Chapter Text
Пролог
Осень в Олларии выдалась дождливой.
Ричард стоял у окна и смотрел, как вода стекает по мутному стеклу неровными дорожками, собирается в лужи на подоконнике там, где старая рама давно перестала быть преградой для непогоды. За окном была серая стена соседнего дома, облезлая штукатурка, ржавый кондиционер, который не работал уже года два, и клочок неба, тяжелого, как мокрое одеяло.
Съемная квартира на окраине пахла сыростью и старостью. Ричард снимал её уже третий год - дешево, хоть и далеко от университета. Зато никто не мешал. Соседи за стеной ругались редко, батареи грели еле-еле, но к этому он привык. К двадцати двум годам привыкаешь ко многому.
Сессия висела на носу, как тот самый ржавый кондиционер - вроде держится, но упадет в самый неподходящий момент. Курсовая по истории писалась через пень-колоду, источники путались в голове, а профессор, старый зануда с вечно недовольным лицом, требовал «глубины анализа». Какой глубины, если про Талигскую империю остались только обрывки десяток раз переписанных учебников? Революция, гражданская война, потом еще одна война, потом перестройка, развал, новые границы, новые названия. Кому теперь интересно, какие интриги плели при дворе каких-то там герцогов четыресто лет назад?
Ричард отошел от окна, включил чайник. Тот зашумел, заклокотал, наполняя кухню паром. Из холодильника достал пакет молока, налил в кружку, машинально поднес к губам и тут же поморщился -кислятина. Черт, срок годности прошел три дня назад. Надо вылить, но лень идти к раковине. Поставил кружку на стол рядом с ноутбуком, отхлебнул чая - горячий, безвкусный, просто чтобы согреться.
В ноутбуке висела вкладка с форумом, где кто-то советовал старый роман. «Красное на красном», автор В. Камша. Ричард читал пару страниц несколько дней назад, бросил - показалось скучным. Какая-то альтернативная история, выдуманные герцоги, но зато шпаги и мушкеты.
Сегодня он поймал себя на том, что снова открыл ту же страницу.
Имя главного героя Ричард, как у него самого. Это конечно подкупало. Фамилия не совпадала, но упоминалась в повествовании. После революции сто лет назад половина страны обрела фамилии бывших аристократов. Окделлы когда-то правили в Надоре. Революция все уравняла. Герцоги стали крестьянами, крестьяне - комиссарами, а теперь все стали просто людьми, пытающимися выжить в стране, которая никак не найдет себя в новом мире.
Ричард отхлебнул еще чая, покосился на кружку с прокисшим молоком. Надо вылить. Потом.
Палец сам нажал на ссылку с текстом.
«Часть первая. Красное на красном».
Он читал уже третий час, сам не заметив, как.
За окном стемнело окончательно. Фонари зажглись, разбрызгивая желтый свет по мокрому асфальту, по стенам домов, по редким прохожим, спешащим к метро. Дождь не прекращался, только менял интенсивность: то затихал до мелкой мороси, то снова бил по подоконнику тяжелыми каплями.
Ричард сидел в кресле, поджав ноги, ноутбук грел колени. Глаза уже устали, но он не мог оторваться.
Странное дело - мир, описанный в книге, одновременно притягивал и отталкивал. Талиг, Оллария, Лаик, Надор... Некоторые названия знакомые, некоторые искаженные, переставленные, будто автор играл в игру «угадай, что я имею в виду». Короли, герцоги, бароны - вся эта феодальная чепуха, от которой стошнило бы любого коммуниста. Войны за трон, интриги, дуэли. Люди убивают друг друга из-за того, кто кому как поклонился.
И посреди всего этого - Ричард Окделл. Бедный мальчик, последний в роду, которого таскают по интригам, как марионетку. Отец, организовавший восстаник погиб глупо и бессмысленно. Мать - застывшая статуя скорби. Сам он - слабый, неуверенный, ведомый. Идеальная жертва для всех, кто хочет дергать за ниточки.
Ричард поморщился, пролистывая очередную сцену, где «книжный» Ричард краснеет, бледнеет и слишком озабочен «держать лицо».
- Тряпка, - сказал он вслух. Голос в пустой квартире прозвучал глухо. - Ну просто тряпка.
И этот Алва... Рокэ Алва. Ричард читал его появления с нарастающим раздражением. Красивый, умный, циничный - классический типаж «плохого парня», Марти Сью от которого у читательниц подкашиваются колени. И который в реальной жизни был бы просто пьяницей, манипулятором, опасным типом с патологическим отсутствием эмпатии.
Он играет мальчишкой, как кошка мышью. То приблизит, то оттолкнет. То защитит, то унизит. Классика. Ричард видел таких в универе: красивых, уверенных, которые собирают вокруг себя свиту и перемалывают чужие жизни, потому что им скучно. Только там все заканчивалось слезами в туалете и парой сеансов у психолога, а здесь - война, смерть, судьба целой страны.
И все это подается под соусом романтики.
Ричард пролистнул еще пару страниц, наткнулся на сцену бала. Описание платьев заняло три абзаца, описание взглядов - еще пять. Кто на кого посмотрел, кто кому улыбнулся, кто кого пронзил взглядом... Господи, да кому это интересно? Где экономика, где социальная структура, где реальные механизмы власти? Автор, видимо, считала, что читателям важнее знать, какой бант приколола к корсажу какая-то там графиня.
Или он просто придирается?
Ричард отложил ноутбук на колченогий столик, потер глаза. В висках стучало - то ли от усталости, то ли от выпитого чая, то ли от этого дурацкого чтения. Надо было готовиться к экзамену, а он просидел полночи за книжкой, которую сам же считает глупой.
Рука машинально потянулась к кружке. Глоток - и он замер.
Кислятина. Твою ж...
Молоко. Прокисшее. Он выпил его, не заметив.
Ричард уставился на кружку, потом на пакет, сиротливо стоящий на столе. Три дня просрочки. Вкус - отвратительный, с горчинкой, но он так углубился в чтение, что просто не обратил внимания. Автоматизм, мать его.
- Кошки драные, - сказал он устало. - Теперь живот будет болеть.
Но болеть пока не начинало. Только легкая тошнота, которую можно списать на голод. Он не ел с обеда, если тот бутерброд с сыром можно было назвать едой.
Ричард посмотрел на часы - половина третьего ночи. Завтра к десяти к профессору, надо бы поспать. Он закрыл ноутбук, не выключая, просто захлопнул крышку. Экран погас, комната погрузилась в полумрак, освещаемый только уличными фонарями да тусклым светом из кухни.
Дождь барабанил по стеклу ровно, монотонно, как метроном. Старые рамы гудели от ветра, где-то скрипела форточка. В соседней квартире за стеной всхрапывал телевизор - сосед, дед-пенсионер, засыпал под новости, а просыпался уже под утреннее ток-шоу.
Ричард прошел в спальню, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Джинсы впились в живот, кроссовки давили на ноги, но сил снять их не было. Он просто лежал и смотрел в потолок, на котором плясали тени от проезжающих машин.
Мысли путались.
Этот мир... Талиг, каким он мог бы быть, если бы не революция? Если бы монархия устояла, если бы Окделлы остались у власти? Бред, конечно. История не терпит сослагательных наклонений. Все случилось так, как случилось. Его предки проиграли, страна пошла другим путем, и теперь он сидит в съемном жилье на окраине и читает про то, как могло бы быть.
Или не могло?
В книге все иначе. Там другие герои, другие страны, другие законы. Автор просто взяла знакомые названия и построила из них свой мир. Как дети строят замки из кубиков - похоже на настоящие, но не настоящие.
А Рокэ... Интересно, существовал ли реальный прототип у этого персонажа? Какой-нибудь кенналийский гранд, богач, авантюрист и филантроп, которого потом романтизировали до неузнаваемости? Историю пишут победители, а победители любят красивые легенды.
Ричард зевнул, прикрыл глаза. Последняя мысль перед сном была смутной, как тени на потолке:
«А ведь могло бы быть интересно, если бы...»
Если бы что? Если бы он попал туда? Если бы увидел все своими глазами? Глупо. Мечты подростков, которые начитались фэнтези. Взрослые люди в такое не верят.
Взрослые люди верят в необходимость оплачивать жкх, в сессии, в прокисшее молоко и в то, что завтра снова пойдет дождь.
Глава 1
Он проваливался в сон медленно, как в холодную воду.
Сначала исчезли звуки - дождь стал тише, соседский телевизор замолк, даже машины за окном куда-то пропали. Потом исчезли запахи - сырости, старой мебели, пыли. Осталась только темнота, густая, ватная, и ощущение падения.
А потом пришел холод. Не тот, когда из-под одеяла торчит нос. Другой. Промозглый, каменный, проникающий в кости, в самую сердцевину. Холод, от которого не спасают ни стены, ни одежда, ни дыхание.
И запах. Дым. Воск. Прелое сено. Что-то еще - неуловимое, древнее, чужое. Запах, которого не бывает в бетонных коробках с центральным отоплением. Запах времени.
Ричард попытался открыть глаза и не смог. Веки были тяжелыми, будто налитыми свинцом. Тело не слушалось, пальцы не шевелились, даже вздох давался с трудом, грудь сдавило, как будто сверху положили камень.
Сквозь шум в ушах пробился звук.
Шаги. Тяжелые, по каменному полу. Скрип половицы. Голос, женский, испуганный, далекий:
- ...господин... молодой тан...
И еще один, мужской, грубый, недовольный:
- Горячка. Соборовать бы надо. Но не выживет, поди.
- Типун тебе на язык!
- Я правду говорю. Слабый он. С рождения слабый.
Ричард рванулся сквозь темноту, сквозь вату, сквозь камень на груди. Он хотел закричать: «Я не слабый! Я здесь! Я жив!», но горло сдавило спазмом, и вместо крика вырвался только хрип, тихий, жалкий, почти неслышный.
А потом он провалился снова.
Второе пробуждение было хуже. Потому что он понял: это не сон.
Глаза открылись сами собой, но в первое мгновение Ричард ничего не увидел - только серый полумрак, дрожащие тени и пятно света где-то сбоку. Он моргнул, привыкая, и реальность вползла в сознание медленно, как яд, как отрава, как понимание того, что случилось непоправимое. Потолок. Не его побелка с желтыми разводами от протечек. Не старая люстра с одной перегоревшей лампочкой. Дубовые балки. Темные, массивные, грубо отесанные. Между ними каменная кладка, неровная, с выступами известки. Где-то высоко узкое окно, забранное частой решеткой, и в него сочится серый, болезненный свет.
Ричард попытался сесть и не смог. Тело было чужим. Маленьким, слабым, ломким, как сухая ветка. Руки, которые он поднес к лицу, были не его руками. Тонкие, бледные, почти прозрачные в этом скудном освещении. На запястье синяк, свежий, темно-лиловый. Откуда?
Голова кружилась. В висках стучало, во рту было сухо и горько, как будто он неделю ничего не пил. Каждое движение отдавалось болью в мышцах, в суставах, в спине, которая ныла так, словно он спал на камнях.
Ричард опустил взгляд. Кровать широкая, но короткая, с высоким изголовьем, на котором вырезаны какие-то звери. Тюфяк, набитый соломой - он чувствовал, как она колется сквозь грубую ткань простыни. Одеяло тяжелое, шерстяное, пахнет овчиной и пылью.
Напротив кровати - камин. В нем тлеют угли, едва давая тепло, и этого тепла едва хватает, чтобы сделать холод просто невыносимым, а не смертельным. Выцветшие габелены, с изображением охоты: всадники, собаки, олени, все в коричнево-зеленых тонах, расплывшихся от времени. Узкое, как бойница окно. За ним серое небо, мокрые ветки, далекие холмы, укутанные туманом.
И холод. Вездесущий, пронизывающий, от которого не спасает ни одеяло, ни жалкие угли в камине.
Ричард открыл рот, чтобы закричать. Из горла вырвался только хрип.
Он попытался снова с тем же результатом. Голосовые связки не слушались, пересохшие, воспаленные, как и все это тело. Он посмотрел на свои руки снова. Поднес их к лицу, ощупал щеки - острые скулы, впалые щеки, нос - вроде его, но тоньше, моложе. Волосы длинные, спутанные, пахнущие потом и болезнью.
Сколько ему здесь? Лет восемь? Девять? Меньше, чем в реальности. Намного меньше. Паника накрыла медленно, как волна в стоячей воде. Сначала дрожь в пальцах, потом холодный пот на спине, потом - удар в грудь, от которого перехватило дыхание.
- Нет, - прошептал он наконец. Голос прозвучал сипло, жалобно, по-детски. - Нет. Это сон. Это просто сон.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла женщина. Высокая, худая, в темном платье, закрывающем шею до самого подбородка. Волосы убраны под чепец, лицо бледное, изможденное, с темными кругами под глазами и плотно сжатыми губами. Она смотрела на Ричарда так, как смотрят на умирающего, который вдруг открыл глаза - с надеждой и одновременно с готовностью к самому худшему.
- Ричард.
Голос у нее был низкий, усталый, без интонаций.
- Ричард, ты слышишь меня?
Он смотрел на нее и не мог вымолвить ни слова. Потому что узнал. На самом деле с первых секунд в этом мире, по словам «тан», по всему что окружало и ощущалось, он подсознательно знал что это Надор, ведь именно так он все и представлял.
Мирабелла, герцогиня Окделл, вдова, сломленная горем, застывшая статуя, которая существует только для того, чтобы страдать и укорять главного героя.
Она стояла перед ним. Живая. Настоящая.
- Вы... - начал Ричард и закашлялся. Грудной, рвущий горло кашель сотряс все тело, заставил согнуться, вцепиться пальцами в шерстяное одеяло.
Женщина, Мирабелла, шагнула к нему, села на край кровати, прижала ладонь ко лбу. Рука у нее была холодная и сухая.
- Жар спадает, - сказала она, ни к кому не обращаясь. - Слава Создателю.
- Где... — прохрипел Ричард, когда кашель отпустил. - Где я?
Она посмотрела на него странно. Будто он спросил, какого цвета небо.
- Дома, - ответила она медленно. - В Надоре. Ты в своей комнате. Ты был болен, Ричард. Очень болен. Лекарь сказал... - она запнулась. - Неважно, что он сказал. Ты жив. Это главное.
- Сколько? - спросил он, снова заходясь кашлем. - Сколько я был болен?
- Две недели, - женщина отвела взгляд. - Мы уже... мы думали...
Она не договорила. Встала, поправила подол, одернула рукава. Механические движения человека, который привык делать то, что должно, не вкладывая в это никаких чувств.
- Я пришлю Мэб. Она принесет бульон. Тебе нужно есть.
И вышла, не оглядываясь.
Дверь закрылась - тяжелая, дубовая, с железными петлями, которые жалобно скрипнули. Ричард остался один.
Он смотрел на эту дверь, на каменные стены, на узкое окно, на гобелены с охотой, на тлеющие угли в камине - и не мог поверить.
Это не сон. Это не бред. Это не горячечный кошмар.
Это реальность. Он в теле Ричарда Окделла, маленького мальчика, который мог умереть от горячки после гибели отца. И, который, кажется, на самом деле умер. Потому что иначе как объяснить, что сюда вселился он?
Мысли путались, скакали, разбивались о стену непонимания. Ричард попытался встать и едва не упал, когда ноги подкосились. Тело было слабым, как у новорожденного котенка. Он схватился за резную спинку кровати, перевел дыхание, сделал шаг. Еще один. Босые ступни коснулись каменного пола и он вздрогнул от холода. Пол был ледяным. Ричард сделал еще шаг, держась за стены. Добрался до окна. Вцепился пальцами в каменный подоконник, подтянулся, выглянул наружу. Серый день. Туман, ползущий по холмам. Голые ветки деревьев. Внизу двор, вымощенный булыжником, мокрый, скользкий. Какие-то постройки -конюшни? сараи? - сложенные из того же серого камня. Люди в грубой одежде, копошащиеся у колодца. Лошадь, которую ведут под уздцы. И скалы. Серые, неприступные, укутанные туманом. Надор. Дикий, холодный, бедный край, где люди умирают молодыми, а жизнь человеческая ничего не стоит.
Ричард смотрел на этот пейзаж и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжелая волна. Не страха. Нет. Страх придет потом. Сейчас было только осознание.
Он не вернется домой.
Этого не может быть, потому что не может быть никогда, но это случилось. Он здесь. В этом теле. В этом времени. В этом мире, где нет ни аспирина, ни антибиотиков, ни горячей воды, ни туалетной бумаги. Где люди убивают друг друга на дуэлях из-за косого взгляда. Где голод обычное дело, а болезни -приговор. Где его тело - тело мальчика-герцога, последнего в роду, который должен либо выжить, либо умереть, и никому до этого нет дела, кроме нескольких человек.
И где существует Рокэ Алва. Красивый, циничный, опасный. Который здесь настоящий, живой, и когда-нибудь они встретятся.
Ричард сжал пальцы на холодном камне подоконника так сильно, что побелели костяшки.
- Я не тряпка, — сказал он вслух. Голос прозвучал тихо, но тверже, чем раньше. - Я не жертва. Я выживу. Я справлюсь. Я не дам себя сломать ни этому миру, ни этому... никому.
Внизу во дворе кто-то крикнул, заржала лошадь и женщина у колодца уронила ведро, вода разлилась по булыжникам темной лужей.
Ричард смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, просыпается злость на автора, которая написала эту книгу. Злость на себя, который ее читал. Злость на прокисшее молоко, ставшее дверью между мирами. Злость на этот холод, на эту грязь, на этих людей, которые живут по законам, не имеющим ничего общего с тем, во что он верил.
В его мире человеческая жизнь была высшей ценностью. Здесь она - разменная монета. В его мире можно было пожаловаться, если тебя обидели. Здесь обиженные умирают. В его мире были права человека, закон, защита. Здесь есть только сила, хитрость и удача.
Он отпустил подоконник, повернулся спиной к серому небу и туманным холмам. Сделал шаг обратно к кровати, держась за стену. Потом еще один. Каждый давался с трудом. Каждый вдох - с болью в груди. Но он шел. Потому что другого выхода не было. Он здесь. Он выживет.
И будь проклят тот день, когда он открыл эту дурацкую книгу.
Дверь скрипнула снова. На пороге стояла девочка лет десяти, в простом платье, с рыжими волосами, выбивающимися из-под чепца. В руках она держала деревянную миску, от которой шел пар.
- Господин, — сказала она робко. — Госпожа велела передать куриный бульон.
Ричард посмотрел на нее. В книге не было никакой Мэб. Или была? Он не помнил. Он вообще мало что помнил из этой чертовой книги, кроме того, что касалось главного героя и Алвы.
- Поставь на стол, - сказал он. Голос все еще хрипел, но звучал уже увереннее. - И скажи... скажи матери, что я приду к ужину.
Девочка уставилась на него круглыми глазами.
- Тан, вы же... вы больны. Лекарь сказал...
- Плевать, что сказал лекарь, - отрезал Ричард. И сам удивился своей резкости. - Я приду. Передай.
Мэб кивнула, поставила миску на грубый деревянный стол у стены и выскользнула за дверь быстрее, чем он успел сказать еще слово. Ричард сел на край кровати, обхватил голову руками. Сумасшествие. Полное, абсолютное сумасшествие.
Ричард поднял голову, посмотрел на миску с бульоном. Пар все еще поднимался, щекотал ноздри запахом - простым, домашним, почти успокаивающим.
Надо есть. Надо жить. Надо выжить.
Он встал, доковылял до стола, взял миску в руки - горячо, пришлось перехватить за края. Поднес к губам, отхлебнул. Бульон был пресным, чуть соленым, с плавающими жирными кругами. Никаких специй, никакой зелени, просто вода, в которой варилась тощая курица. Но это была еда. Первая еда в этом мире.
Ричард пил медленно, чувствуя, как тепло разливается по груди, по желудку, по ослабевшим рукам. Как жизнь по капле возвращается в это измученное болезнью тело. За окном все так же моросил дождь.
Где-то далеко, за холмами, за туманом, лежала Оллария - столица, где плелись интриги и решались судьбы. Где-то в той стороне, думал Ричард, сейчас живет Рокэ Алва. Красивый, опасный, не знающий, что в Надоре, в промозглом замке, очнулся от горячки мальчик, которому суждено с ним встретиться.
Или не суждено?
Ричард поставил пустую миску на стол.
- Я не тот Ричард, - сказал он тихо. - И жить буду по-своему.
В камине догорали угли. За окном сеял дождь. Начиналась новая жизнь.
