Chapter Text
Позднее послеполуденное солнце висело низко над рядами террасных домов, окрашивая тротуар в тускло-оранжевый цвет. Лили Эванс шла, крепко обхватив себя руками; манжеты её джемпера обтрепались от многолетней носки. Позади неё крики детей, всё ещё качавшихся на ржавых качелях игровой площадки, затихали, сменяясь ритмичным цоканьем практичных туфель Туни по тротуару.
Ведьма.
Это слово лежало тяжёлым камнем в животе — непрошеное. Мальчик произнёс его так, будто оно всё объясняло: её волосы, потрескивающие от статического электричества, когда она злилась, потерянные вещи, оказывавшиеся у неё в карманах, розовый куст в саду миссис Перкинс, зацветший за одну ночь после того, как она поцеловала его шипы. Но это не могло быть правдой.
Тень Туни резала тротуар, словно нож. Тень Лили дрожала по краям, будто даже свет не мог решить, какой формы ей следует быть.
— Он врал, — сказала Лили, с силой пнув крышку от бутылки в сточную канаву. Та прокатилась по тротуару и остановилась возле смятой пачки «Эмбасси № 6». — Ведь правда?
Туни не сразу ответила. Она смотрела прямо перед собой, её губы были сжаты в ту же тонкую линию, что появлялась у мамы, когда папа возвращался с завода слишком поздно, пропахший лагером и машинным маслом. Улица была тихой, лишь откуда-то из открытого окна доносилось приглушённое гудение телевизора — жестяная мелодия заставки.
— Конечно, он врал, — наконец сказала Туни. Слишком быстро.
Лили прикусила щёку изнутри.
— Но... — Лили замялась, наблюдая за божьей коровкой, ползущей по её большому пальцу; крошечные лапки щекотали кожу, словно секрет. «Давай», — подумала Лили, и с шелестом крыльев та послушалась, взлетев к Туни — крошечный шестиногий посланник.
— То, что происходит вокруг меня, Туни. Ты же сама видела.
Мускул на челюсти Туни дёрнулся.
— Совпадение, — сказала она, задрав подбородок. — Или ты обманываешь людей. Ты всегда любила красоваться.
Слова ужалили, но не так сильно, как то, как взгляд Туни метнулся к живой изгороди, вздрогнувшей в неподвижном воздухе.
Божья коровка села на рукав Туни. Та смахнула её с гримасой отвращения.
— Магии не существует, — сказала она слишком громко для пустой улицы. Тюлевая занавеска дёрнулась в соседнем доме. — Это по-детски. И этот противный мальчишка морочит тебе голову, потому что он странный и ему нравится, что ты ведёшься!
Лили уставилась на сестру. Щёки Туни пылали, дыхание участилось.
Туни одёрнула кардиган быстрыми, резкими движениями. — Если ты будешь продолжать так себя вести, люди подумают, что ты сумасшедшая, — сказала она. — И что тогда? Маме придётся тащить тебя к какому-нибудь врачу, и все будут судачить, и...
— Ты не можешь ей рассказать, — перебила Лили, и голос её дал трещину. Она точно знала, какое выражение появится на мамином лице: та особенная натянутая улыбка, которая начиналась на губах, но никогда не достигала глаз, где скапливалось разочарование. Улыбка, предназначенная для тех случаев, когда подол Лили был в грязи, когда её волосы отказывались держаться в косе, когда мир упрямо изгибался так, как мама не могла выпрямить.
Туни остановилась. По её лицу медленно скользнуло расчётливое выражение.
— С чего бы мне? — сказала она. — Рассказывать-то нечего. — Она наклонилась ближе. — Потому что магии не существует. И если бы ты была умной, ты бы перестала притворяться, что это не так.
Взгляд Туни говорил всё: делай, как я говорю, или пожалеешь.
Они свернули на свою улицу. Террасные дома стояли плечом к плечу, их красные кирпичи были покрыты копотью от сталелитейного завода. Крыльцо дома номер 12 было выскоблено до белизны — мамина работа.
Туни шагала впереди, спина прямая от триумфа. Лили плелась позади, шаркая туфлями по тротуару. К концу дня её пятки всегда были красными и саднящими; туфли не знали к ней пощады и вели себя так, будто ненавидели её настолько, что готовы были кусаться, обгладывая её пятки своими голодными маленькими ртами.
Она не ведьма, твердила себе Лили, прикусывая щёку. Не ведьма.
Входная дверь их террасного дома нависала над ними, выцветшая зелёная краска шелушилась на жаре. Внутри воздух был густым от запаха варёной капусты и подливки, а звон столовых приборов предупреждал, что на этот раз они опоздали по-настоящему.
Отец не вернётся домой до сумерек, когда сталелитейный завод отпустит его — с усталым взглядом за улыбкой, которую он дарил семье. Они с Туни поедят первыми, сестра будет чинно восседать за столом и отчитывать её за сутулость, пока мама драит использованные кастрюли. Родители ужинали позже: тихо, устало, над холодной картошкой и разогретой подливкой.
Мама стояла у раковины, спина прямая, и яростно тёрла кастрюлю — так, словно пыталась стереть грех. Пар завил пушистые волоски у висков в растрёпанный нимб, а рукава, закатанные выше покрасневших от хлорки локтей, подрагивали с каждым яростным кругом металлической мочалки. Плечи ссутулились за десятилетия мытья полов и наклонов, чтобы убрать за другими, но подбородок упрямо выдавался вперёд с гордостью: женщина, решившая притворяться, что спина у неё не болит.
Кухонное полотенце безвольно свисало с плеча. Она не обернулась, когда скрипнула дверь, но костяшки пальцев побелели на ручке кастрюли. Молчание было хуже крика. Единственными звуками были скрежет металла о металл и капанье крана, отсчитывающего их опоздание.
— И это вы называете «вовремя»?
Лили не ответила. Она уставилась на линолеум, потрескавшийся и пожелтевший у порога, истёртый от бесконечного мытья настолько, что узор (кажется, ромашки) можно было разглядеть лишь с толикой воображения.
Туни, вечная ябеда, защебетала своим жеманным голоском, сладким как солнечный свет: — Прости, мам! Мы просто...
— Потеряли счёт времени, — ровно перебила Лили.
Мама вышла в прихожую, скрестив руки, губы поджаты. — Потеряли счёт времени? — Её взгляд прошёлся по ним: спутанные волосы Лили, её подол в пятнах от травы, прежде чем остановиться на Туни. — Ты старшая. Неужели не можешь присмотреть за сестрой как следует? Посмотри, на кого она похожа!
Лили моргнула. Это было нечестно. Туни ведь не...
— Это не её вина, — начала Лили, но мама не слушала.
— Честное слово, Петуния. Ты должна подавать пример. Лили ещё ребёнок... она не понимает.
Ещё ребёнок. Будто между ними не всего два года разницы. Будто не Туни показывала язык кошке миссис Перкинс только этим утром и не пыталась удержать ложку на носу на прошлой неделе.
— Петуния, — вздохнула мама, потирая висок, — ты не должна давать ей распускаться. Что люди подумают?
Давать ей? Лили открыла рот, чтобы возразить, но мама уже отмахнулась от них.
Руки Туни сжались в кулаки. — Мам, — сказала она размеренно, — Лили опять прыгала с качелей. И там был мальчик...
— Туни! — Лили резко обернулась, но было слишком поздно.
Горло Лили сжалось. Она чувствовала, как Туни ёрзает, так и чешется всё выболтать.
Лицо мамы сделало ту самую вещь: губы сжались, ноздри раздулись — верный знак беды. — Лили, — сказала она слишком тихо, — ты опять делала... это?
— Нет, — соврала Лили, намётанно.
Глаза Туни блеснули. Лили захотелось её пнуть.
— Делала. Правда делала. Я пыталась её остановить, и там был этот мальчик... — начала Туни, вся в притворном беспокойстве.
— Заткнись, — прошипела Лили.
Слишком поздно. Мамин взгляд впился в Туни. — Что именно?
Туни заломила руки. — Ну... там был мальчик. Говорил... всякое.
Воздух застыл. Пульс Лили гремел в ушах.
— Я же говорила тебе не рассказывать! — вырвалось у неё, и она повернулась к сестре.
Мамин голос прорезал воздух: — Какой мальчик? Что он сказал?
Лили сглотнула. — Ничего.
Мама не унималась. — Петуния. Выкладывай.
Сестра открыла рот, чтобы выболтать то, что не должна была, воздух зашумел в ушах Лили, руки сжались в кулаки, и Туни подавилась — не слюной, а тяжестью самого секрета. Слово «ведьма» застряло в горле, слишком чудовищное, чтобы вытолкнуть.
«Так ей и надо», — подумала она, глядя, как мама бежит к кухонной раковине, наполняя одну из множества пустых банок из-под мармелада, которые они использовали как стаканы, хлопая её по спине. Туни, отчаянно пытаясь прийти в себя, уставилась на неё так, словно знала. Словно всегда знала, просто видела её насквозь и всё равно притворялась слепой к тому, что она умеет делать.
Туни направила на неё тощий палец, всё ещё сотрясаясь от кашля.
— И там был мальчик. Мальчик, он назвал её... — Туни набрала воздуха. Вода расплескалась по ней, несмотря на очевидную попытку держаться ровно, рука не могла не дрожать, когда она поднесла её ко рту.
— Он...
— Он... — попыталась она снова, пытаясь вытолкнуть то, что застряло в горле.
— Ох, милая, не надо говорить. Мне и так не нужна брань в этом доме, — сказала она, убирая волосы с лица Туни.
— Да плевать мне, что думает какой-то придурок! — взорвалась Лили, голос дал петуха. — И я ненавижу, что она... — Она ткнула пальцем в Туни, снова выравнивая голос после вспышки. — ...не может заткнуться хоть на пять чёртовых минут!
Мамина рука хлопнула по столешнице. — Лили! Хватит!
— Хватит всего этого. Мы ещё обязательно поговорим о том, что ты опять прыгала с качелей, но на сегодня хватит ваших ссор.
— Туни, ты должна быть ответственной. Неужели не можешь удержать её от неприятностей?
Челюсть Туни окаменела.
После тихой суеты отцовского возвращения, скрипа входной двери и ругани по поводу недостающего пальца, пока он стаскивал ботинки со стальными носами, Лили прокралась вниз. Она знала, что мама отругает её за то, что не спит, но заснуть было невозможно, а лежать без сна, уставившись на пятна от протекающей крыши на потолке — невыносимо.
Она нашла отца, развалившегося за кухонным столом: недопитое пиво потело на виниловой скатерти, украшенной сотнями выцветших на солнце печатных лимонов, а сигарета свисала из пальцев здоровой руки — той, на которой все пальцы были на месте — с опасно длинным столбиком пепла. Мама стояла у плиты, спина прямая, разогревая остатки ужина; запах переваренной подливки густо висел в воздухе.
— ...а потом Дженкинс взял и разлил охлаждающую жидкость по всему третьему отсеку, — говорил папа, в голосе тот тёплый смех, что появлялся только после долгой смены. — Мы до конца смены эту дрянь оттирали. — Он заметил Лили, топчущуюся в дверях, и расплылся в улыбке. — Иди сюда, Лилс.
Его руки раскрылись широко и уверенно. Лили не колебалась; она вскарабкалась к нему на колени, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, где кожа пахла машинным маслом, потом и резким лимонным хозяйственным мылом из заводских душевых. Ткань его рабочей рубашки была так изношена, что стала мягкой под её щекой, но она прижалась ещё ближе, позволяя ровному стуку его сердца заглушить хаос прошедшего дня.
Воспоминание мелькнуло за её веками, как старая киноплёнка: обрывки отцовского смеха, пожелтевшие от никотина пальцы, веером раскладывающие карты. Ей было шесть. Туз пик, скользнувший ему в руку так, что он не заметил. Крики мужчин: «Чёрт возьми, Джо, ты жульничаешь!»
«Не-а», — ухмыльнулся тогда отец, взъерошив ей волосы. — «Просто у меня тут талисман на удачу».
Лили засияла от похвалы, хотя даже тогда знала правду. Она не хотела подталкивать карты, просто шёпот желания, но туз пик всё равно послушно скользнул папе в руку. На следующий день отец пошёл и купил цветной телевизор на выигрыш и сказал ей, только ей, что это её награда.
— Тяжёлый день, цветочек? — пробормотал он, возвращая её в настоящее, его дыхание шевелило её волосы.
Лили кивнула, уткнувшись в его ключицу. Его колени были единственным местом, где мир обретал смысл, где поджатые мамины губы, и ябедничество Туни, и «ведьма» того мальчика не могли до неё добраться.
На другом конце комнаты мама с излишней силой грохнула кастрюлю на плиту. — Ей давно пора в постель, Джо. А не путаться под ногами, пока я пытаюсь разобраться с ужином.
— Господи, женщина, дай ребёнку вздохнуть. — Его рука, широкая и мозолистая, обхватила затылок Лили, большой палец поглаживал пушистые волоски на её шее.
Впервые с детской площадки Лили выдохнула.
На другом конце тесной кухни мама укладывала тарелки в раковину с бо́льшей осторожностью, чем требовалось. — Я как раз говорила Сьюзан в бакалее, — начала мама, голос скрипично-звонкий, — нашим девочкам давно пора на балет. Или на фортепиано. Настоящие занятия, а не просто болтаться на площадках всё лето. — Мама говорила об этих занятиях сколько Лили себя помнила, всегда с лихорадочной тоской, всегда чуть-чуть вне досягаемости. Они никогда не были «в следующую субботу», никогда не были «сейчас». Вместо этого они маячили где-то в будущем, которое на самом деле им не принадлежало, обещание, так и не ставшее явью.
— И кто будет платить за эти модные занятия, Гортензия? — Он выдохнул струю дыма, рука с пинтой пива каким-то образом умудрялась одновременно крепко держать сигарету. Янтарная жидкость двигалась, не расплёскиваясь, хватка натренирована годами практики.
Мамины губы поджались в точку. — Я коплю, разве нет? Понемногу наберётся, может, не много, но хоть что-то. Наши девочки должны вырасти как положено, а не дикарками, как... — Она оборвала себя, но Лили знала, что она собиралась сказать. Не дикарками, как ты.
Он фыркнул в пиво, сигарета каким-то образом зажата в той же руке, что держала его любимый напиток.
Папа хохотнул. — Господи, женщина, ты так себя ведёшь, будто она однажды выйдет замуж за чёртова принца Уэльского. — Он ткнул сигаретой в сторону мамы для выразительности, указывая ею как пальцем, пепел посыпался на стол, прежде чем был поспешно смахнут.
— Хочешь выйти замуж за принца, мой цветочек? — спросил он, снова повернувшись к Лили. Его свободная рука, та, что не держала пиво или сигареты, вонзилась ей в рёбра, безжалостно щекоча. Лили взвизгнула от смеха — единственный ответ на его вопрос, «может быть» на уме, но невысказанное — извиваясь у него на коленях, недавняя хандра забыта во внезапной вспышке радости. Она вывернулась, соскользнув на пол в куче хихиканья, босые ноги шлёпали по линолеуму, пока она уползала прочь.
— Скорее уж лесной зверёк, — пробормотала мама, наблюдая, как Лили встала на четвереньки и заползла под стол, хлопчатобумажное платье задралось на коленях. — Посмотри на неё. Натуральный дикий звёрёныш. — Но злости в голосе не было.
Лили вынырнула с другой стороны, ухмыляясь, волосы — буйство спутанных прядей. Ни один из родителей не двинулся её остановить, когда она рванула к лестнице, её шаги громыхали по узким ступенькам. Позади неё привычный ритм родительской перепалки следовал за ней. Отрывистые интонации мамы, раскатистый смех папы, звяканье его пивного бокала, мягко поставленного на подставку, которую мама заботливо положила.
Наверху воздух был душным, последний дневной жар застрял под скатами крыши. Лили бросилась на кровать, всё ещё задыхаясь от смеха, простыни липли к коже, звук голосов родителей — приглушённый, но утешительный — просачивался сквозь половицы. Через коридор разворачивался вечерний ритуал Туни с точностью, которая сделала бы маму гордой. Чёткий хруст расправляемых простыней, навязчивое пат-пат взбиваемых подушек — именно так, как надо. Каждое движение выверено, каждая складка — молчаливый упрёк раскиданным туфлям Лили и её скомканному постельному белью.
Мамин голос не терпел возражений, когда она сунула потный шиллинг в ладонь Лили, сжав её пальцы вокруг него — и это пожатие задержалось на полсекунды дольше, чем нужно. — Купите себе холодной газировки. И ступайте. — Её взгляд метнулся между ними, тени под глазами тёмные, как синяки. — Я больше не могу терпеть ваши ссоры.
Туни открыла рот, наверняка чтобы возразить против того, что её ставят в пару с сестрой-«ведьмой» (это слово всё ещё зудело под кожей), но мама оборвала её поднятой рукой. — Неделю без телевизора.
Последняя красная бутылка в магазине поблёскивала в холодильнике, её розовый оттенок в точности совпадал с цветом ленты, которую Туни «одолжила» из ящика Лили прошлым летом и так и не вернула. Конденсат стекал по стеклу, как слёзы. Она сорвала крышку, желая сделать хоть глоточек, прежде чем покупать.
Рука Туни метнулась вперёд, прежде чем Лили успела поднести бутылку к губам. — Я первая её увидела.
— И нельзя открывать, пока не заплатила, — добавила Туни.
— Ты ненавидишь красную! Ты говорила, она на вкус как сироп от кашля! — Пальцы Лили сомкнулись на горлышке бутылки...
Рывок.
Резкий рывок. Бутылка выскользнула из хватки Лили, и локоть Туни дёрнулся назад...
...прямо в банку на полке позади них, отчего та взорвалась на линолеуме. Желтовато-зелёная болезненная жидкость, гороховое пюре среди осколков стекла, разлилась по полу вместе с красной газировкой, выскользнувшей из рук Туни.
Лавочник даже не поднял глаз от газеты со скачками, просто вздохнул сквозь усы, будто это было в порядке вещей.
— Платите за горох и газировку.
Прежде чем они успели начать спорить, чья это вина (а это явно была вина Туни), лавочник вздохнул и сказал, глядя на них поверх газеты: — И уберёте за собой. Швабры за дверью справа от меня.
Они застонали в унисон. Если бы Туни здесь не было, Лили была уверена, что могла бы всё исправить одним движением пальцев. Но глаза Туни уже сузились, выжидая, когда она оступится, сделает что-то странное.
На оставшиеся монеты они могли позволить себе только одну бутылку. После яростного шёпотом спора («Лимонад — отстой...» «Ну так вишнёвой больше нет, да?») они остановились на лимонаде.
Снаружи они сползли по тёплой кирпичной стене, бутылка между ними — оспариваемый трофей.
Челюсть Туни двигалась. — ...Пополам? — Слово вышло сдавленным.
Лили изучала сестру: веснушки, которые она картографировала в скучные дни, упрямый выступ её подбородка. Она передала бутылку, позволив сестре оказать честь открыть её.
Туни сделала неохотный глоток и тут же скривилась. — Фу. На вкус как средство для унитаза пахнет.
— Дай сюда. — Лили жадно глотнула, лайм взорвался на языке, острый как иголки. Она откинулась назад, закрыв глаза от солнца, смакуя...
— Хватит жадничать. — Туни протянула руку.
Лили передала ей бутылку — может быть, только может быть, слегка наклонив её. Туни взвизгнула, когда газировка пролилась на перед её блузки с оборками, пытаясь как-то отмахнуться от липкой жидкости рукой.
Туни посмотрела на неё с ужасом и тут же опрокинула бутылку на туфли Лили.
— Эй! — взвизгнула Лили, пытаясь стряхнуть жидкость с туфли.
А потом смех Лили вырвался наружу, как газировка, которую они расплескали.
Губы Туни дрогнули. Всего раз.
— Теперь мы квиты, — сказала она, слизывая пролитую газировку с тыльной стороны ладони.
Она соврала Туни на следующий день, в воскресенье днём, после дня, проведённого за телевизором с мамой. Обычные программы прерывались дикторами, монотонно бубнящими о предстоящей высадке на Луну. Между выпусками она заплетала и расплетала длинные светлые волосы сестры, пока Туни не взвыла: «Прекрати, ты дёргаешь!»
Скучая и маясь от безделья, Лили забрела на кухню, где «помогала» маме, помешивая суп в закрытой кастрюле, удобно устроившись за кухонным столом. Затем, с отработанной невинностью, она объявила, что идёт к миссис Перкинс погладить её кошку.
Она не пошла к миссис Перкинс.
Вместо этого она направилась к детской площадке, сердце стучало в такт шлёпанью сандалий по тротуару. Каждые несколько шагов она оглядывалась через плечо, хотя причин для этого не было; никто и не подумает дважды о девочке в выцветшем сарафане, идущей одной в июле. И всё же она делала ненужные крюки: останавливалась разглядывать облезлого полосатого кота, греющегося на садовой стене, возвращалась назад по Уайчелл-роуд, будто что-то забыла. Слюна превратилась в клей. Каждый глоток щёлкал в горле.
Когда она наконец пришла, площадка была не такой, как вчера. Она кишела визжащими детьми, чьи голоса поднимались над ритмичным шлёпаньем скакалок по асфальту. Матери сбились на скамейках, как голуби, катая коляски туда-сюда, не глядя, пока сплетничали.
Лили не пошла к качелям.
Она нырнула за те же чахлые кусты, откуда вчера появился мальчик Снегг, ветки царапали её голые ноги. Земля была усыпана ободранными веточками, некоторые переломлены пополам, другие длинные и ещё в процессе очищения от коры. В нескольких футах шуршал на ветру выброшенный пакет из-под чипсов, его фольгированная изнанка поблёскивала.
Глупо было прятаться здесь.
Послеполуденное солнце жгло её шею, пока та не загорелась докрасна. Сырая земля холодно просачивалась сквозь тонкое летнее платье. Со своего места она прекрасно видела хаос площадки: мальчишки гоняли в футбол облысевшим теннисным мячом, девочки хором скандировали считалки с хлопками, малыши с яростной сосредоточенностью ели песок. Ничего интересного. Ничего полезного.
И всё же...
Она осталась.
Потому что именно здесь она догадывалась, или, вернее, боялась признаться даже себе, надеялась встретить мальчика Снегга.
Внимание Лили метнулось к осыпающейся кирпичной стене, отделявшей площадку от мрачной промзоны за ней. Сначала появились бледные руки, пальцы растопырены, как паучьи лапы, на выветренном камне. Затем, с натужным кряхтением, странный мальчик подтянулся и уселся на край стены. Её сердце заколотилось о рёбра, и не только от страха.
Он не подал виду, что заметил её укрытие, и всё же его опущенная голова наклонилась ровно настолько, чтобы его глаза, как чёрные блестящие жуки, ползающие по тусклой белой стене, безошибочно нашли её сквозь густую листву. Как он её заметил, она не могла понять. Пронзительность этого взгляда заставила её поёжиться, прежде чем он отвёл глаза, ковыряя заусенец грязными пальцами. Ногти обкусаны до мяса, заметила она, кожа вокруг них красная и воспалённая.
Часами они поддерживали своё молчаливое противостояние. Ноги Лили кричали от протеста, мурашки танцевали по икрам. Мочевой пузырь ныл, но она не двигалась. Мальчик казался столь же упрямым, попеременно расцарапывая большой палец (мама бы отшлёпала её по рукам за такую привычку) и теребя обтрёпанный подол своей блузки — выцветшей цветастой вещицы, не оставлявшей сомнений, что куплена она была не для него. Блузка явно предназначалась кому-то другому. Сестре? Из благотворительного ящика? Она висела на нём так, будто была задумана как злая шутка, рукава неровно закатаны к запястьям.
Когда вечер окрасил небо в розовый, матери начали собирать детей. Некоторые шли охотно, с радостью беря маму за руку; другие выли в знак протеста, брыкаясь и крича. Лили отогнала мысли о своей семье. Она должна была узнать. Она знала, что семья будет ждать её дома, что бы ни случилось.
Комары проснулись от дрёмы, атакуя её голые голени, впиваясь в оголённые нервы.
Когда последний ребёнок ушёл, оставив лишь скрип несмазанных качелей в сгущающихся сумерках, Лили сделала свой ход. Выбираясь из кустов, она едва не споткнулась на онемевших, покалывающих ногах. Шорох заставил мальчика вскинуть голову, занавес тусклых чёрных волос раздвинулся, открывая широко распахнутые, испуганные глаза. Вся его прежняя пронзительность исчезла; теперь он выглядел почти... застенчивым, неспособным смотреть ей в глаза, несмотря на то что наблюдал за ней часами, ноги неуверенно дрожали, когда он спрыгнул со стены.
Они встретились в центре площадки, две маленькие фигурки, подавленные удлиняющимися тенями. Лили обхватила себя руками, пока мальчик теребил болтающуюся пуговицу на рукаве.
— Почему... почему ты назвал меня ведьмой? — Её голос прозвучал слишком громко в тишине.
— Потому что ты умеешь колдовать. — Ответ вылетел быстро, будто он репетировал.
— Откуда ты знаешь?
— Я видел. — Слова посыпались из него потоком. — Когда ты ждала у «Вулвортса» под дождём и не промокла. И в школе, когда...
— Ты следил за мной? — Голос Лили повышался с каждым словом. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.
— Нет! Не так. — Он яростно замотал головой. — Я просто... должен был убедиться. — Его пальцы сплелись. — Мы не можем рассказывать маглам о магии. Это называется Статут о секретности. Моя мама говорит...
— Что вообще такое магл?
— Человек без магии. Как твоя сестра. — Он сказал это буднично, будто это общеизвестный факт.
Между ними повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь далёким гулом проезжающего грузовика.
— То, что я умею делать всякое, ещё не значит, что я ведьма, — возразила Лили. — Иногда я просто... хочу, чтобы что-то случилось, и оно случается. Иногда не получается как надо. — Дождь не касался её у «Вулвортса», но туфли всё равно испачкались в грязи. Или когда она пыталась остановить молоко от выкипания, а содержимое кастрюли вылилось на пол вместо этого. Мама тогда страшно разозлилась, потому что ей велели следить за молоком. Или когда она попыталась заставить соседку по парте убрать руку, чтобы списать ответы, а та вместо этого взвыла от боли.
— Но ты ведьма, — настаивал он. — Как я волшебник. Нас много, целый скрытый мир. Есть даже школа...
— Не верю тебе! — оборвала его Лили. — Это какая-то дурацкая шутка, да? Это Диана тебя подговорила?
Его бледное лицо залилось краской. — Я не знаю этих маглов. Я бы никогда не стал шутить о магии. Никогда. — Он прижал руку к груди, словно давая священную клятву.
— Тогда докажи, — бросила Лили вызов. — Покажи магию.
Мальчик замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Это... не так просто.
— Ещё как просто! Ты мог бы... — Её взгляд упал на качели. — Спрыгнуть с качелей, как я.
Она смотрела, как он побрёл к качелям, каждые несколько шагов оглядываясь на неё с выражением, разрывающимся между надеждой и страхом. Когда он забрался на качели, он отчаянно заработал ногами, раскачиваясь выше, чем она когда-либо осмеливалась. В высшей точке дуги он зажмурился и отпустил руки.
На один захватывающий дух миг он будто завис в красном вечернем свете, его мешковатое пальто развевалось за спиной, как вороньи крылья. Затем гравитация заявила о себе с жестокой неизбежностью.
Тошнотворный хруст кости эхом разнёсся по пустой площадке. Желудок Лили перевернулся, кислый привкус заставил её почувствовать, что её сейчас вырвет, когда он рухнул на землю в переплетении конечностей, едва успев смягчить падение вытянутыми руками. Поток ругательств полился с его губ, слов, за которые мама бы вымыла ему рот с мылом.
— Ты в порядке? — Лили бросилась вперёд, голос сдавлен паникой.
— А на что похоже? — простонал он сквозь стиснутые зубы.
— Это рука? Дай посмотрю!
— Уйди!
Но когда она потянулась к нему, он не отстранился. Рукав было легко задрать; и куртка, и блузка висели свободно, с незаполненным пространством на его тощей фигуре. Кожа под ними уже распухала, рука согнута под неестественным углом, от которого к горлу Лили подступила желчь. Его кожа горела под её пальцами, каждое осторожное прикосновение вырывало шипение боли.
Она не могла допустить, чтобы кто-то узнал. Не только о сломанной руке. О ней. О том, как она наклонилась, прошептав: «Докажи». Если родители узнают, что она была здесь с ним вместо того, чтобы покупать мороженое.
Игнорируя его протесты, она крепко схватила его предплечье. В уме она представила, как сломанные кости срастаются, как склеенный фарфор. «Исцелись», — пожелала она. «Исцелись, исцелись, исцелись». Его рука скрутилась под её пальцами, кости заскрежетали, как гравий.
Крик мальчика разорвал вечернюю тишину. Лили отшатнулась в ужасе; его рука вовсе не исцелилась. Вместо этого она выкрутилась ещё сильнее, кости теперь торчали под ещё более гротескным углом под кожей.
— Блядь. — Слово вырвалось прежде, чем она успела остановиться. Ситуация выходила из-под контроля.
— Я приведу помощь. Жди здесь. — Она уже мысленно была на полпути к дому, пока не осознала, что понятия не имеет, как объяснить случившееся. Что она скажет родителям? Что нашла его таким? Туни-ябеда наверняка расскажет им, что они встретились вчера. Она расскажет про неё-ведьму, и тогда все узнают. Соберётся ли город, чтобы сжечь её на костре?
Дыхание срывалось короткими паническими вдохами, когда на неё обрушился весь груз последствий. Без сознательного решения ноги понесли её к ближайшему пабу, где она в истерике залепетала о том, что её друг ранен. Добродушный мужчина с пивным дыханием погрузил их в свой «Остин» и помчался к больнице, пока мальчик всю дорогу проклинал её.
Мир сузился до стука её сердца и пугающего осознания, что некоторые двери, однажды открытые, никогда не закроются снова. Не надо было ей возвращаться на площадку.
Лили отправили в зал ожидания как запоздалую мысль, оставив сидеть на потрескавшемся виниловом стуле, пока медсёстры уводили мальчика вглубь приёмного покоя. Они бросили один взгляд на его руку, неестественный угол, на то, как кожа натянулась над смещённой костью, и увели его прочь, не сказав ей ни слова.
Часы на стене тикали слишком громко, чтобы их игнорировать, каждая секунда растягивалась в вечность. Россыпь прошлогодних журналов веером лежала на низком столике перед ней — «Уименс Уикли» с улыбающейся домохозяйкой на обложке, потрёпанный «Нэшнл Джиографик» — но Лили не могла сосредоточиться на страницах.
Лампы гудели, как осы, запертые в стекле. Где-то капал кран — или это была кровь? Лили не могла понять. Даже воздух пах неправильно: антисептик с примесью чего-то испорченного, как мясо, оставленное на солнце.
Но в основном она варилась в собственном страхе.
Звук ломающейся руки мальчика крутился в голове по кругу, резкий и тошнотворный, как молодая зелёная ветка, хрустнувшая под ногой. Её собственная рука пульсировала фантомным сочувствием, боль была настолько яркой, что ей пришлось обхватить пальцами собственную руку, просто чтобы убедиться, что это не её кость раскололась.
В какой-то момент усталость победила. Она откинулась назад, уставшие ноги вытянуты перед ней, затылок упёрся в стену. Она закрыла глаза, не чтобы спать, просто отдохнуть, просто остановиться на мгновение—
Усталость утянула её на дно. Лили обмякла у стены, ноги затекли, голова свесилась набок.
Женщина покачивалась, потрёпанная бурей и неустойчивая, её тело кренилось вбок, словно влекомое невидимыми течениями. Лили едва успела вздрогнуть, как костлявая рука, костяшки которой были покрыты татуировками с угловатыми, чужеродными письменами, схватила её за руку, дёрнув вперёд. Зубы клацнули друг о друга.
Хватка жгла. Пожелтевшие ногти впились в кожу Лили, заставив её поморщиться. Джин и гниль душили воздух между ними, с примесью медного привкуса крови или ржавчины. Халат женщины висел свободно, воняя уксусом и болезнью, ткань задубела от старого пота.
— Это была ты? — прошипела женщина сквозь стиснутые зубы, голос низкий и хриплый, будто сорванный от крика.
Пульс Лили бился в горле. — Я не понимаю, о чём вы, — солгала она.
Она резко повернула голову к посту медсестёр.
Стойка стояла пустой, брошенной посреди дела: планшет с бумагами опасно свисал с края, недопитая чашка чая ещё дымилась рядом с открытой картой пациента. Виниловый табурет вращался, будто кто-то только что спрыгнул с него в спешке.
Ни голосов.
Ни шагов.
Только пустое тик-тик-тик настенных часов и далёкий вой телетайпа, выплёвывающего какую-то трагедию в трёх экземплярах.
Женщина наклонилась, её шёпот — влажный, лихорадочный — коснулся уха Лили: — Рука. Это была ты, да?
— Нет. — Отрицание вышло сдавленным, полузадушенным страхом.
— Не верю. — Воздух между ними затрещал, запах озона прорезал джиновую вонь. Волосы Лили встали дыбом, статическое электричество плясало по коже.
Лили заставила себя встретить взгляд женщины — глаза стеклянные, зрачки слишком расширены, отстранённые, как у лунатика. Она пожелала, чтобы та поверила, забыла, что когда-либо её видела, повернулась и ушла, шатаясь, будто этого момента никогда не было.
Она делала это раньше. Только прошлой весной она остановила маму посреди нотации о состоянии её комнаты, наблюдая, как слова замерли у неё на губах, сменившись растерянным бормотанием: «Зачем я вообще сюда поднялась?» — прежде чем она побрела обратно вниз.
Но это? Это было другое.
Пальцы женщины сжались сильнее, ногти впились глубже. Всё тело Лили дрожало от усилия, она была уверена, что её вот-вот затошнит.
Пощёчина прилетела раньше, чем Лили успела отшатнуться. Треск, как ломающаяся ветка, достаточно резкий, чтобы отдаться толчком в черепе. Кожа горела, заклеймённая ударом. Она отшатнулась, пытаясь отойти, схватившись за лицо, пальцы дрожали на жаре свежего рубца. Слёзы хлынули мгновенно, размывая зрение, но она всё ещё видела губы женщины: потрескавшиеся, шелушащиеся, искривлённые в гримасе.
— Можешь пробовать свои маленькие трюки на ничего не подозревающих маглах, — прошептала женщина, хотя Лили знала, что ей хотелось кричать. Она выкрутила запястье Лили от лица, снова заставляя встретить её взгляд, на этот раз на своих условиях: голубой и блестящий, зрачки расширены от ярости. — Но не на мне. О нет. Мой сын нашёл себе талантливую, да? — Чёткие согласные и округлые гласные сталкивались с пьяной неуверенностью на её языке.
— Смотри на меня, — сказала она, приказ впился крюком в рёбра Лили. Не просьба. Повеление.
Голос Лили истончился до шёпота. — Я просто хотела помочь. Он повредил руку—
— Ваша порода всегда так говорит.
Она вонзила ногти глубже. — Ты напоминаешь мне того старосту, с которым я училась в школе. Красивый слизеринец с обаянием на языке и болью в руках, он тоже играл с магией, как с игрушкой, — её голос был ясен в своём презрении.
— Моя семья была волшебной сотни, если не тысячи лет. Ты не смеешь расхаживать так, будто сама её изобрела, — продолжила она, становясь громче, переставая шептать, слова рвались наружу сами.
— Твоя магия существует не только для того, чтобы цветы цвели. Твоя воля может отнимать жизни. Калечить врагов, а также близких, если не наберёшься ума, — её пальцы с длинными ногтями впились в руку.
Лили всхлипнула, рука горела там, где ногти женщины, казалось, расцарапали кожу до крови. — Пожалуйста... прекратите. Больно—
— Никогда больше не разговаривай с моим сыном.
С последним презрительным толчком женщина отпустила её. Лили пошатнулась, колени подогнулись, когда женщина развернулась и побрела прочь, походка неровная. Она поймала себя за перила в последний момент.
А потом свет замигал.
Не мягкое мерцание неисправной проводки, а судорожный вздох, оставивший приёмный покой залитым желтушным светом на три удара сердца дольше, чем следовало. Дыхание Лили перехватило.
Впервые она не знала, её ли это было возмущение вообще.
Лили сидела, свернувшись в углу, колени прижаты к груди, уставившись, стараясь ни о чём не думать, на царапины на линолеуме, которые выглядели так, будто могли быть засохшими пятнами крови.
А потом вдруг: — Лили! — И она обернулась, увидев мать, бегущую к ней.
— Лили. Слава богу. — Мамин голос сорвался на этих словах. — Мы с ума сходили. Миссис Шеффилд видела тебя на площадке несколько часов назад. Я знаю, что ты отвлекаешься и любишь бродить, но уже так поздно. Почему ты нам не сказала?
Плотина прорвалась. Лили уткнулась лицом в ладони. Она чувствовала мамины руки, скользящие по ней: проверяющие, нет ли ран, приглаживающие волосы — так она делала с тех пор, как Лили была достаточно маленькой, чтобы носить её на бедре.
— Тебе следовало сказать нам, что ты идёшь на площадку, — продолжила мама, отрывая руки Лили от лица и вместо этого обхватывая его ладонями. Её большие пальцы замерли, когда коснулись красного пятна, расцветающего на скуле Лили. — Милая, что случилось с твоей щекой? Она такая красная.
— Прости! — Слова вырвались мокрым всхлипом, прежде чем вопрос был закончен. — Мне так жаль, я не хотела—
— Тшш, всё хорошо, моя девочка. — Мама поцеловала её в лоб, тем поцелуем, от которого всегда становилось лучше, что бы ни случилось. — Пойдём домой.
Но Лили покачала головой, пальцы вцепились в мамины рукава. — Я не могу! Ещё нет. Я должна знать, он— — Образ руки мальчика, согнутой совсем неправильно, вспыхнул перед глазами. Что если им придётся её отрезать? Что если он истечёт кровью на операционном столе? От этой мысли новая волна сожаления накатила на неё.
Мама вздохнула, звук усталый, но понимающий. — Я поговорила с регистратором, которая нам позвонила. — Она убрала влажные волосы с лица Лили. — Они всё ещё вправляют кость, но это просто перелом. Такое случается.
В маминых глазах был невысказанный вопрос, но Лили не могла заставить себя объяснить. Слова прозвучали бы безумно даже для её собственных ушей.
— Я же говорила тебе не прыгать с этих качелей, — продолжила мама, в её голосе появилась знакомая нотка раздражённого беспокойства. — Посмотри, что случилось с твоим другом. Ему придётся лежать в больнице бог знает сколько.
Виниловый стул скрипнул, когда мама встала, протягивая руку. Лили взяла её, собственные пальцы маленькие и холодные в маминой ладони. Снаружи ночной воздух был прохладным после душной больницы, уличные фонари отбрасывали длинные тени на почти пустую парковку.
Мама не отпускала её руку всю дорогу домой. Ни когда они проходили мимо рыбной лавки с мигающей неоновой вывеской «ЗАКРЫТО». Мама проворчала, что крысы сейчас, наверное, пируют в этом заведении. Ни когда они пересекали узкий пешеходный мостик через канал, где вода блестела чёрная, как нефть, в лунном свете.
Лили держалась. Не так, как обычно: вырываясь, дёргая, всегда норовя сбежать — а крепко обхватив ладонь, мамино обручальное кольцо впивалось в её ладонь. Их сцепленные руки покачивались, мамина хватка — единственное устойчивое в мире неровного разбитого тротуара и ухмыляющихся теней.
Лили сидела, свернувшись в углу, колени прижаты к груди, уставившись, стараясь ни о чём не думать, на царапины на линолеуме, которые выглядели так, будто могли быть засохшими пятнами крови.
А потом вдруг: — Лили! — И она обернулась, увидев мать, бегущую к ней.
— Лили. Слава богу. — Мамин голос сорвался на этих словах. — Мы с ума сходили. Миссис Шеффилд видела тебя на площадке несколько часов назад. Я знаю, что ты отвлекаешься и любишь бродить, но уже так поздно. Почему ты нам не сказала?
Плотина прорвалась. Лили уткнулась лицом в ладони. Она чувствовала мамины руки, скользящие по ней: проверяющие, нет ли ран, приглаживающие волосы — так она делала с тех пор, как Лили была достаточно маленькой, чтобы носить её на бедре.
— Тебе следовало сказать нам, что ты идёшь на площадку, — продолжила мама, отрывая руки Лили от лица и вместо этого обхватывая его ладонями. Её большие пальцы замерли, когда коснулись красного пятна, расцветающего на скуле Лили. — Милая, что случилось с твоей щекой? Она такая красная.
— Прости! — Слова вырвались мокрым всхлипом, прежде чем вопрос был закончен. — Мне так жаль, я не хотела—
— Тшш, всё хорошо, моя девочка. — Мама поцеловала её в лоб, тем поцелуем, от которого всегда становилось лучше, что бы ни случилось. — Пойдём домой.
Но Лили покачала головой, пальцы вцепились в мамины рукава. — Я не могу! Ещё нет. Я должна знать, он— — Образ руки мальчика, согнутой совсем неправильно, вспыхнул перед глазами. Что если им придётся её отрезать? Что если он истечёт кровью на операционном столе? От этой мысли новая волна сожаления накатила на неё.
Мама вздохнула, звук усталый, но понимающий. — Я поговорила с регистратором, которая нам позвонила. — Она убрала влажные волосы с лица Лили. — Они всё ещё вправляют кость, но это просто перелом. Такое случается.
В маминых глазах был невысказанный вопрос, но Лили не могла заставить себя объяснить. Слова прозвучали бы безумно даже для её собственных ушей.
— Я же говорила тебе не прыгать с этих качелей, — продолжила мама, в её голосе появилась знакомая нотка раздражённого беспокойства. — Посмотри, что случилось с твоим другом. Ему придётся лежать в больнице бог знает сколько.
Виниловый стул скрипнул, когда мама встала, протягивая руку. Лили взяла её, собственные пальцы маленькие и холодные в маминой ладони. Снаружи ночной воздух был прохладным после душной больницы, уличные фонари отбрасывали длинные тени на почти пустую парковку.
Мама не отпускала её руку всю дорогу домой. Ни когда они проходили мимо рыбной лавки с мигающей неоновой вывеской «ЗАКРЫТО». Мама проворчала, что крысы сейчас, наверное, пируют в этом заведении. Ни когда они пересекали узкий пешеходный мостик через канал, где вода блестела чёрная, как нефть, в лунном свете.
Лили держалась. Не так, как обычно: вырываясь, дёргая, всегда норовя сбежать — а крепко обхватив ладонь, мамино обручальное кольцо впивалось в её ладонь. Их сцепленные руки покачивались, мамина хватка — единственное устойчивое в мире неровного разбитого тротуара и ухмыляющихся теней.
После того дня всё было так, будто колодец, из которого она черпала всю свою жизнь, тот, что всегда был полон тайных, мерцающих вещей, пересох за одну ночь. Ведро поднималось пустым. И как бы глубоко она ни тянулась внутрь себя, как бы отчаянно ни скребла пальцами по камням, она больше не могла до него достать.
Она поняла это, когда гортензии — огромные, лохматые шапки соцветий, которые мама подрезала с мрачной точностью каждую весну, их лепестки, менявшие цвет с голубого на розовый какой-то неведомой силой, — остались вялыми и безжизненными под её руками, их гигантские головы поникли в печали. Раньше она могла заставить их вздрогнуть и пробудиться, когда они страдали от летней жажды. Поворачивая их головы, чтобы они снова смотрели на неё, заставляя маму улыбаться их обновлённой силе, когда та возвращалась с работы выжатая и усталая, будто из неё высосали всю жизнь, без единого доброго слова на губах.
Но теперь, как бы она ни желала, они оставались печальными, какими были, мир повернулся к ней спиной, когда должен был быть у неё на побегушках.
Она пыталась каждое утро целую неделю. Соцветие, что раньше было голубым, края обгорели до коричневого, былая слава цвета выцвела в серое. Ничего. Гортензии вяли под её пальцами, не тронутые её волей, пока не стали красивы, как скомканная газета, их стебли наконец опустили головы под тяжестью некогда ярких соцветий.
— Странно, — сказала мама за чаем, разглядывая жалкий куст через кухонное окно. — Они обычно держатся до первых заморозков. Передай-ка соус, милая.