Облегчение? Ожидание? Покорность? Радость?
Он хочет Леона и тот, конечно, чувствует откровенную реакцию тела, ведь Джек лежит на нем, притираясь пахом к голому животу.
— Джек. Прости, я сейчас… не смогу, — и снова этот стыд за свою слабость.
Не слабость — просто усталость, да? Только в кино герой сражается, получает ранения, тут же ебется как конь, и бежит дальше творить подвиги.
Звериной натуре Джека взаимность не нужна. Только подчинение.
— Потерпишь немного, — это не вопрос, это утверждение — почти приказ.
Джек благодарит молчаливое «да» раздвинувшихся под ним ног коротким поцелуем в висок.
Он ищет наощупь, среди рассыпавшихся по полу медикаментов, хоть что-то годное для секса. Сложно, ведь его вторая рука цепляется за плечо Леона в инстинктивном желании удержать, словно Кеннеди может вскочить и убежать. Он успокаивается лишь тогда, когда на его скрюченную когтями ладонь ложатся прохладные пальцы. Леон ничего не говорит, лишь гладит его по запястью и выше, медленно, размеренно, и его чуть отпускает. Наконец он нащупывает флакон медгеля — подойдет.
Он вновь целует сладкий рот, вкрадчиво благодаря за послушание, а потом рывком переворачивает стройное тело на живот. Самая легкая для Леона поза сейчас — уж в этом Джек усмиряет свой эгоизм. Он еще трахнет своего мальчика глаза в глаза.
Джек рад. Нет. Он просто счастлив. Счастлив от того, что Леон невыносимо тугой — такой, что хочется взять нож и распороть это тело от промежности до лёгких, потому что кажется, что Леон не даст тебе войти и пальцем — настолько он тесный и зажатый, а тебе, мать твою, не терпится вставить член в этот зад. Джек рад, что Леон нервничает, как девственник — так же, как в первый раз — сжимается, дрожит, цепляется сведенными пальцами в простынь, резко выдыхает сквозь зубы, конвульсивно сводит лопатки и поднимает бедра — то ли подставляясь, то ли пытаясь избавиться от резкого вторжения в тело, а еще Джек видит прозрачную каплю на скуле — и находит момент коснуться ее губами. Соленая. И это прекрасно.
Леон снова нервно водит бедрами. Отвык. Стесняется. Понимает, что Джек разглядывает свое любимое местечко меж ягодиц, сейчас покрасневшее под напором нетерпеливых пальцев, но сдавшееся ему, как и все тело, как весь Леон. Минуты назад это местечко сопротивлялось ему, а сейчас открывается, блестящее смазкой, растянутое вокруг его пальцев, ждущее его член.
Так Леон Кеннеди — не трахался и не трахается.
Ни с кем. Только с майором Краузером.
Плевать, что агент Кеннеди поебывает выхолощенную секретаршу из DSO или даже ту сучку в красном. Мы же взрослые люди, да? Или не плевать. Можно просто не думать об этом. Можно думать о том, что ты обладаешь этим телом. Ты будешь внутри Леона, глубоко, жадно и полно, а они — просто случайность, которую можно стереть с члена влажной салфеткой, скомкать и выкинуть в урну. А его следы останутся внутри, впитаются, пометят или отравят, как угодно, но впечатаются навсегда.
Наконец он подхватывает под бедро, пристраивается — и входит, быстро и ладно, словно не было этого перерыва в несколько лет. Сейчас, когда его член стискивает в натертой глубине, можно перевести дух с облегчением, да поинтересоваться с лицемерной заботой:
— Привык? — легко двинуть бедрами. — Я могу продолжить?
Ведет ладонью по изогнутой линии позвоночника. Как раньше, успокаивает и намекает на большее, разглядывает напряженно сведенные лопатки и мелкий бисер пота на шее. Чувствует, как Леон сражается с собой — вспоминает. Длинный выдох. Нервно прикушенная губа. Накрывает судорожно сжатую ладонь своей, уже осторожно, стараясь не задевать ссадины. Пальцы Леона — тоньше его, но так похожи — у них обоих руки солдат, с забитыми костяшками, мелкими шрамами, мозолями…
Их пальцы сплетаются — и это помогает. Леон враз обмяк под ним и раздвинул ноги шире:
— Да… я готов…
Главное, ничего не испортить.
Больше, чем ты уже сделал, майор.
Джек начинает двигаться — медленно, расчетливо, чтобы дать Леону шанс вспомнить. Чувствует, что это — работает.
Леон вспоминает.
Вспоминает. Терпит. Привыкает.
А потом… потом Джек склоняется ближе, целует влажный висок, заглядывает в глаза — да, вот оно! Пьяный, томный взгляд — терпкая смесь порока и смирения, что так заводил его ранее.
Леон вспомнил.
Вспомнил, что ему нравится. Джек прекрасно знает, что нравится Леону. Например, крепкая хватка на бедрах — такая, что под бедренными косточками останутся багровые синяки. Тягучее движение — так, чтобы тело Леона успело испугаться пустоты, попыталось сжаться вокруг ничего — и вновь растянулось томной болью, замешанной на удовольствии от тяжкой полноты, давящей на простату.
Леону нравится то, к чему приучил его майор Краузер, поэтому он уже не прячет хорошенькое лицо в подушку, а послушно открывает рот, посасывая грубые пальцы, которые Джек перепачкал собой, когда вставлял текущий от возбуждения член в растянутый зад. Они вновь целуются и Джек наконец-то чует призрак себя на припухших губах.
Его мальчик слишком вымотан, чтобы возбудиться по-настоящему и кончить, поэтому Джек не пытается ласкать его. Просто благодарит поцелуями и низко рычит, когда горячие мышцы сжимают член, ведь Леон чувствует оргазм мужчины в нем и теряется в чужом удовольствии, не физически, а душой, что хочет простой близости.
Стены комнаты возвращают им звуки тяжелого дыхания в унисон. Джек остается в Леоне неприлично долго. Просто лежит сверху, уже осторожнее, упираясь локтями в матрас, чтобы не давить стройное тело весом и дать продышаться.
— Джек… — устало шепчет Леон и едва заметно ведет бедрами.
— М-м-м, — а он не может оторваться, уткнувшись в копну светлых волос. Этот запах…
— Прости, принцесса. Я прилип, — одна их тех дурных шуточек, которыми они с Леоном так часто обменивались после секса. И прозвище — из тех прекрасных времен.
Приподнимается на локте, заглядывает через плечо и видит морщинку полумесяцем в уголке губ. Леон тоже помнит.
А после Джек обхаживает своего мальчика. Ему всегда нравился Леон после секса — ленивый, усталый, податливый, а еще — Джек будто бы старается изгнать призрачное чувство вины, словно он сделал нечто мерзкое.
Снова.
Обтирает салфетками. Находит накатившуюся под кровать тубу с противовоспалительным гелем и осторожно намазывает, круговыми движениями, каждый ушиб. Дезинфицирует ранки. Леон не спорит с ним, слишком вымотанный и… немного счастливый после секса. Лишь увидев шприцручку с смесью анальгетика и легкого седатива позволяет себе капризно протянуть:
— Джек… я в порядке.
За что получает традиционное, тоже из тех старых-добрых, строгое и окончательное:
— Цыц, мелочь. Мне лучше знать, — поднимает в утомленном удивлении брови, но сдается и подставляет плечо после быстрого поцелуя в лоб и успокаивающего:
— Тебе нужно поспать. Ты устал.
Джек задергивает шторы, прогоняя лучи утреннего солнца, и ложится рядом.
Старые привычки возвращаются моментом. Замени эту кровать на тоненький походный матрас, комнату — на армейскую палатку, и все. Леон прилипает к нему под бок, сонно трется лбом о плечо, а Джек осторожно, но настойчиво укладывает светловолосую голову на грудь, потому что он обожает запах и мягкость этих волос, любит, проснувшись ночью, зарыться носом в растрепанную макушку, глубоко вдохнуть — и снова провалиться в сон.
Но этим утром Джек не спит. Просто ласкает кончиками пальцев давний шрам на плече и думает, прислушиваясь к тихому дыханию. Леон заснул мгновенно и лишь пару раз дернулся во сне, толкнув его коленом в бедро. Это было… приятно.
Джек кидает взгляд на часы. На фронтах борьбы с биотерроризмом подозрительно тихо, так что Леон вернется рано, а командир застрял в саду и в воспоминаниях. Удивительно. Тогда он поступил как эгоист, но сейчас у них здоровый регулярный секс, не рутина долгого сожительства — разнообразный, с играми, но без особой грязи, но мысли о Леоне все так же горячат кровь.
Он идет в пристройку, что сделал своими руками на заднем дворе дома.
Это — царство майора Краузера. Леон и не суется сюда, лишь удивленно фыркает, когда обнаруживает очередную доставку — набор молотков, гвоздей, хитрую пилу или десяток коробок с гвоздями. У майора Краузера есть деньги. У него даже военную пенсию не отняли, так то. Джек не видел смысла в этих копейках, но для агента Кеннеди это вопрос принципа.
— Не вы это заработали, не вам это отнимать, — да, когда нужно, Леон смело пользуется новым статусом специального агента, имиджем звезды DSO и любимчика президента.
Не для себя, конечно.
Еще у Джека Краузера есть счет в банке с накоплениями со времен службы. Когда ты ходишь круглый год в казенном, ешь казенное, спишь на казенном, живешь в казенном — куда девать деньги? Когда у майора появился свой собственный новичок, он, конечно, тратил — таскал скромного и тихого Леона по барам, например. И даже, неловко, от того резко, дарил всякую белиберду типа шоколада или экзотических фруктов в стиле:
— Взял и съел. Быстро.
Леон таращился на него светло-голубыми, как утреннее небо, глазами — и напоминал котенка, которого так хочется погладить, но он прижимает ушки к голове, припадает на передние лапки и очевидно готовится к бегству.
А еще у майора Краузера есть несколько ячеек с большими суммами налички — в разных банках, в разных штатах. Получение по спецкоду, не по айди с фамилией.
Леон, конечно, об этом не знает. У всех есть свои маленькие секреты, верно?
Эти деньги пригодятся Джеку. Возможно, скоро.
Смартфон в кармане коротко вибрирует.
«Банкет в офисе. До восьми» — а тут Леон наверняка хотел бы поставить злой смайл.
Агент Кеннеди как-то признался ему:
— Знаешь, Джек. Надо бы радоваться, когда тихо, но… — пожимает плечами и хмурится.
Джек все прекрасно понимает. Они — солдаты. Их сделали для войны. В мирной жизни им уже не место. Джек давно для себя все решил, а Леон еще цепляется за иллюзии — за этот дом, за молчаливые посиделки на ступеньках вечером, плечом к плечу, за утреннюю лень в редкий выходной, за совместный ужин и просмотр фильма, на середине которого замотанный Леон непременно заснет, а потом очаровательно смутится, обнаружив себя не на диванчике, а в кровати, когда Джек будет стаскивать с него шорты и укладывать спать.
Все это будет, Леон. Но не здесь.
Джек перечитывает сообщение. Значит, будет к семи максимум. Увернется от очередного чиновника с нудной беседой, забьется в угол, напьется шампанского, пытаясь скрасить невыносимую скуку, станет невидимкой — и сбежит от пафосных речей про долг и честь.
Банкет.
Майор Краузер помнит пару-тройку этих мерзотных сборищ. Леон тогда еще числился за U.S. STRATCOM, как и Джек. Им приходилось влезать в парадную форму, на которую цепляли очередную медаль, и мучится, как диковинным зверушкам в контактном зоопарке, ведь их осматривали, бесконечно осматривали с ног до головы, каждый тянул руку, но при этом все эти розовощекие господа и утонченные дамы умудрялись каким-то непостижимым образом смотреть на них свысока.
— А вот и наши герои! — аплодисменты.
У Джека сводило зубы, а Леон белел лицом и смотрел мимо картонных лиц в стену. В сияющем хрусталем зале играл джаз и лилось вино, а они оба все еще слышали выстрелы и видели кровь на своих руках.
— Мы не ошиблись в вас, мистер Кеннеди, — Симмонс или Бенфорд повторяли эту фразу раз за разом, а Джек сжимал ебучий бокал с шампанским до скрипа, ведь слова звучали так покровительственно и важно, словно Леон выбрал свой путь свободной волей, не шантажом, а еще — будто эти хуесосы сделали из талантливого, но необученного ребенка идеал, и владеют им полностью на правах создателя, а майор Краузер — просто маловажное дополнение. Пешка.
Суки.
Джек ненавидит их всех.
Леон выслушивал эти слова с каменным лицом и мертво улыбался, не разжимая губ.
А еще в этом блядюжнике непременно находилась какая-либо дамочка с высоким уровнем доступа. И эта дамочка гарцевала перед Леоном, как кобылица, улыбалась, цокала каблуками так, что не знавший ранее головной боли майор Краузер начинал подозревать у себя приступ мигрени — и цеплялась к Леону.
Банкет. Наверняка, и сейчас какая-нибудь лощеная пизда в шелковой блузке трется рядом с его мальчиком. Если бы Джек мог, он… Нет, Джек. Ты даже не можешь дойти до того перелеска за дорогой. Ты вообще ни черта не можешь.
Ярость. Ревность. Ощущение бессилия. Глаза туманит красное и…
Вот оно. Снова.
Джек знает, что сейчас будет больно. Он готов.
Первый раз это случилось с полгода назад. Леона не было дома. А Джек в порыве клокочущей ярости вырвал и растоптал едва прижившиеся кустики декоративного самшита. О чем он думал тогда? О двадцати двух мертвецах?
Это всегда случается без Леона.
Словно одно присутствие Кеннеди сдерживает монстра внутри.
Леон показал ему фотографии. Парней вывели из трусливого списка без вести пропавших для родных да для вяло интересующейся общественности. Перезахоронили на военном кладбище. Гробы, что нельзя открывать, дабы нервные не упали в обморок, прикрыли государственным флагом. Медали каждому на темно-красном бархате. Оркестр. Гимн. Много слов от суровых рож в полной форме, сошедших с рекламного плаката армии США.
— Я понимаю, это ничего не меняет, — сказал Леон, сумрачный, как дождливое небо. — Но все же. Вчера было первое заседание комиссии по расследованию…
Джек слушал, кивал — а потом вдруг понял. Понял, что смерть парней — для него лишь предлог. Не в них дело, нет. Дело в самом Джеке Краузере. С Леоном поступили не менее гадко, но он не предал, не озверел, не сгнил душой. Две стороны одной монеты, да? Верно. Только сторона Леона — чистая и светлая. Драгоценная. Сторона Джека — изъедена ржавчиной и вымарана дерьмом.
Эти ли мысли послужили триггером? Джек смотрел на рваные клочья едва зазеленевших веточек, чуть проснувшихся к жизни — стараниями Джека — и уничтоженных его рукой, — и вдруг почувствовал… тонкие уколы — кончики пальцев. Кисть. Стопа. Икроножная мышца. Щекотка за грудиной. А потом его скрутило огнем по позвоночнику — в висок. Он закашлялся, упал на колени, уперся ладонью о землю и увидел — юркую черную змейку под кожей кисти. Змейка проступила на большом пальце, куснула венки на пульсе, побежала выше, до локтя. Он не поверил глазам. Поднялся. Уставился на предплечья, что расцвели паутиной знакомого узора. Ему не нужно было зеркало — он знал, что его радужки сейчас обведены красным. Плага. Она выжила.
От плаги на теле Леона осталась лишь тонкая полоса очередного шрама на грудине и:
— Джек! Тут паук! — с иронией, маскирующей постыдное для мужчины алогичное неприятие мохнатого многоглазого суставчатого чудовища, притаившегося в углу под потолком подвала.
Плага в Леоне не успела проснуться, расцвести и отравить ядом каждое нервное окончание.
Плага в майоре Краузере — о, совсем другое дело. Плага спала тысячелетие в залежах янтаря. И в его теле — затаилась. Спряталась где-то в костном мозге, мельчайшей частицей, что не увидишь на КТ или МРТ. И как не пытал майора Краузера скальпель хирурга, вычищая в кровавом мясе тончайшие жгутики насекомого, как не пилил медицинский бур его кости, — всего лишь люди. Ничто против древнего паразита.
Джек оглядывается. Находит металлическую штангу. Купил для теплицы. Плевать.
Он хватает тяжелый металлический брус. Выдыхает, пытаясь взять контроль над силой паразита. Стискивает зубы. Черное кружево становится ярче. Жжет. Пытает. И взрывается огненной волной силы. Джек, кто год назад потел и задыхался, когда пытался поднять правой рукой бабскую гантель копеечного веса хотя бы десяток раз, улыбается и гнет неподатливый металл.
Джек закидывает изувеченную железку в груду лома, присаживается на корточки и впивается ногтями-когтями, напитанными силой плаги в утрамбованную землю, роет, как зверь, дерн, погружается по костяшки и наконец чувствует металл.
Да, у майора Краузера есть свои секреты. Например, еще один смартфон с левой симкой. Леон, чистая душа, не контролирует его расходы. В ответ на вопрос Джека:
— А что подумает контора, если увидит в списке покупок со счета майора Краузера пилу, гвоздодер или прочие, потенциально опасные вешицы в руках террориста — лишь пожал плечами и дал доступ к своему счету.
— Какая разница, Джек? Мы все равно живем вместе.
Помолчал, заправил непослушную прядь за ухо и тихо добавил, без упрека или грязного намека:
— Неважно. Что бы ни случилось — моя проблема.
Джек не хочет, чтобы у Леона были проблемы. А проблемы агента Кеннеди — не существенны. Он спросил и про камеры в доме, и не только про них.
— А что думает контора про наши отношения?
В ответ получил приподнятую бровь, молчание и губы уточкой.
Я не в курсе, сэр.
Мне похуй, сэр.
Я не отчитываюсь за личное, сэр.
Удивительно, как Леон может быть таким… разным?
Насчет камер Леон был более разговорчив. Растянулся сонливой кошкой после секса, выгнулся, пнул коленкой в бок и лениво протянул:
— Ну-уу. Кое-кому хотелось бы. Но. Я подчиняюсь непосредственно Президенту. Даже если он даст разрешение — кто будет смотреть в глазок? — понятно. Американская бюрократия. Высший доступ к жизни специального агента — надо выписать кучу бумаг, найти исполнителей, контролировать? Тем более, по понятным причинам, Президент Грэм неровно дышит к Кеннеди.
— Правда, — Леон переворачивается на живот, устраивается подбородком Джеку на грудь и выводит загадочные иероглифы поверх шрамов кончиками пальцев, — я проверил.
Кивает на шкаф. Джек знает, что там хранится детектор.
Тогда, в Испании, Джек кричал, что Леон — разочарование, что он еще более наивен, чем предполагала черная душа майора Краузера. Вранье. Леон — не наивен. Леон — отличный оперативник с филигранным чутьем на человеческое дерьмо, просто…
Я верил… в тебя.
И верит сейчас. Не доверяет никому — ни начальству, ни куратору, ни ебучим политикам, но верит в майора Краузера. Потому, что хочет иметь хоть что-то чистое. Хочет спасти хоть кого-то.
Джек не мучается совестью — у агента Кеннеди есть свои секреты. В отсутствие Леона Джек, конечно, обыскал весь дом, потом — сад, каждое дерево и каждый придорожный камень. И нашел секретик Леона. Плоская коробка с лого DSO, а в ней — три шприца. Вчитался в название мелким шрифтом на наклейке. Понятно. На случай, если майор Краузер взбесится и начнет кусаться. Ядреный коктейль из препаратов. Один укол — и ты пускающее слюни ничто. Джек черта с два нашел бы этот схрон, но Леон спрятал нычку так, как сделал бы сам Джек. Вот и все. Одна коробка в их спальне. Вторая — в коридоре, у выхода.
Леон Кеннеди спустя два года сожительства — регулярного секса, совместных завтраков-ужинов, разговоров и так приятных Джеку совместных купаний в ванной, — ничего не сказал ему. У агента Кеннеди есть свои секретики, так что Джек платит взаимностью. Правда, не может не отметить — ты не воспользуешься этим лекарством в пылу драки, коль спрятал его так далеко — под фальшьпанель за шкафом, или в вентиляции над дверью, чтобы дотянуться до которой надо взять стремянку.
Леон Кеннеди не собирался использовать на Джеке это дерьмо.
Просто взял, без возражений, да закинул с глаз долой.
Его идеально чистый мальчик.
Джек достает смартфон, включается — пара-тройка движений, и выходит в секретный чат в даркнете.
Сильвердакс: Еще один эпизод.
Торопится, отстукивая краткое описание. Ждет. Спустя пять минут приходит ответ.
Уроборос — Сильвердаксу: Отлично.
Еще бы. После того, как китайская сука кинула нанимателя с образцом плаги, Джек — единственный носитель высшей формы паразита в мире.
Джек читает краткие указания, что могут помочь установить полный контроль на чудовищем внутри, подтверждает получение инструкций и отключается.
Скоро, Леон. Скоро.
Он трет лодыжку, царапая кожу краем браслета. Он рискнет. Он попробует. Он не будет вечно прикован к этому дому.
Майор Краузер не предаст Леона Кеннеди вновь.
Он сделает так, как будет лучше для них обоих.
Джек выходит из пристройки и разглядывает руки на солнечном свете. Все хорошо. Он утихомирил монстра внутри. Он расслабленно тянется, стряхивает с себя тихий шепот древнего насекомого и улыбается. Яблони этой весной чудо как хороши.