Archive of Our Own

Chapter Text

Нет, как же все-таки Илья собой гордился в этот день. Ни первая золотая медаль на чемпионате мира, ни вторая, и даже не день, когда он приземлил таки впервые четверной аксель, не стояли рядом с этим — и он лыбился, как последний придурок, пока папа рассчитывался с кассиршей в цветочном. Чуть не подлетал и не начинал крутить прыжки прямо там, он вообще чуть не въебался в дверь и не снес стойку с готовыми букетами. Отцу пришлось схватить его за шкирку и буквально выволочь из магазина, лишь бы ничего не перевернул.

Огромный букет (двадцать одна штука, а столько ему лет недавно исполнилось, между прочим!) розовых (малиновых!) пионов разместился на переднем сидении. Илья же плюхнулся на заднее. Цветы ему не доверили (глупости. это же он их и будет дарить, вообще-то), а поменяться с букетом местами папа тоже не дал.

— Сгинь с глаз моих, — сказал он, когда Илья запихнул себя на заднее сидение автомобиля. Мешало ему собственное возбуждение от предстоящей встречи — его буквально потряхивало, некуда было себя деть, хотелось бегать, прыгать, нарезать круги прямо на тротуаре. — Хватит ерзать. И пристегнись.

Если отец хотел так его пристыдить, то Илья его явно разочаровал. Нет, он пристегнулся, конечно — не хватало еще убиться в день, который он так ждал. Если уж Илья и планировал его не пережить, то уже совсем по другой причине — отцу об этом знать было необязательно. Хотя он, судя по мрачному взгляду в зеркало заднего вида, все прекрасно понимал. Ну что ж. Не вина Ильи, что его личная жизнь становится достоянием общественности. В смысле, его семьи.

Такова уж жизнь профессионального спортсмена. Омеги профессионального спортсмена, поправил себя Илья. Не всем так не везет. Миша вон, с Урмановым не обсуждает никакие свои циклы — у него чуть пар из ушей не повалил, когда Илья спросил его об этом без задней мысли. Кажется, он до сих пор не отошел от знания, что Илья-то как раз с отцом своим (и с Рафом, но даже это менее позорно) вынужден и график течек вести, и таблетки отсчитывать, и даже про секс делиться. Чего Илья, кстати, не делал бы: только скрытностью бог его обделил.

Буквально в один из самых первых его раз, когда он шнуровал коньки в раздевалке перед тренировкой, к нему подошел папа и молча протянул пакетик. Илья так растерялся, что даже не спросил, а че это такое вообще. А когда открыл, то поперхнулся воняющим от пота воздухом.

— Рассчитываю на твою благоразумность, — только и сказал папа, прежде чем развернуться и выйти. — Жду тебя на льду.

Пакет с презервативами и противозачаточными оказался в сумке, и там же благополучно был забыт, когда вечером Илья опять сбежал из своего номера. За что получил утром по шапке от отца — тот обнаружил не вскрытую упаковку и пустую постель, и Илье пришлось добрые полчаса слушать про то, что он дурак малолетний и не понимает ничего, только ушами хлопает: что он и свою карьеру подорвет, и Мишину — на этом моменте Илья так охуел, что начал орать в ответ о вторжении в личную жизнь, о копании в его вещах, да и с чего он взял, что это Миша, да и что они с Мишей даже сексом еще не занимались. В смысле, не с Мишей— ой, блять. В общем, всегда действенным способом было сесть и разреветься, чтобы его пожалели и поцеловали в лоб. И хоть так очень хотелось сделать, это закончилось где-то еще даже до юниорских соревнований; и теперь оставалось только подтереть сопли и клятвенно пообещать практиковать только безопасный секс. Отец, конечно, сперва потребовал вообще принять целибат, но на это Илья был категорически не согласен. Хоть они с Мишей и правда дальше поцелуев и петтинга на тот момент еще не заходили, но отказаться от перспективы секса с ним не очень-то и хотелось. Пусть и нужно было для этого хоть раз включить думалку, которая, как назло, рядом с Мишей отключалась беспросветно.

А вот Мише перспектива отказа от секса казалась куда заманчивее, чем бесславная смерть от рук отца своего избранника. Илья не понимал, что он там себе напридумывал и с чего вообще так его боялся — папа никогда любовью к рукоприкладству не отличался и мог вспылить на самого Илью разве что когда тот не берег себя на льду и не слушался четких тренерских указаний. Но Миша отчего-то испытывал от одного его упоминания практически животный ужас и предпочитал лишний раз на глаза не попадаться. Особенно, когда они уже прям начали спать. Целиком и полностью, как Илье и хотелось. И от этого правда отказываться казалось совсем уж кощунством — пусть и приходилось слушать лекции постоянно и регулярно осматриваться у врача, носить с собой таблетницу и считать дни в календаре. Все это окупалось в тот же момент, когда он снова видел Мишу, когда мог обнять его, уткнуться носом в шею, почувствовать биение его сердца и пальцы в собственных волосах. Ради него Илья был готов любые горы свернуть — что уж там говорить о таблетках.

Ради Миши можно быть и потерпеть.

Все течки он отменял таблетками, закидываясь ими по расписанию, чтобы потом это все свалилось на него в многократном размере уже позже. Обычно это было в несезон — тогда можно было позволить себе свалиться с температурой в обнимку с грелкой на несколько дней, пока тело отчаянно требовало чужого тепла. До появления Миши в его жизни это было абстрактное желание: чтобы его обняли, погладили по голове и поцеловали в лоб. Первая такая течка после начала их отношений стала абсолютно невыносимой, вспоминать ее не хотелось. Его метало по кровати без сна несколько дней и ночей подряд, очень хотелось плакать и выть, а еще больше хотелось ебаться. Стоило ему закрыть глаза, как мозг мгновенно рисовал картинку склонившегося над ним Миши, ужасно хотелось целоваться и его член в себе как можно скорее. От этих фантазий становилось очень стыдно и жарко, живот буквально горел. Повезло, что телефон остался в сумке, до которой дойти на подкашивающихся ногах было невозможно, так что Илья не наделал много того, чего в горячке хотелось. В частности, не попросил Мишу срочно прилететь и выебать его; они тогда вообще еще ни разу не спали, целовались всего два или три раза. Но мозгу этого хватило, чтобы мишины губы на коже ощущались так ярко, словно это и правда происходило — и волосы под пальцами в воображении рассыпались кудрявыми прядками. Илья позорно дрочил, засунув в себя аж три пальца, тек так, что простыню потом пришлось высушивать феном, плакал и скулил, еще сильнее плакал потом от осознания, что теперь так будет всегда. До момента, когда они и правда не смогут провести течку вместе.

Чем они, собственно, и планировали теперь заняться.

Отцу, конечно, это все не нравилось. По его же собственным словам, выглядело это так, словно он породистых собак друг с другом скрещивал. Никто из них, конечно же, предпочел бы этим всем не заниматься и ничего не обсуждать, но так уж вышло. В его и без того забитом расписании необходимо было выделить время так, чтобы оно было обговорено заранее и не конфликтовало с остальными планами. Издержки профессии, так сказать. А то, что приходилось для этого задействовать Мишу... В одиночестве свои течки после нескольких неудачных экспириенсов, которые переносились все хуже, каждый из которых вызывал желание вздернуться на ближайшем столбе, ему проводить не хотелось, терпеть отсутствие Миши в самый важный момент было невыносимо.

И вот мы здесь. И вот они встречают Мишу с аэропорта с огромным букетом пионов, а Илья не может усидеть на месте, как будто в жопу ему засунули электровеник, а руки-ноги так и чешутся подскочить и понестись на предельной скорости вперед, вперед, пока он не сможет сжать самого важного человека в своих объятиях.

В какой момент Миша стал самым важным отследить было сложно. Просто однажды Илья проснулся посреди ночи, пока Миша сопел у него на плече, и его вдруг осенило, что все медали, достижения, рекорды — все это меркло в сравнении. С тем, как сильно он любил и как ощущал себя любимым. С тем, как внутри все успокаивалось, стоило Мише оказаться рядом. С тем, что в какой-то момент комфорт и счастье стали ассоциироваться именно с ним. С его руками и губами на своей коже. С его самым теплым на свете взглядом. И жизнь без него — вдали от него — становилась ожиданием.

И больше терпеть Илья не мог. Как только машина притормозила у слишком знакомого терминала, он распахнул дверь, выпрыгнул (Илья, блять!), не дожидаясь парковки, и вылетел на улицу. Шапка и шарф остались в салоне, да и похуй, сейчас это совсем не волновало — и расстегнутая куртка, и растрепанные волосы, и наверняка безумные глаза. Отец все равно не успеет его догнать, чтобы перестал позориться.

С Мишей они практически сталкиваются. Ювелирно — тот оказывается по ту сторону раздвинувшихся дверей. Илья не успевает до конца отобразить, что происходит, как хватает Мишу за руки и оттаскивает в сторону, чтобы уже нормально в него вцепиться.

То, что их могут узнать, его тоже не волновало. Как будто всем не похуй — скорее выбесятся на то, что они проход занимают. Илье и на это было бы все равно: но обниматься хотелось сильнее, чем переругиваться с незнакомцами.

Мишины руки проскальзывают под расстегнутую куртку, останавливаясь на пояснице. Он длинно выдыхает, оказываясь холодным носом на шее. Илья вздрагивает от неожиданности, но притягивает к себе только крепче.

— Илюш, — слышит он хриплое, и такие же холодные губы прижимаются к коже коротким касанием совсем близко к феромоновым железам. От этого по спине пробегают мурашки. — Илюш.

Мысли в голове замедляются. Есть только Миша, его всегда успокаивающий яблочный запах, гладящие руки на пояснице, тихий голос. Его тепло. Илье хочется врасти в него, раздвинуть мишины ребра и залезть внутрь, чтобы у них было одно на двоих сердце и чтобы Миша никогда никуда от него не уезжал. Навсегда стать одним целым. Ну или хотя бы откусить от Миши кусочек, чтобы был с ним рядом. Внутри.

У Ильи кружится голова.

Если быть честным, он ничего не слышит вне мишиного дыхания, и когда тот немного отодвигается, то Илья тянется за ним с тихим жалким звуком, не желая отпускать. Но Миша моментально напрягается, руки его исчезают со спины, и приходится таки обратить внимание на нашедшего их отца.

— Здравствуйте, — говорит Миша сиплым голосом. Кашляет, прикрыв рот кулаком. Перестает касаться Илью в принципе. Как будто это может как-то помочь их ситуации: Миша приехал к нему под новый год все-таки не чай пить. И даже не сидеть чинно в комнате с открытой ради нервов родителей дверью. И у Ильи в сумке — не забыть бы ее — не по приколу лежат запасы таблеток. Вот от этой мысли щеки и уши уже ощутимо краснеют. Да ладно. Отец не один раз ловил их за поцелуями, потерпит. И чего Миша все еще его боится?

— Здравствуй, — говорит отец. Переводит взгляд на Илью, и в глазах его отражается вселенское смирение и принятие. — Горе ты мое луковое, ты ж заболеешь сам и Мишу заразишь.

Илья покорно принимает протянутые ему шарф и шапку, натягивая ее по брови. Миша, между прочим, стоит тоже расстегнутый и совсем не закутанный. Илья вяжет ему на шею свой шарф.

— Мне не холодно, — отпирается Миша, но позволяет закрыть себе шею и рот с носом толстой тканью. — У вас гораздо теплее. Почти весна.

У папы это вызывает улыбку, и он что-то бросает про то, что скучает по зиме. Разворачивается, ведя их к машине — Илья пользуется этим, чтобы вцепиться в мишину ладонь. Она холодная; сжимает его пальцы в ответ.

Уже подойдя, он вспоминает про букет. Шепчет Мише закрыть глаза. Цветы едва пролезают в приоткрытую переднюю дверь — больше не отодвинуть, она въебется в бордюр. Когда Мише разрешают отнять от лица руки, тот вспыхивает так ярко, что в голову лезут шутки про малиновый цвет. Еще бы. Если бы Илье такой букет вручили, он бы умер прямо на месте; и смущенного Мишу видеть ему очень-очень нравится.

— Господи, — шипит тот, пытаясь запихнуть цветы обратно в машину. — Придурок. Убери.

Щеки у него красные, и явно не от мороза. Илья не может удержаться от того, чтобы чмокнуть в скулу — и это оказывается ошибкой, потому что хочется целовать Мишу снова и снова, пока губы не отвалятся: но отец снова кашляет, привлекая к себе внимание, а Миша активно его отпихивает, становясь только краснее. Это не помогает унять желание целоваться.

Спереди все еще лежит букет, но даже если б его там не было, Илья завалился бы назад. Даже если бы на этот раз отец переобулся и попросил его пересесть. Ну уж нет. Теперь его за уши не оттащишь.

— Илья, — говорит папа, когда они все оказываются в машине. Закрывает глаза, сжимая пальцами переносицу. Выдыхает. — Пристегнись.

Достаточно сложно пристегнуться с перекинутыми через Мишу ногами. И руками. Между ними ни миллиметра свободного пространства; зато половина заднего сидения свободна, туда можно хоть двух человек посадить. Миша сидит недвижимо, как статуя, руки его сложены на коленях, как у школьника. Как будто, если он двинется, то кукла из Игры в кальмара в лице Романа Скорнякова точно пристрелит его на месте.

Хотя, судя по выражению лица папы, он бы с большей охотой застрелился самостоятельно.

Поняв, что они никуда не поедут, пока он не пристегнется — а оказаться наедине с Мишей в снятой квартире необходимо уже прямо сейчас — Илья таки сползает на сидение с недовольным лицом. Ремень, впрочем, не мешает опустить Мише на плечо голову и вцепиться в него так, чтобы было понятно — никогда и никто не отберет. Миша в ответ слабо сжимает его пальцы. Хорошо. Значит, еще не умер от ужаса.

Таблетки, тригерящие течку, были выпиты еще вчера, за сутки — и они отлично дают о себе знать. Сказывается, конечно, и встреча после разлуки, присутствие Миши рядом вместо привычного голоса в трубку по вечерам, его тепло, запах, его руки и губы совсем рядом, которые не поцеловать, если Илья не хочет переться до квартиры пешком. Отстой.

Хорошо знакомые улицы тянутся просто бесконечностью. Рука Миши и его плечо отдают жаром даже сквозь куртку, и терпение у Ильи постепенно заканчивается. Он и так уже заждался, считал буквально до секунды, даже таймер поставил, когда там у Миши сядет самолет. А теперь вдруг — нельзя.

Миша пинает его в икру, когда Илья пытается незаметно для папы пролезть пальцами под куртку. Краснеет еще сильнее — и хочется одновременно исцеловать и вылизать его щеки, а еще перегнать кровь кое-куда пониже; от мысли об этом волоски на шее шевелятся.

Да уж. Илья и обычно не сильно-то в адекватном состоянии рядом с Мишей, особенно при первой после разлуки встрече — а сейчас он чувствует разгорающийся жар внизу живота. Знакомый и одновременно пугающе-неизвестный. В каждую течку его бесило чужое присутствие, хотелось, чтобы его оставили в покое и не трогали, тело ужасно раздражалось от любого прикосновения. Но своего альфу оно считывало как продолжение себя, как недостающую конечность, его хотелось рядом с собой всегда, касаться как можно больше и как можно чаще. Очень хотелось Мишу раздеть даже не по самым очевидным причинам, а потому что трогать его было необходимо абсолютно везде. Чувствовать его кожу на своей. Блядство.

Интересно, Миша хоть немного чувствует себя так же?

Честно говоря, Илья не до конца понимает все эти механики. Он и свои-то понимает не особо хорошо, только что врач ему говорил и родители. Они явно получше знают. А все эти яйцеклетки, циклы, феромоны — какая нахуй разница, все равно он ни с чем из этого не столкнется напрямую, только с болящим животом и залитыми смазкой бедрами. Гон, кажется, вообще от всяких положений луны и прочей хуйни не зависел совсем — он мог прийти совершенно рандомно из ниоткуда. Илья Мишу в таком состоянии видел лишь один раз, почти год назад, на чемпионате мира — при первой же встрече его прижали к стенке и искусали всю шею до следов. Илья чуть не кончил в штаны прям там, у него подкосились ноги и исчезли вообще все связные мысли в голове. Оставив с десяток пятен на его горле, Миша отстранился и только тогда, кажется, пришел в себя. Пришлось его успокаивать, приносить воды — пока Илья за ней бежал по коридору, словил примерно миллион косых взглядов — и потом бежать уже за тоналкой к девочкам. Отвечать на их вопросы. А потом снова успокаивать Мишу.

Было это, конечно, странно. У Миши потряхивало руки, и он объяснил, что глаза просто заволокло пеленой и он ничего не мог с собой поделать. А вдруг Илья не хотел? А вдруг Илья бы не захотел, а Миша не смог бы остановиться? Даже напоминание, что Илья вообще-то вполне себе может его оттолкнуть и пересилить, не помогло. Миша собирался сторониться его весь чемпионат от стыда, так что пришлось все взять в свои руки. Отец, конечно, когда увидел его шею на следующий день, чуть в обморок не упал. Пришлось приносить воды уже ему.

Так что гон, видимо, зависит по большей части от омеги рядом. Мишу никогда ни на ком кроме него не клинило так, и это очень приятно осознавать. В такой период вместо бесконечной нежности и ласки он становится чуть погрубее, чего порой в течку и хочется — чтобы его уткнули лицом в подушку и выебали. Да сука. Как доехать-то до этой ебаной квартиры.

Поездка оказывается некомфортной для всех присутствующих — неудивительно. Хотя букету, кажется, охуенно: отец аккуратно возит, так что тот покоится себе на переднем сидении. А Илье нельзя даже оправдаться резкими поворотами, когда он вжимается Мише в бок насколько ему позволяет врезавшийся в живот ремень безопасности. Мише тоже, впрочем, не оправдаться, когда он таки соскальзывает ладонью Илье на коленку, чтобы тут же отдернуть ее, словно обжегшись.

Кинк на публичность еще не развился. Ну ладно. Илья, впрочем, не настолько конченный, чтобы домогаться до него в присутствии своего же родителя — подумаешь, держит его за руку и пытается укусить за ухо. Что в этом такого? Папа сам виноват.

И вообще. Надо было Илью вперед пересадить, и всего этого бы не было. А так ему, считай, дали карт-бланш на подразниться. И делайте скидку еще на то, что у него течка точно начнется в ближайшие несколько часов. И потому что таблетки действовать начнут, и потому что рядом Миша. А когда он из изваяния превратится в нормального человека, так вообще. По спине уже и так бегают мурашки от его короткого касания коленки.

Машина тормозит у одного из невысоких зданий. Папа, кажется, говорит что-то, а потом Миша просовывает между их тел руку — чтобы, к сожалению, всего лишь расстегнуть свой ремень безопасности. Потом и Ильи — и прежде чем удается приклеиться к Мише уже нормально, ему прилетает тычок под ребра. И вот Миша уже выскакивает из машины, как сбегающая добыча. Приходится выползти на тротуар с другой стороны.

— …в сейфе около двери. Код я скинул тебе в смс. Илья? …Илья?

— А?

Илья, честно говоря, не слышал вообще ничего, что сказал отец. Он только сейчас в принципе нормально на него смотрит; нервно сцепленные мишины пальцы было гораздо интереснее рассматривать.

— What did you say?

Папа вытирает лоб рукой. Отводит взгляд.

— I said… да черт с тобой. Миша. Ты же слышал меня?

Так же нервно дергается кадык на чужой бледной шее; шарф немного сполз. Надо поправить, но зачем, если так лучше смотрится?

— Ага. Да. Ключ в сейфе. Пароль вы скинули Илье.

— Тебе лучше скину.

— Откуда у вас… хорошо. Да. Давайте.

Отец говорит еще что-то, теперь обращаясь к Мише, а значит, можно совсем не слушать. Ничто теперь не отвлекает его от жадного пожирания Миши взглядом — и если он постепенно подползает все ближе и ближе, то так только кажется. Какие к нему вопросы? Разве странно хотеть касаться своего парня, когда они не видели друг друга уже давно?

Миша подпрыгивает, когда Илья касается его совсем ледяной ладони. Кровь как будто и правда полностью прилила к его щекам и ушам. Кажется, что краснее они точно быть не могут, но Миша умеет его удивлять.

— Мы поняли, — сипит Миша, и вот на его слова уже можно обратить внимание. — До свидания.

— Напишите, как… Или лучше не пишите. С новым годом заранее. Выйдите в сеть хоть раз, чтобы мы с мамой знали, что вы там живы хотя бы, — папин голос звучит словно через помехи. — Воду пейте хотя бы пару раз в день, — совсем невпопад. — В холодильнике еда есть. И не убей мне сына, пожалуйста. И ты, — тычок в плечо, — Мишу не убей. Понял?

— Почему убить сразу, — бормочет Илья. Мишина куртка пахнет самолетом, а самим Мишей лишь отдаленно. — Так. Покусать, может.

— Все, — говорит папа. — Пока.

Где-то на фоне хлопает дверь машины. Миша не очень-то аккуратно толкает Илью в плечо, чтобы отошел с дороги. Это, впрочем, не заставляет Илью от него отлипнуть.

И тут же становится дико смешно. Слышно двигатель, как машина разворачивается, скрипя шинами, как медленно она глохнет вдали. Илья не смотрит — он лежит лицом Мише в плечо, его пробирает истерическим смехом.

— Господи, — слышится сверху. Илья хихикает; облизывается. Рука ложится ему на голову, пальцы проскальзывают под шапку, массируя затылок. — Ты и правда горе луковое.

— Почему луковое? — интересуется Илья тихо. Губам холодно от ткани чужой ветровки. — Потому что плачешь от лука?

— Наверное.

Они стоят так еще секунд, наверное, тридцать — Илья не знает, знает только, что хотелось бы стоять, вжавшись друг в друга, гораздо дольше. Но Миша отстраняется — рука его пропадает, и голове внезапно становится очень холодно, хоть шапку с него и не снимают.

— Нам сюда.

Илья знает этот дом и эту квартиру. Он не в первый раз тут — и до этого надо было где-то проводить течки. Все, как обычно — мама приготовила ему еды, внутри его ждут грелка и теплое одеяло, которое Илья последние несколько раз обнимал крепко, представляя, что это Миша. В общем, все привычно и ожидаемо — кроме того, что в этот раз он не один.

Подниматься на второй этаж долго, слишком долго — Миша скачет впереди, а Илья плетется, ноги уже заранее держат его только с божьей помощью. Когда он поднимается, Миша уже разбирается с замком, поглядывая на экран телефона.

— Откуда у твоего отца мой номер? — спрашивает он, щелкая цифрами сейфа на двери.

— Dunno, — выдыхает Илья, привалившись плечом к стене. — Well, maybe I... maybe I gave him it. Don't remember.

— И почему он пишет мне в вотсапе?

— Where else?

— Не знаю? В телеграме?

Илья фыркает.

— Хотя я и тебя с трудом заставил его скачать.

— Amber thought я упот— употребл— drugs.

— Фантастика.

Замок сейфа щелкает, открываясь. Ключи с лязгом влезают в замочную скважину. Илье, к сожалению, в голову лезут исключительно неприличные сравнения. Не стоит их озвучивать: Миша еще сбежит.

Дверь за ними закрывается. Миша тут же закрывает ее — оставляет ключ в замке. Не сколько по своему желанию, а потому что Илья тут же разворачивает его за плечи, чтобы прислониться.

Но его мягко отодвигают ладонями в грудь. И Илья не успевает возмутиться, как Миша, протяжно и звучно выдохнув, сползает на пол спиной по двери.

И если бы. Он просто садится, прижав к себе коленки, и закрывает лицо руками.

— Ильяяяяяяяяяяяяяяяяяяя, — тянет он глухо в собственные ладони. — Ильяяяяяяяя.

— What? — спрашивает у него Илья непонятливо. Что случилось-то?

— Господи. Блять. Господи. Я думал, я сдохну там.

Илья моргает. Наконец садится напротив.

— Ты не умираешь? — спрашивает он. Просто на всякий случай.

— Да лучше б умер, — признается Миша. — Пиздец.

— Пиздец, — соглашается Илья.

Миша смотрит на него сквозь пальцы, и щеки у него невыносимо красные.

— Твой отец и так на меня нож точит. А тут. Боже. Какой позор.

Понятно.

— Ниче не точит. He likes you.

— О, айм шур, — отвечает Миша. — Лайкс ми. Я думал мы в ограждение въебемся, так он на меня в зеркало пялил.

— You could've closed your eyes.

— Да уж, — тихое бормотание. — Смотреть он бы на меня от этого не перестал.

— Че ты переживаешь так? — спрашивает Илья. Тянется к мишиной коленке — тот дергается на касание, но не отодвигается. Хорошо. — Его тут нет.

Миша стонет недовольно, проводя ладонями по лицу. Запускает пальцы в волосы. Уж лучше бы стонал, когда Илья перед ним на колени бухнется, а пальцы запускал уже ему в волосы. Ой бля. Как все сложно. Ничего папа ему не сделает, что за бред. Он это и говорит.

— Это тебе так кажется, потому что тебя он любит, — поясняет ему Миша. — А мне он голову оторвет. И вообще. Зачем ты пытался меня сожрать, пока мы ехали?

— I wanted to?

— Не на глазах у отца своего же. — Илья закатывает глаза. — Ну хорошо, а если бы это мои родители были?

Все звуки во рту резко перестают складываться в нормальные слова. Илья не встречал Мишиных родителей — когда-то придется, наверное, если они все-таки соберутся пожениться; Илья хотел бы, а что там хотел бы Миша, еще непонятно. В любом случае можно начать ему угрожать. Как раз папой. Тогда переубеждать в его опасности не стоит.

И перспектива познакомиться с родителями своего парня, которые даже не в курсе, что они встречаются, действительно ужасает. А вдруг Илья им не понравится? Илья слышал, что в азиатских странах родители негативно относятся к избранникам своих детей из других народов. Про это комедийных рилсов много — и он даже не специально их искал. Хотя... может, у Миши не такая строгая семья. Пошел бы Миша против их мнения, если бы Илья им не понравился? Или он не настолько ему важен?

Лучше об этом не думать.

— Ну вот и все, — кивает на его молчание Миша. — Небось тоже было бы стыдно. Но я бы так с тобой не поступил.

И подмигивает. Ну все.

— Не-не-не, — отпихивает его Миша, на этот раз рукой на губах. — Я грязный и потный пиздец. Сперва надо помыться.

— I'm okay with this.

— I'm not. И ты давай тоже иди переоденься.

Илью самого разворачивают за плечи, а потом звонко хлопают по жопе. Даже сквозь джинсы это касание отдает жаром вниз живота, и приходится собрать все немногочисленные силы, чтобы не наброситься на Мишу, забив хер на грязь и его желания. Но Илья хороший партнер, он таким не будет заниматься. Да, Илья?

Миша швыряет свой рюкзак на кресло, а потом начинает в нем копаться. Достает какие-то вещи, и Илья прикусывает язык, чтобы не сказать ехидно, что одежда сегодня ему не понадобится. На секунду он думает предложить сходить в душ вместе, но Миша ведь, блин, наверняка реально будет мыться. Так что быстрее и правда будет подождать его.

У Миши пижамные штаны с пандами. Это настолько мило, что немного сбивает настрой, Илья улыбается, выворачиваясь из куртки и приземляясь в кресло напротив. Выдыхает. Тело рвется к Мише, притянуть его к себе на коленки и сидеть, уткнувшись лицом ему в плечо, просто наслаждаясь его теплом — раз уж он так не хочет с ним заниматься сексом. Или зачем ему оправдания в лице душа и страха перед отцом?

Закинув на плечо одежду и улыбнувшись, Миша ретируется в ванную. Когда за ним закрывается дверь, Илья запрокидывает голову и прикрывает глаза. Снова выдыхает протяжно. Когда в ванной включается вода, он несколько раз бьется затылком об изголовье кресла.

Мишин запах обволакивает. Он везде, проникает в легкие сплошным потоком. Такой родной привычный запах. Еще с начала их отношений Илья взял в привычку забирать у Миши футболки, спать в них еще на соревах и потом забирать домой. Не стирать их до тех пор, пока мама не отбирала или пока запах не выветривался — и тогда приходилось красть новую. Миша пару раз поворчал и прекратил — в конце концов, футболки Ильи часто таким же магическим образом исчезали, а потом материализовывались на чужих фотографиях. Илья был абсолютно не против; Миша в его вещах вызывал совершенно нечеловеческие чувства, и хотелось украсть вообще всю одежду из его чемодана, чтобы Илья, как самый настоящий джентльмен, поделился своей. На, Миш, держи. Шорты по середину бедра и майку с длинным вырезом. Прости, Миш, больше у меня ничего нет. Что? Так багаж потеряли на пересадке. Да, со всеми твоими вещами. Ну уж прости. Ничего страшного, я тебя и голого приючу. Ты только приходи.

Миша там, за стеной, без одежды, под теплой водой, очень сильно привлекает во всех смыслах возбужденный мозг. Он ждал этого очень уж давно — еще две недели назад, когда впервые пришел к нему с этой гениальной идеей. Миша сперва, конечно, охуел (а кто бы не охуел) — и тридцать раз спросил, уверен ли Илья, точно ли он хочет, и так далее. А Илья предложил, собственно, потому что сил его больше не было страдать без Миши в одиночестве и плакать. Звучало, конечно, как его типичный день, но в течку это было примерно в миллиард раз хуже. Все прикосновения раздражали, все люди раздражали, глаза болели от любого света, все тело было ужасно чувствительным, и хотелось только Мишу-Мишу-Мишу: спасали как раз его вещи, в которые Илья погружал лицо и дышал его сладким почти выдохшимся запахом. И дрочил, конечно — а после оргазма в теле и душе наступала такая отчаянная пустота, его стягивало всепоглощающее одиночество, и он ревел взахлеб от того, как было в эти моменты плохо. Хотелось позвонить Мише и плакать, плакать, плакать в трубку, пока тот не поймет и не окажется рядом мгновенно, пока не получится наконец обнять его обеими руками и вдохнуть всей грудью его теплый родной запах.

Сейчас еще не так невыносимо — течка еще не началась, и отсутствие мишиных касаний не вызывает истерику. Да и объятия с ним помогли, пропахшая им даже за пару минут квартира — тоже. Надо просто подождать. Миша обычно быстро моется. Надо просто...

Быстро сбросив с себя джинсы и худи, Илья надевает домашние шорты — достаточно приличные, почти по колени. Чтобы занять чешущиеся ворваться в ванную и присоединиться к Мише руки, он роется в шкафчике. Там есть пакетированный чай, кофе, сахар. Посуда. Илья бездумно достает черный липтон и рвет упаковку. Он не помнит, любит ли Миша чай.

Они редко видятся. Стали, конечно, чаще — не только на соревнованиях и шоу, но и вне. На нейтральной территории, так сказать. Однажды они на море отдыхали вместе неделю (в мишин день рождения), и это была лучшая неделя в жизни Ильи. Возможность видеть Мишу каждое утро и каждый вечер, знание, что им никуда не надо и можно хоть весь день валяться на пляже дали такой большой буст энергии, что он просуществовал несколько месяцев исключительно на нем. Еще, конечно, есть интернет — но для Ильи он никогда не мог заменить живое общение.

Миша говорил, что его родной язык это прикосновения, поэтому он и путает постоянно слова на английском и русском — и ему сложно с людьми, которые не знают один из них. Миша ради него в восемнадцать пошел к репетитору, а Илья и не знал. Только потом узнал, когда тот признался в этом в темноте номера, гладя его по голому плечу. А Илья думал, что это он так на него влияет. Пассивно. И это было безумием — что Миша аж выучил времена и словарным запасом оброс, лишь бы его понимать.

Так вот, Миша как всегда был во всем прав. Илья любил обниматься, любил касаться других людей, и чем ближе был ему человек, тем сильнее было это желание. На Мише весь мир сходился клином, его хотелось вплавить в себя и никуда не выпускать. Встречи на соревнованиях были адом, потому что дни они тратили на тренировки, а вечером были слишком уставшие и валились с ног. Но на Илью накатывал такой мощный адреналин, что он готов был не спать несколько суток подряд, лишь бы все ночи напролет целовать Мишу и лежать с ним в одной кровати. Только вот Миша вырубался в считанные минуты.

И такие моменты, когда им некуда было торопиться, когда Миша мог себе позволить помыться в душе не за пять секунд, были ценностью, а не данностью. А Илье очень сильно, до бесконечности хотелось, чтобы их было как можно больше. В идеале — чтобы они были обыденностью, рутиной. Чтобы наоборот непривычно было быть вдали от Миши. Чтобы он вот так наливал ему чай. Чтобы он, блять, знал, нравится Мише черный липтон или нет.

А ведь он еще, сука, позвал его, чтобы поебаться. Хороший он парень, сказать нечего. Как будто ему от Миши только секс и нужен. Приезжай, Мишенька, мне без тебя плохо, и еби меня, Мишенька, а как только мне станет лучше, то вали обратно. И позвал я тебя к себе на родину исключительно чтобы ты меня трахнул, не более. А ведь я даже на твою родину не ездил. Ничего, поедем. Чтобы ты трахнул меня и там.

Илья стонет глухо, закрывая лицо руками. Стыд, позор и мрак. Ну вот почему он такой человек?

А ведь хочется всего лишь видеть Мишу постоянно. Илье, на самом деле, наверняка хватило бы просто его присутствия, чтобы течка перестала быть невыносимой. Секс это, конечно, классно, но он предпочел бы никогда не ебаться, лишь бы Миша был рядом.

Хотя с кем еще ебаться, если Миши рядом нет?

Он наливает холодной воды в кружку. Тянется к микроволновке, но останавливает себя. Миша однажды его засмеял за это, да и родители крутили пальцем у виска, а Илья что, виноват что ли, что его мир так научил чай готовить? Да и вообще. Как будто он сам чай пьет, чтобы знать, как его заваривать.

В отсеках кухонной гарнитуры чайника нет. Ни электрического, ни обычного. Илья находит маленькую кастрюльку. Наверное, можно воду и в ней подогреть. Даже если Миша не хочет чай, может, захочет потом. Если он вообще его пьет.

Какой стыд, конечно. Не знать про своего любимого человека такие простые вещи. Специфика отношений на расстоянии — Илья не знает, что Миша любит есть по утрам, какую зубную пасту предпочитает, в каком порядке расставляет бутылки в ванной — или нормальные люди этим не заморачиваются? Бесит ли его, когда в шкафу одежда развешана не по цветам, складывает ли он футболки на полках или вешает, заправляет ли он кровать. Надо спросить, наверное — но Илья лелеет надежду узнать на практике, когда они с Мишей, конечно же, однажды будут жить вместе. Иначе никак: придется закончить свое жалкое существование, потому что еще одну такую отвратительную течку он точно не вынесет.

И снова, сука, о сексе. А как еще, если ему едва двадцать один, он видит своего парня очень сильно не каждый день, а на этого самого парня очень хочется запрыгнуть, повиснуть, как коала, и никогда не слезать?

Хуево. Наверное, нужно провериться на гиперсексуальность, или как там. Или все же обстоятельства у них не самые обычные, и это нормально? Или это вообще течка уже голову мутит?

Он даже не слышит, как прекращает лить вода. Вздрагивает, когда слышит клик ручки двери в ванную. Не оборачивается. Видеть мокрого Мишу, на которого липнет футболка, сейчас точно не нужно. Собьет весь настрой. Он так и не выяснил, хочет Миша чай или нет. Может, он вообще есть хочет. Почему может — точно хочет. Он же с перелета. Дурной Илья, и почему это не пришло ему в голову?

— Ты любишь черный ча—

Ему не дают договорить. Руки ложатся ему на бедра, разворачивают к себе резко — Илья от удивления раскрывает рот еще шире — и целуют.

У Миши холодные и мокрые губы. Такие же мокрые волосы, а футболка и правда влажно липнет к телу. Под пальцами она прилипает еще сильнее — Илья ведет рукой по животу вверх, ощупывая знакомые мышцы. Одна ладонь Миши перемещается с бедра вверх, обнимая челюсть, скользя пальцами в волосы на затылке. Илья чувствует, как обмякает, как тело становится желе, особенно, когда Миша прижимается к нему бедрами и проводит по нижней губе языком... Стоп.

Илья мягко отодвигает его от себя. Переставать чувствовать мишины губы на своих почти физически больно. Но ему нужно сказать.

— You don't have to have sex with me, — выпаливает он. Отводит взгляд; Миша гладит его по скуле большим пальцем.

— Мстишь мне? — с улыбкой произносит Миша одновременно с ним, а потом хмурится. Илья видит это, потому что теперь таки смотрит на его лицо.

— Like. It's not— mandatory, — продолжает Илья, не зная, как еще ему это передать.

— Мандатори, — повторяет Миша, облизываясь. — Смешное слово. Не помню, что оно значит.

— Обязательно, — шепчет Илья. Против воли он прижимается сильнее к чужой ладони. — Не обязательно.

Миша снова непонимающе хмурится. Убирает руку — и хочется взвыть, вцепиться в нее, чтобы не смел, чтобы продолжал касаться: но у Ильи еще есть немного выдержки (совсем немного), чтобы не заставлять Мишу делать то, что он не хочет.

— В смысле, необязательно? — спрашивает Миша, отступая на шаг. Тело рвется вперед, к нему, обратно, прижаться так сильно, пока они не срастутся в единое целое.

— If you don't want to, — поясняет Илья. В горле сохнет. Может, надо было все-таки чай поставить. Или в холодильнике есть сок? — If you don't, we don't have to have sex.

— Донт вонт ту хэв секс виз ю? — переспрашивает Миша. — Прости, у меня от джетлага голова нихуя не варит, или ты серьезно спрашиваешь, вонт ли я с тобой хэв секс?

Кажется, сработало это не совсем в ту сторону, в которую должно было.

— I mean, — Илья сглатывает. Сильнее вжимается поясницей в кухонную тумбу. — That's okay if you don't. I—I—

— Господи боже, — Миша выдыхает и снова делает маленький шаг назад. — А ты-то хочешь? Хэв секс виз ми, ай мин.

Илья начинает мелко кивать раньше, чем осознает вопрос. Конечно, блин. Что за вопросы?

— Ну вот и все, — говорит Миша, а потом он снова близко, так близко, что все тело чувствует его тепло. Губы его чуть теплее, чем были, но все такие же мокрые, от мишиной слюны, от его слюны, и руки тянутся вцепиться ему в талию, в поясницу, прижать к себе поближе...

— You didn't answer, — говорит Илья ему в губы. Тихо, шепотом, между короткими поцелуями. — Мы... I don't want you to think that's... — Выговаривать слова сложно, когда его губы кусают. — That's the only thing я от тебя хочу.

— Ты дурак, — бормочет Миша ему в ответ. — Я так не думаю. Я хочу, — поцелуй, — с тобой, — поцелуй, — и секс, и не секс, — поцелуй, — вообще что угодно. И я знаю, что ты тоже, — поцелуй. Миша отстраняется на немного совсем, чтобы просто в глаза взглянуть, — откуда такие мысли?

Илья поджимает губы. Глупость, и правда.

— Я подумал...

— А это уже диагноз.

— Я подумал, что мы с тобой... Как будто я finally invited you to visit me only to have sex. And maybe— not maybe— you totally deserve better.

Миша наклоняет голову к одному плечу.

— Ты прав, — говорит он, и внутри все падает, а в глазах мгновенно щиплет, — я заслуживаю лучшего. В следующий раз своди меня в ресторан. И цветы... хотя цветы ты уже подарил.

Илья не успевает ответить. Его подхватывают под бедра, и следующее, что он понимает — он сидит на стойке, обняв коленями Мишу, а Миша прижимает его к себе руками на пояснице и целует, целует так, что ноги обязательно подогнулись бы — только они уже не нужны.

— Fuck, — говорит Илья, когда от него отрываются всего лишь на мгновение, — цветы.

— Будем считать это компенсацией твоему отцу за моральный ущерб.

У Миши горячий язык. И рот. В животе все мгновенно затягивается в узел. Горячий такой, пульсирующий. Особенно, когда Миша скользит руками ему под футболку на спине. Проводит пальцами вверх по позвоночнику. И вниз. В животе начинает скрести когтями чудовище.

Чудовище просит потянуться вперед, прижаться к Мише, потереться об его напряженные мышцы, сцепить ноги у него за спиной. Обхватить обеими ладонями его лицо, чтобы прижать к себе, поцеловать глубже — языком по нижней губе, внутрь, облизнуть зубы, найти чужой язык. Лизнуть его тоже, позволить большому пальцу на своем подбородке надавить немного, приоткрыть рот пошире, чтобы Миша смог ответить ему таким же широким мазком языка. Чтобы Илья после этого выпихнул его язык из своего рта, чтобы снова его лизнуть, чтобы собрать чужую слюну...

— Я скучал по тебе, — говорит Миша. Убирает одну руку с его спины, и приходится собрать все мужество, чтобы не заныть, — по всему этому, — ведет рукой, — скучал. По тебе. Целиком. Очень.

Поцелуй ощущается несколько иначе теперь. Руки Ильи скользят по мишиной спине, останавливаясь на лопатках, он копирует чужие движения — вверх-вниз по позвоночнику, чуть вбок, чтобы Мишу немного дернуло от легкой щекотки. Пальцы под его футболкой перемещаются вперед, задирая ее выше, выше, пока Илье не приходится разорвать поцелуй, чтобы его раздели.

Без футболки немного холодно, но от губ, тут же прижавшихся влажно под челюстью, становится жарко. Возбуждение ударяет резкой волной тепла в живот, и Илья не успевает заткнуть себя, когда из его горла вырывается скулеж. Жалкий, тонкий, какими он обычно задыхается в течку, представляя на себе Мишу. И реальность лучше любых фантазий, горячее любых фантазий; он чувствует, как внутри что-то сокращается судорожно, и заранее хоронит свои несчастные шорты.

Миша гладит его живот. Высоко, совсем не там, где уже очень хочется — пересчитывает ребра, от глубоких вдохов проступающие сквозь кожу, и Илья находит его губы, снова целуя.

— Я тоже, — отвечает он наконец. — Missed you. A lot.

Столько слов внутри не собрать. Только с Мишей он чувствует себя полным, как бы забавно это ни звучало. Словно он родился без важного органа или конечности, а когда рядом Миша, он наконец-то может вдохнуть полной грудью. Сейчас, иронично, этого сделать не получается — он давится вдохом, ему не дает нормально дышать чужой язык в своем рту.

И не только он. Пальцы пускают мурашки по животу, постепенно спускаясь все ниже и ниже, пока не касаются кожи прямо над растянутой резинкой. Илья хочет приподняться, чтобы шорты с него сняли, но Миша не отстраняется. Скользит рукой под них.

И все внутри сжимается. Его давно не касались — собственно, не касался Миша. Так же давно, как они в принципе не виделись. И Илья дрочит, конечно — вы вообще его парня видели? — но собственные руки не сравнятся с чужими. Миша касаниями где угодно может довести его до мокрого, жалкого состояния. Как и сейчас, собственно — трусы очень очевидно промокли уже насквозь.

Обычно он так не течет. Обычно — это когда не в течку. Миша, очевидно, с ним в течку дела еще не имел, поэтому будет сюрприз. Илья надеется, что приятный. Если он только не зальет им всю кровать, и спать будет негде. Хотя так ли надо спать?

Миша замирает. Отрывается, прижимаясь к нему лбом: когда Илья приоткрывает глаза, то видит трепещущие длинные ресницы.

— Ты уверен, что хочешь? — спрашивает он тихо. — Я... я никогда... — он фыркает и поворачивает голову. Илья ловит его подбородок пальцами. — Не знаю, зачем я спрашиваю. Просто... Я знаю, что течка нормально так сносит мозги. Если... если тебе нужно просто полежать со мной, то... блять, звучу совсем как ты. В общем. Что я хочу сказать...

И теперь Илье хочется ответить, что он дурак. Что за идиотизм. Он же сам предложил, почему это вдруг ему должно не хотеться? Как бы так объяснить?

— В течку... — перебивает он Мишу, — it's like something monstrous is inside me and оно меня жрет изнутри and all it wants is you. Any of you, just you next to me, your touch, you kissing me, but mostly— mostly оно хочет, чтобы ты fucked me until I couldn't think anymore. And it wants it wants it wants and I felt terrible именно потому что тебя не было.

У Миши темнеют глаза. Он облизывается, не отводя от него взгляда. Илья чувствует себя до невозможности тупо. Он уже почти все это озвучивал — без подробностей — когда изначально просил об этом Мишу. Переступив через собственную жалкость и унижаясь. Все это было правдой — и он уже не мог это терпеть.

— So yeah. While you лежать вместе со мной would help in some way, it would definitely be better if you just fucked me until i blacked out and—

Второй раз за сегодня его обрывают поцелуем. Илья ликует — сработало! И тут же давится стоном, когда пальцы Миши под шортами сползают ниже, наконец касаясь клитора сквозь трусы.

Это действует буквально как кнопка включения. Или выключения, тут как посмотреть. Илья словно в прямом эфире наблюдает, как перестает работать добрая часть мозга, все сосредотачивается на Мише, его руках и губах. Его сильно встряхивает, когда Миша с нажимом проводит вниз указательным и средним пальцами. Касается мокрой насквозь ткани трусов. И Илья чувствует ртом его смешок.

Да уж. Приятно, наверное, осознавать, что Илья так себя чувствует только благодаря ему — и что он хочет только его. Примерно так же чувствует себя Илья, когда в губы ему выдыхают хрипло, снова целуя. Когда мишина рука ощутимо вздрагивает, проскальзывая костяшками вниз, когда он жмется ближе, рвано дергая бедрами, и его тазовые кости сквозь тонкие пижамные штаны давят Илье на бедра.

В моменты первых касаний он словно перестает существовать цельным человеком, распадаясь и разваливаясь, и весь он сосредоточен на пульсации между ног, на том, как Миша медленно гладит ее, как он проводит большим пальцем вверх, снова оказываясь на клиторе.

Илью прошибает. Сегодня он сам себя удивляет. Он всегда на Мишу реагирует ярко, но течка выкручивает все ощущения на максимум — даже если она полностью еще не началась. Когда начнется, то Мише точно зальет все руки, так сильно Илья сейчас его хочет. Его губы на своих, на шее, его поцелуи, пальцы, на себе, внутри, глубже, глубже, а сейчас его просто дразнят.

Согнутые два пальца скользят сквозь мокрые трусы — ощущается это так, словно нет никакой ткани — надавливая, словно еще чуть-чуть, и окажутся внутри. Снова вверх, размазывая по нему смазку; Миша ловит губами все звуки, что у Ильи не выходит сдержать.

Спустя столько раз он отлично знает, как Илье нравится и как прошибает сильнее всего. У Миши вообще железное терпение, когда дело касается такого — Илья так вообще не умеет. Он всегда срывается, у него никогда не хватает нервов держать Мишу на краю, зато в ответ получает это постоянно. Немного стыдно за то, как просто его довести после долгой разлуки, но всегда можно отмазаться течкой.

Миша целует его в уголок губ, разгибая наконец пальцы — давит подушечками на текущую дырку, сквозь трусы проникая внутрь совсем немного. Илья двигает бедрами, потираясь об его руку, поворачивает голову, заглушая скулеж мишиными губами. С каждым касанием он распаляется лишь сильней.

— Скучал? — шепчет Миша. Илья ртом чувствует — улыбается.

— Obvious? — отвечает он полувопросом. Приоткрывает глаза — Миша смотрит на него с очевидной нежностью. Улыбка его становится ухмылкой, когда он давит мокрыми от смазки пальцами на клитор, и у Ильи замирает дыхание в горле.

— Kinda, — говорит Миша, и Илья стирает усмешку с его лица, кусая его за шею — легонько, скорее намеком, чем по-настоящему, зато языком проводит уже размашисто, с нажимом, и Миша запрокидывает голову, двигая пальцами грубее. Цепная реакция — Илья в ответ на это втягивает коротко кожу и царапает ее зубами.

Хочется большего. Хочется, чтобы Миша отодвинул в сторону трусы и вставил уже оба пальца сразу. Чтобы двинул ими резко, вгоняя по костяшки. Может, тогда чудище, раздирающее его живот изнутри, успокоится.

Но чудовище беснуется. Ликует — любимый человек рядом, настолько рядом, что ближе некуда. Любимый человек целует его, гладит, там, где больше всего нужно, где так хочется — у него на шее наливается след, чуть выше обычного местоположения метки. Они ими, естественно, не обменивались — но каждый раз Илья думает: однажды. И от этой мысли чудище ворочается еще неспокойнее.

Оно хочет принадлежать Мише. И чтобы Миша принадлежал ему в ответ: чтобы эту связь можно было увидеть, ощутить. Чтобы их запахи навсегда переплелись, чтобы нельзя было отличить один от другого. Чудище просит этого. Закрывая глаза, Илья понимает, что не может почувствовать, где оно заканчивается и начинается он сам. Оно приросло к нему, это чудище. Это уже не течка в нем говорит и не гормоны — это говорит болезненная привязанность, которой некуда вылиться, когда Миши нет рядом. Которая превращается в огромного пожирающего все кракена, когда ей дают возможность выбраться наружу.

Зависимость — когда видишь любимого человека всего несколько раз в год, возникает его хронический недостаток. Илье бы Мишу вколоть внутривенно, глотать таблетками ежедневно, как он закидывается подавителями и оральными контрацептивами. Точно так же — в самой маленькой дозировке, чтобы не снесло башню. Иначе придется вот так, за раз — и перед глазами все кружится.

От чужих торопливых поцелуев, от теплой шеи под ладонями, мокрых волос, дрожащих бедрах под пятками, руки на своем лице и другой — в штанах. От близости, которой настолько не хватает, даже когда они вжимаются друг в друга. Если бы скучать по Мише было болезнью, у Ильи была бы неизлечимая четвертая степень. Все, конечная, приехали. Даже когда он рядом, он все равно по нему скучает — потому что Миша потом уедет.

И находясь рядом, Илья не успевает напитаться им, потому что их встречи строго ограничены по времени. Ему бы хотелось просто лежать рядом, касаясь спиной теплого бока, и бездумно листать тикток, но терять хотя бы секунду рядом с Мишей — кощунство. Или как там говорил папа? С трудом вообще можно вспомнить любые слова на русском, когда Миша его касается. Да и на английском тоже, справедливости ради.

Все слова теряются. Остаются только вдохи и прикосновения — пальцы срываются, смазка оказывается на бедрах, шорты сползают чуть ниже, а Илья дергается, почти повисая на Мише. Основание ладони давит на низ живота, прижимая его к стойке обратно.

— I'm—

Из горла вырывается глухой хрип. Илья тянется одной рукой к мишиным штанам, цепляя резинку. Пытаясь вернуть себе хоть немного контроля над ситуацией; а Миша толкается вперед, впечатываясь напряженными мышцами низа живота в собственную руку, в пальцы, которым поддается мокрая ткань. Илья обмякает, он крупно вздрагивает — а Миша... Миша просто вытаскивает руку из его шорт, не слушая протестующий скулеж.

Илье уже не особо стыдно. Или нет, все-таки стыдно, только желание больше этого стыда. Вот, вот доказательства, какой Миша хладнокровный садист! И ведь не дает себя ласкать в ответ, просто над Ильей измывается. Зато без преграды в виде пальцев можно напрямую потереться об...

С пальцев густыми каплями свисает смазка. Ее много; Илья чувствует, как вспыхивают от смущения уши. Миша к такому явно не привык — он скашивает глаза и рассматривает свою руку, словно это что-то диковинное. Илья открывает рот, чтобы сказать какую-то беззлобную колкость, но забывает, как произносить слова, когда Миша тянет пальцы ко рту и облизывает.

Живот загорается, прям как уши. И щеки. И шея — Илья будто весь превращается в пылающий факел, этот огонь пожирает его изнутри. Кракен обхватывает все его внутренности своими скользкими щупальцами, и Илья может только тупо пялиться на то, как Миша слизывает его смазку со своих пальцев и причмокивает с таким сложным лицом, как будто дегустирует самое дорогое блюдо в пятизвездочном ресторане. Губы его складываются в напряженную линию.

— Обычно ты не такой на вкус, — говорит он, и Илья (мозг немного перемыкает от того, что Миша помнит, какой он на вкус обычно) рассеянно отмечает, что голос его достаточно натянутый для человека с железной выдержкой. — Не знаю, — Миша прикрывает глаза. Выдыхает, — может, я тоже крышей совсем съехал, как ты, — обиженный тычок в ребра, — ау! Но это пиздец, — пока он собирает слова, Илья запускает ладони ему под футболку на спине. — Ух. Вот это меня сейчас накрыло.

— Нравится, что твоя омега течет because of you? — фыркает Илья, хотя слова на это предложение ему пришлось собирать больше минуты. Кроет его тоже порядочно.

— Моя омега?

— Чья же еще.

Это первый раз, когда он себя так называет. Илья не фанат низводить людей до их второго пола, но грязные разговорчики из этого получаются что надо. А сейчас больше всего хочется, чтобы Миша вернул на него свою мокрую теперь уже от слюны руку...

А Миша его целует. Целует сразу с языком, притягивая к себе рукой на щеке, и Илья чувствует не очень знакомый, но приятный привкус. Это он? Может, Илье нужно удалить себе пару ребер, чтобы тоже попробовать? Ну и хуйня.

— If you like it so much—

Ему не дают договорить. Слова превращаются в скомканный звук, когда Миша нажимает большим пальцем на подбородок, раскрывая рот для себя, и целует глубже, заглушая все, что Илья хотел сказать. И возмутиться не получается — да и было бы глупо, — потому что мишина вторая рука снова скользит ему в штаны. На этот раз не медлит: мокрый от слюны большой палец надавливает на клитор, а средний и безымянный сдвигают трусы в сторону резким движением, чтобы сразу погрузиться, кажется, до второй костяшки. Илью выгибает навстречу, он охает Мише в рот, а пальцы внутри сгибаются, раскрывая его сильнее, смазка стекает охотнее, и все, что Илья чувствует, это как мокро-мокро-мокро внизу, как мокро во рту, как мокро пальцам, что взлетают из-под футболки вцепиться в мишин затылок. Слышит, как в нем хлюпает, когда Миша толкает смазку обратно внутрь пальцами, когда они погружаются до основания. Обычно его нужно растягивать для такого, а сейчас он так позорно течет, что в этом нет необходимости.

Это смущает до невозможности. Точнее — конечно, он рад, что Миша может видеть и чувствовать, как тело Ильи на него реагирует, но это все еще стыдно. И хочется руками лицо закрыть, только тогда придется оторваться от чужих губ, а сейчас представить это совершенно невозможно. Илья прячется в этом поцелуе, скрывая рвущиеся из горла звуки, а их много, очень много — он движется бедрами навстречу пальцам, вскидывается, и все внутри сжимается, живот сводит сладкой судорогой; силы целоваться все-таки покидают его, он жмурится, облизывается, жмется лбом к Мише, и в легких внезапно становится очень мало воздуха. Руки слабеют, падают рядом с ним на стойку, чтобы вцепиться в ее край, приподняться, насадиться сильнее, уже бездумно, просто гонясь за разрядкой. Илья запрокидывает голову, и Миша опускается губами ему на шею. Жарко, очень жарко, больше правда ничего нет, кроме звезд перед глазами и жгучего пламени в животе. Пальцы внутри него сгибаются с чавкающим звуком, а мокрый от смазки большой палец дразнит, щекочет, дышать сложно, так сложно, Илье кажется, что он задохнется — он прикусывает губу, сводит брови, дышит сквозь зубы быстро-быстро. Тело ноет, мышцы живота болят от напряжения, пальцы на ногах поджимаются; по носогубной складке стекает щекотно пот, а потом вдруг становится еще жарче — потому что лицо Миши оказывается близко, так близко, его язык горячим мазком подбирает каплю.

Из Ильи вырывается низкий и тихий стон. Он подается вперед, вверх, приподнимаясь на руки — Миша прижимается к уголку рта губами. Пальцы внутри проворачиваются, и слышно:

— Давай, Илюш.

Илья чувствует себя жалким и очень грязным, когда кончает — все нутро сокращается, сжимая мишины пальцы (вот бы навсегда оставить их в себе), из него вырывается всхлип, и Миша выбивает еще один резким движением. Илья так сильно стискивает бедра, что, кажется, сейчас сломает Мише пару нижних ребер. Тот шипит болезненно, и все тело, повинуясь, тут же послушно обмякает — Илья едва не стекает с кухонной стойки, только вот его ловят, обнимая за плечи. Шорты теперь тоже промокли, они липнут к телу неприятно, все ужасно чувствительное, а еще в животе разливается тепло. Не холодная пустота, как обычно — откатом, — а приятное ощущение, как всегда было с Мишей. Только оно сильнее — потому что от начинающейся течки все чувства выкручены в сто процентов насыщенности.

Ноги побаливают, мышцы живота тоже — их знатно перенапрягло сводящее тело возбуждение. Сперва Илья вообще не соображает, что происходит, что ему делать и как: он просто сидит, вцепившись в стойку руками, а Миша обнимает его за плечи, прижимая к себе. Миша теплый, родной и любимый; его запах успокаивает, хочется уткнуться лицом ему в плечо и чтобы обнимал так миллион лет. Постепенно руки таки получается разжать, и они болят не меньше — приходится подвигать пальцами, чтобы прошел спазм.

Когда Илья немного неловко сползает с тумбы, то случайно прижимается мокрым пятном на шортах аккурат к чужому напряженному паху. Это явно не было запланировано — и Миша дергается, очевидно не понимая, притянуть ближе или отступить: в итоге выбирает второе, поддерживая Илью за плечи. А голова идет кругом нещадно: и оргазм не помогает распутать тугой узел в животе, он завязывается только крепче — все слишком чувствительное, но иногда так и нужно.

— Carry me to bed, — говорит он Мише скорее утверждением, чем просьбой. Ноги нормально не держат. А раз довел до такого состояния, то пусть разбирается. В том, что сейчас последует продолжение, он не сомневается. — You did this to me. So now deal— with con— conseque— nces.

Миша целует его в висок и отстраняется. Илье приходится опереться на стойку, которую они так осквернили. Темные любимые глаза смотрят на него с теплом.

— Сам не дойдешь?

— No.

— А ты попробуй.

Смеется, сука, над ним. Ну не охуел ли? Илья дует губы.

— А что мне за это будет?

В устремленном на него взгляде играют веселые искорки. Наконец оклемавшись от оргазма, Илья таки может прийти в себя настолько, чтобы нормально встать, ни на что не опираясь.

— А что ты хочешь?

— Surprise me.

Миша фыркает. Убирает волосы со лба запястьем (рука вся липкая), и Илье хочется зачесать их назад, исцеловать все лицо — он тянется, прижимаясь губами в уголок рта. Миша опаляет его щеку горячим дыханием, когда отвечает:

— А донеси ты меня. И удивлю.

Это вызов. Дурашливый, глупый, несерьезный — но Илья мгновенно поддается, принимая его. Тем более, что Миша для него постарался.

Мишу, в целом, не очень тяжело держать. Для чего еще Илья качался столько лет? Не для фигурного катания же. И не для того, чтобы показать всем, что омеги, так-то, тоже много что могут — хотя и это тоже. В детстве никто не морочил ему мозги тем, что с ним что-то не так и ему надо прыгать выше, сильнее, ярче, чтобы его воспринимали всерьез. В фигуральном смысле и в буквальном: зато, когда он наконец оказался в большом спорте, все ожидания приходилось встречать лицом и не морщиться — спорт отказывался признавать не вписывающийся в бинарность второй пол, приходилось биться в одной категории и с альфами, и с бетами, и с гаммами. Илья с головой в это не влезал — биология, опять же, его сильной стороной никогда не была, — но ожиданий от него было порядочно. Точнее, чтобы попасть в высокую строчку в зачете, нужно было стараться в два раза усерднее, а он и старался — падал и вставал, падал, вставал снова; моргнул — и вот он уже на юниорском пьедестале, а рядом стоит тихий мальчик из Казахстана, моргнул еще раз — и он на пьедестале уже взрослом, а после награждения целуется в номере с тем самым мальчиком. Не в первый раз, сильно не в первый: Миша в его жизни, кажется, был всегда, а время, когда его еще не было, не стоило того, чтобы его вспоминать. И с ним никогда, в отличие от многих, не казалось, что с Ильей что-то не так, что ему нужно перестать так вызывающе себя вести, заткнуться и вообще убить себя от позора. Когда он начал выигрывать соревнования, когда прыгнул аксель, все вокруг начали о нем говорить — и говорить было что. Омегам в спорте никогда не было легко, хотя по факту они не особо-то от отличались от всех остальных, да даже от альф. Подумаешь, ребенка могут родить. И что теперь. Это же даже, наверное, сильнее.

По крайней мере с семьей ему повезло — Илья только в школе и на катке столкнулся со стереотипами. Впрочем, мама всегда говорила ему перестать слушать чужие злые слова — так говорил и папа, потом Раф, потом и Миша. Илья пытался, честно пытался — но как было их не слушать, когда они звучали из каждого утюга?

Так что, надо признаться, многое он делал назло. Не прыгнешь ты даже тулуп четверной — раз плюнуть. Сдуешься к концу программы — да хоть все прыжки с доп коэффициентом. Никто никогда не приземлял аксель? Вот, держите, сколько угодно: и в короткой тоже, вообще без проблем. Папа приседал ему на уши, мол, не надо так себя нагружать, дурак ты, Илюшка. А Илье было совсем не сложно — и как же приятно было смотреть потом на охуевшие лица тех, кто говорил, что он ничего не сможет.

А потом случился Миша. Точнее, Миша случился в процессе, но осознание пришло уже потом. Миша смотрел завороженно на его прыжки, Миша наблюдал за ним с трибун, Миша обнимал его после прокатов радостно, и сперва Илья списывал это все на свою собственную охуенность, но потом, когда его поцеловали и прижали к себе — даже не впервые, — он вдруг понял, что охуенность заключалась совсем не в том, как он катался и как высоко прыгал — и что Миша, на самом деле, вообще ничего от него не ждал.

И от этого хотелось давать ему еще больше — даже если он ничего не просил.

А если просил, то тем более. Миша сдавленно ухает и вцепляется в его плечи, когда Илья подхватывает его под коленки, как невесту — ноги протестующе гудят, но до кровати идти всего половину комнаты и половину кухни, он что, лох, что ли?

Но Миша, сука, совершенно не помогает. Устроившись у него на руках, он запускает пальцы ему в волосы на затылке, а ртом прижимается к плечу, медленно поднимаясь к шее. Илья шагает так быстро, как может — потому что когда ему начнут выцеловывать горло, ноги точно подломятся.

Дверь не поддается пинку, и приходится поворачивать дверную ручку дрожащими пальцами. Они соскальзывают — и Миша сдавленно хихикает ему в кожу. Хочется разжать хватку, чтобы ебнулся на пол, но это самому Илье же нужно в первую очередь. Так что стоит проглотить гордость и идти до конца.

Хотя гордости рядом с Мишей не остается вообще. Если нужно просить и умолять, Илья готов на это — но Миша никогда всерьез не заставил бы его это делать.

Миша тоже, вообще-то, на стереотипного альфу не похож совсем. Илья шире его в плечах, да и, если быть честным, сильнее. Он совсем не агрессивный и собственничеством никогда не отличался — Илья в какой-то момент даже пытался дать ему поводы для ревности, потому что думал, что Мише на него наплевать: и получил грустный щенячий взгляд и осторожный вопрос, хочет ли он расстаться. Илье тогда стало стыдно до невозможности, он много извинялся, потом извинялся уже Миша, потом снова Илья, потому что Мише было не за что извиняться. Илья, впрочем, из этой ситуации вынес совсем не тот урок, который надо было — переживать, что Миша его не любит, он не перестал, просто при этом затыкался и страдал молча. Наверное, это тоже было не совсем здорово, но о здоровье, как уже известно, Илья знал не очень много.

Хочется повернуть голову и поцеловать Мишу, лежащего щекой у него на плече. Но тогда они точно никуда не дойдут — за ними наконец закрывается дверь, и Илья едва не спотыкается о ковер, когда подходит к кровати: они падают на нее кубарем, Миша взвывает от прилетевшей ему в бок коленки.

И теперь можно повернуться, навалиться всем телом и поцеловать. Взять лицо в ладони, впиться губами в губы, сперва мягко, нежно, но постепенно распаляясь. Шорты все еще мокрые, а у Миши все еще стоит — и Илья донес его, вообще-то, чтобы его сейчас удивили. От этой мысли между ног становится еще мокрее.

— Okay. I did my part. Now you.

Миша выдыхает ему в губы. Смеется. Когда Илья отстраняется, у него прикрыты глаза — приходится чмокнуть его в щеку от сведшей живот нежности. И еще. И еще.

— Илюш, — Миша фыркает, поворачивает голову, ловя губы в коротком поцелуе. — Кажется, удивлять сейчас будут меня. Если ты не слезешь.

Это тоже работает, как часы — Илья переворачивается на спину, не успевая даже сообразить, что Миша ему сказал. Это даже обижает: собственное тело подчиняется своему альфе раньше, чем он сам понимает. Того и гляди, Миша прикажет ему сплясать голым в раздевалке или завалить произвольную на Олимпиаде, а Илье и возразить будет нечего.

Миша переворачивается вместе с ним. Садится на его бедра, прижимаясь близко, жарко, целует плечо, спускаясь ниже, по груди, животу, пока Илья не начинает задыхаться — возвращается обратно, пересчитывая языком ребра. Проводит мокро по соску, тот напрягается прямо во рту, и Миша кусает его несильно; но достаточно, чтобы Илью выгнуло ему навстречу.

Пальцы прослеживают вздымающуюся грудную клетку. Раз, два, три — Илья сбивается. Он не помнит, сколько у человека ребер, и сколько можно нащупать конкретно у него, знает только, что сейчас их отлично видно, когда он дышит глубоко и заполошно, а Миша целует его горло прямо над кадыком.

Он прижимается губами в уголок рта — Илья облизывается, губы горят от поцелуев, но не это мешает касаться мишиных, когда тот наклоняется достаточно близко, чтобы можно было поймать ртом его дыхание, но недостаточно, чтобы можно было поцеловать. Илья высовывает язык, облизывая таки его нижнюю губу, и Миша смеется мягко, нежно, ласково. Такого его еще сильнее хочется.

— What’s your surprise? — шепчет Илья, когда достать до губ все-таки не получается. — Tormenting— me?

— Не помню, что такое торментин, — говорит ему Миша. Заправляет прядку за ухо, погладив по щеке мимолетно; в животе все скручивается, — надеюсь, это обозначает отлиз.

— N—no, — Илья облизывает пересохшие губы, мгновенно жалея, что в принципе открыл сейчас рот; не надо было выебываться, просто согласиться. От такого не отказываются. — It— doesn’t.

— Жаль, — говорит Миша. Давит грустную лыбу. — Может, стоит придумать такое значение.

— Может, — хрипло бормочет Илья очень быстро. — Я за.

Миша фыркает.

— Я тоже.

Он ныряет вниз. Вот его лицо прямо перед глазами, а вот его уже нет — есть только пальцы на ребрах, язык на груди, животе, пальцы теперь цепляют резинку шорт, и Илья выгибается им навстречу: ткань скользит по бедрам, по икрам вниз, пока Миша не снимает их наконец. Остаются только мокрые насквозь трусы, неприятно липнущие к промежности — и носки. Миша снимает их первыми, бормоча что-то себе под нос, и у Ильи нет даже сил переспросить. Все, что сейчас нужно — теплый влажный язык на себе. И не он это предложил, между прочим!

Илье, вообще-то, несколько неловко просить о таком: давай, Миш, я полежу, а ты причиняй мне удовольствие. Они даже разговаривали об этом — пришлось краснеть и прятать глаза, а Миша был привычно серьезен и допытывался до сути. Это нормально, Илюш. Я тебя люблю и хочу тебе сделать приятно. Тебе же не кажется жалким, когда это наоборот? Нет, Миш, не кажется. Вот и все. А что все?

Илье и правда надо лечить башку, наверное. Или это нормально? Он же хочет причинить Мише удовольствие, в конце концов, вот что важно. А про него... ну... Мише это тоже вроде нравится.

Миша запретил Илье считать, кто из них сколько раз кончил, но все равно хочется — только он сбивается каждый раз. Начнем с начала: сейчас очевидный в его сторону перевес. Загибаем пальцы: один. Если сейчас будет второй, то Илье надо начинать разминать челюсть. А второй будет.

И первое касание не заставляет себя долго ждать. Миша не снимает трусы сразу — нравится все-таки доводить (и кто из них тут еще извращенец). Проводит языком прямо поверх пропитанной смазкой ткани, собирая выступившие капли, и дыхание спирает в горле, бедра вздрагивают, пытаясь запереть Мишу в этой ловушке. Его останавливают сильные пальцы, которые держат так крепко, что наверняка останутся следы. Особенно на нежной бледной коже внутренней стороны.

— Расслабься, — говорит Миша, целуя там же, где только что были пальцы. — Я тебя не обижу.

Илья чувствует его улыбку.

И ему вдруг очень хочется сказать: не ври мне. Хоть ты и не хочешь, и не пытаешься, но это из-за тебя я плачу стабильно раз в неделю, когда тебя рядом нет. И ты не виноват в этом, конечно — никто, кроме меня, в этом не виноват. Никто не виноват, но мне же плохо, так плохо ни из-за кого не было, и я не скажу тебе об этом, потому что ты начнешь извиняться, а извиняться тебе не за что.

Миша не может слышать его мысли, но за них мгновенно становится очень стыдно. Вот о таком он точно не имеет никакого права просить — и даже подумать об этом страшно. Миша-Миша-Миша, пожалуйста, пожалуйста, никогда меня не покидай. Оставайся со мной. И когда мне хорошо, и когда мне плохо, и когда мне совершенно невыносимо. Я не могу просыпаться без тебя, засыпать без тебя, дышать без тебя. Знаешь ли ты, каково это осознавать? Каким жалким я себя чувствую? Я готов умолять, плакать и унижаться, но это совсем не поможет, и это тебя не остановит. Ты слишком хороший человек, чтобы сделать мне больно, и поэтому я молчу — я не имею на это права. На тебя не имею. Знаешь, как страшно осознавать, что ты для меня важнее всего на свете?

Глупости. Течка делает его еще эмоциональнее обычного — а он и без того стоит на краю где-то этаже на сотом Эмпайр-стейт-билдинга, и дальше только лететь. Вниз или вверх, не очень понятно: остается только надеяться, что Миша его поймает.

А падать страшно, очень страшно, и внизу не загруженные улицы Нью-Йорка, а раскрашенный лед. С такой высоты никаких коленей не хватит, даже если он, как кошка, сможет перевернуться лапами вниз. Надежда только одна — и эта надежда смотрит на него большими темными глазами на таком бледном лице.

Илье внезапно хочется плакать. Не самое неожиданное ощущение рядом с Мишей, но сейчас совершенно ненужное. Миша обязательно спросит, все ли хорошо, а Илья не сможет ответить утвердительно. Или сможет, но Миша сразу все поймет — он, по какой-то причине, всегда хорошо его понимал.

Имя этой причине было простое и короткое, всего из четырех букв на родном языке, но Илье было страшно об этом думать. Миша был хороший, слишком хороший — ему хотелось верить, верить всегда, особенно когда он говорил о любви: но поверить в это было еще страшнее, чем падать с сальто, а ведь там можно было и умереть.

Умереть тут было можно тоже — особенно от того, как Миша на него смотрел. Как целовал, прикрыв глаза, его тело; как будто Илья самое драгоценное сокровище в мире, к которому нужно относиться с благоговением. Илья не слепой, он видел устремленный на него взгляд, полный нежности и тепла, но вместо спокойствия и безопасности, которое должно было приходить от ощущения себя любимым, чаще он чувствовал острый, неприкрытый страх, что это однажды закончится — и что Миша будет смотреть на него иначе. Или вообще не смотреть.

Что все это — его касания, его признания, то, как он бежал к нему, сломя голову, обрушится в одно мгновение, когда Миша поймет, что Илья всего этого не стоит.

Стоил ли Илья этого?

Миша тянет его трусы вниз за лямки. Они медленно сползают по бедрам резинкой, с тихим чавканием отлепляются от промежности, и Илья чувствует, что сейчас умрет от того, как загорается мгновенно лицо. Стыд жгуче ворочается в животе — за все, за то, как Миша сейчас старается, пока он просто лежит, за то, как он позорно течет, как сильно нуждается, и что Миша это видит. За то, что он сейчас совсем не об этом думает и сомневается в человеке, который столько раз обещал, что не оставит его и не бросит. Но что он может с собой поделать, если лучшее, что с ним в этой жизни случилось, он не может себе гарантировать навсегда?

А Миша целует его в коленку, вниз по икре, прижимается губами к косточке на щиколотке. Бросает на Илью взгляд из-под длинных ресниц, и что-то внутри сильно сжимается — и не там, где в животе жарко тянет, а выше, в районе сердца, где больно и очень страшно. А Миша шепчет:

— Ты такой красивый.

Илья не успевает остановить громкий всхлип, и хоть следующий он проглатывает, сморгнуть слезы не получается. Его прорывает мгновенно, он разгоняется от сухих глаз до размывающейся комнаты почти за секунду. Мишино лицо, сразу же оказывающееся перед ним, тоже видно плохо — только глаза, большие, наверняка испуганные, его ладони на щеках, стирающие слезы. Его тихий голос:

— Илюш? Илюш, все в порядке?

И это невыносимо слышать. Господи, да что не так-то с ним? Почему он вдруг разревелся, когда ему собрались отлизать? Почему загнался за секунду до точки невозврата? Почему он не может вести себя, как нормальный человек и почему Миша все еще с ним нянчится, когда мог бы найти себе кого попроще?

— Прости, — шепчет он, яростно пытаясь вытереть слезы, но не получается — на их смену тут же приходят новые. Миша перехватывает его руки и пытается аккуратно, нежно разжать кулаки. — I’m sorry. Sorry, I— why do I ruin everything?

— You don’t ruin anything, — отвечает Миша. — Все хорошо. Что-то случилось? Я сделал тебе больно?

Илья быстро и зло мотает головой. Зло на себя — на Мишу он никогда бы не смог злиться.

— No, — шепчет. — You—you—

Голос срывается. Господи блять. Какой же он жалкий. Неужели так сложно перестать думать о всякой хуйне?

— It’s me, — выговаривает он наконец. — The heat makes me— I’m sorry. Сейчас. Сейчас…

Миша целует его в плечо. Невесомо, нежно, и от этого все внутри скручивается еще сильнее, словно его выжимают, как половую тряпку — и течет со всех сторон.

— Все хорошо, — говорит он. — Все хорошо. Я здесь. И я никуда не уйду.

Губы на собственной коже теплые, мягкие и любящие. Миша ложится рядом щекой на плечо, целует его коротко, рукой гладя по груди и животу. Второй рукой притягивает к себе за голову, и Илья послушно утыкается носом ему в висок. Шмыгает носом.

— Миша, — шепчет он тихо, надрывно ему в волосы. — Мишенька.

— Илюшка, — Миша целует его плечо снова. Кончики его пальцев прослеживают выступающие на боку нижние ребра. — Если тебе нужно…

Он замолкает. Губы его едва касаются кожи, и Илье хочется повернуться к нему лицом, уткнуться в теплое плечо и закрыть глаза. А еще ему хочется таки продолжить, но глаза противно жжет — жжет и низ живота, и непонятно, что хуже. А Миша гладит его, гладит, целует снова плечо невесомо, и хочется позорно разрыдаться, чтобы обняли крепко и пообещали, что никуда не уйдут и никогда не оставят. И чтобы самому в это поверить — и это самое сложное.

— I need you, — говорит он. Голос немного дрожит от слез. — Only you.

Миша отодвигается, совсем немного, чтобы было видно его лицо. Илья сейчас наверняка уродливый и помятый — он спал часа четыре, наверное, максимум: а еще плачет он некрасиво, глаза краснеют и опухают. И почему его так развозит рядом с Мишей всегда?

— И мне нужен только ты, — отвечает Миша. Тянется, чтобы потереться носами; кажется, это называется тюлений поцелуй. Илья не помнит, слышал он это от родителей или из рилсов. — Но ты же глупенький и в это не поверишь.

У Ильи на лице, видимо, отражается удивление, потому что Миша хихикает, чмокает его в щеку и ставит подбородок ему на живот. Улыбается: и Илья невольно улыбается тоже.

— I am глупенький, — соглашается он. И снова чувствует потребность извиниться: — Прости. For being like that. And ruining— sorry.

— Не говори так, — Миша щиплет его за бок. Целует в живот чуть выше пупка, и становится тяжело дышать. — Глупеньким тебя могу называть только я. Потому что я тебя люблю.

Он целует живот вниз, снова, как будто Илья самое важное и драгоценное существо. А Илье хочется плакать, плакать, сжимать в своих объятиях Мишу, чувствовать его тепло и любовь. Верить ему — отпустить все свои глупые сомнения и страхи. И это страшно, так страшно; но еще страшнее не чувствовать на себе его губы и его не любить.

Не видеть, как Миша снова устраивается между его ног на коленях, как он закидывает себе на плечо его ногу, как целует вновь выпирающую косточку на щиколотке. Илья дергается, когда губы опускаются ниже, к коленке, и все касания нежные, немного влажные, такие приятные. Ярче, чем он представлял, лежа головой в подушку, сжимая в кулаках мокрые от пота и смазки простыни. Миша с ним ласковый и аккуратный, словно Илья фарфоровый, и часто это бесит, потому что хочется уже поскорее и пожестче; но сейчас его мажет невыносимо, а пожестче потом явно будет — он же помнит, какие у Миши были большие темные зрачки.

А сейчас глаза у него слезятся, все в груди сжимается от чужого взгляда, а Миша выцеловывает на его бедре узоры. Словно рисует губами картинку, шедевр, который должны бы были повесить в Лувре, но это принадлежит только Мише — и достается ему совершенно бесплатно, не нужно стоять в очереди и смотреть на маленькую рамку с десяти метров, а можно трогать, гладить, целовать тоже можно — Миша лижет длинную мокрую полосу снизу вверх, и Илья чувствует, как по позвоночнику бегут мурашки, а бедро напрягается, приподнимаясь с кровати. Пятка на чужом плече сползает ниже, оказываясь где-то под лопаткой, и Миша шипит от давления, но не дает отодвинуться, лишь прижимает ближе.

Теперь он лежит у ног Ильи, и его лицо между бледных бедер кажется самым красивым на свете. Илья никогда не встречал людей красивее Миши — и вопреки распространенному мнению, себя он самым красивым в мире отнюдь не считает: и даже если ему нравится, как он выглядит, то всегда есть человек, от чьего вида сердце в груди замирает и дыхание прерывается, и, может, это из-за того, как редко они видятся — а, может, это в целом перманентное влияние Миши на него; но на него никогда нельзя насмотреться. Илья пожирает взглядом его темные глаза, добрые, полные нежности и тепла, спадающие на лоб спутанными влажными волнами волосы. Искусанные им самим губы, блеск металла во рту, когда Миша на мгновение широко улыбается.

Илья так сильно, сильно, сильно его любит, что у него сводит сердце, когда он на него смотрит. Миша такой красивый, такой хороший, такой Миша, каждая его черточка, его частичка в душе занимает отдельное очень важное место. Его руки, тонкие, мягкие, ласковые, его теплые нежные губы, все его касания на коже одновременно горят огнем и успокаивают, даря спокойствие и безопасность, такую, что Илье хочется довериться ему полностью и бесконечно. Знать, что Миша всегда будет рядом и будет продолжать держать его в своих руках.

— Я хочу сделать тебе хорошо, — шепчет Миша, снова целуя; близко, близко, близко, на сгибе бедра, где мышцы тут же напрягаются и пытаются вскинуть навстречу горячему рту. — Дашь мне?

Илье хочется ответить: да, конечно, тебе — что угодно. Только тебе. И даже если хорошо не будет, даже если будет больно и тяжело, это будет стоить того, потому что это ты. И это стоит того всегда.

Ему хочется ответить, но ни на одном языке он не может найти этих слов. Они рассыпаются, выскальзывая из рук и рта, больше мыслей никаких нет — их вообще рядом с Мишей обычно нет. Он просто кивает, кивает несколько раз, надеясь, что это и так понятно: и Миша улыбается ему коротко, прежде чем опалить своим теплым дыханием его кожу, коснуться языком — и Илья больше не может на него смотреть.

Не может видеть, но чувствует — как волосы щекочут его бедра, когда Миша скользит языком вниз. Этот самый язык горячий, влажный, но не такой влажный, как сам Илья: с горящими от стыда щеками он чувствует, как течет лишь сильнее от мягкой ласки. Прямо Мише в рот, потому что когда он оказывается внизу, рассекая кончиком носа мокрые складки, Илья выгибается, пытаясь подвинуться ближе, ближе, потереться о шершавый язык. Смазка густая и липкая, и Миша собирает ее, причмокивая достаточно громко, чтобы захотелось перевернуться лицом в подушку и больше вообще ничего не видеть.

Но сбежать от этих касаний он не может. Хоть и хочется закрыть ноги, подвинуться вверх по кровати, чтобы не чувствовать, как язык медленно скользит вверх, слизывая все, что успело размазаться по его промежности, как оказывается на клиторе, и его прошибает искрами в позвоночник, от поясницы до самой шеи — и еще хочется прижать мишину голову ближе, ближе, чтобы навсегда остался у него между ног на этой кровати и никогда никуда не ушел.

Вслед за языком его касаются губы — Миша коротко и легко всасывает ими кожу вокруг клитора, и у Ильи звездочки перед глазами: он очень, очень, очень давно этого не ощущал.

Обычно Миша заваливает его на кровать как только они оказываются одни. Он скучает по нему не меньше, и если у него есть силы, то он не дает Илье бухнуться перед ним на колени раньше. Иногда Илье все же удается его пересилить (когда он вспоминает, что у него над Мишей есть вполне очевидное преимущество), и тогда это Миша скулит и прижимает к себе его голову, а так это происходит чуть позже, когда Илье надо реабилитироваться за то, что он растекся лужицей по кровати от всех этих ощущений.

Но даже после того, как они не виделись несколько месяцев и Илью аж трясет от возбуждения и желания поскорее стянуть с Миши всю одежду, это не ощущается так. Течка сносит голову просто до невозможности, и сейчас кажется, что он не видел Мишу по крайней мере годы. Даже его пальцы внутри так не ощущались, а ведь кончить второй раз обычно сильно сложнее, чем в первый. Сейчас Илье кажется, что его выгнет от наслаждения в любую секунду.

Ему даже страшно от мысли, что будет, когда течка окончательно у него начнется. Когда все предохранители сорвет, и огромный камаз полетит вниз, под обрыв, прямо на него. Сейчас он еще держится, на самом краю, но держится, и когда его окончательно перемкнет, остается только надеяться, что он не заебет Мишу до смерти.

Уже сейчас голова полна непонятно чего. Прикосновения к самому чувствительному месту отлично выбивают из башки все связные мысли, поэтому там по кругу крутится Миша-Миша-Миша и люблю-люблю-люблю. Но еще думается о том, как хочется внутри себя его член, поглубже, чтобы его нагнули лицом в подушку и трахнули, не давая сказать ни слова — а он и не скажет, потому что мыслей в голове никаких не будет; и чтобы Миша потом обязательно кончил внутрь, без презерватива, конечно, и чтобы они лежали так минут тридцать, пока не спадет узел, и чтобы сперма из него вытекала медленно и густо, как сейчас течет смазка — и чтобы Миша мог смотреть на него и понимать, чей Илья был, есть и будет. Чтобы он вцепился зубами в переход шеи в плечо, чтобы все могли видеть этот след и тоже это понимать. Блять. Пиздец ебаный. Хорошо, что слова действительно больше не работают в его голове, а то было бы стыдно просто до невозможности от собственной жалкости. Хотя, может, это наконец-то сорвало бы тормоза и Мише, и это уже Илью заебали бы до смерти. Илья за это целиком и полностью: умереть любимым и любящим, в кровати с самым важным человеком кажется ему пределом мечтаний. Только вот Миша расстроится наверняка. Расстроится же?

Хотелось бы в это верить. Наверное, Мише самому это нравится, иначе не предлагал бы. Илье тоже нравится доводить его и рукой, и языком, это приятно: и видеть Мишу, который в какой-то момент теряет все самообладание и просит, тянется, толкается; и самому ощущать чужое возбуждение во рту, ощущать, как болят и тянут губы, мокрые от слюны и предэякулята. Наверное, Мише тоже хорошо. Наверное. Взгляд у него совершенно блядский, а губы мокрые и блестящие. Смотреть на него становится ошибкой — Миша улыбается уголком губ и проводит языком вверх до клитора. Илья чуть не кончает от этого зрелища.

И ощущений. Он гнется, ближе-ближе-ближе, еще-еще-еще, рука его наконец оказывается у Миши в волосах и прижимает к себе. Он стонет, высоко, жалко, коротко, захлебывается вдохом, пытаясь заткнуться, ему стыдно, так стыдно, и Миша фыркает прямо в него — Илья чувствует и хочет возмутиться (что смешного!), но открытый для этого рот приходится захлопнуть так же быстро, лязгнув зубами, потому что Миша засовывает в него язык.

Он проникает не очень глубоко — физически не может, это, наверное, как пальцы сквозь ткань трусов, только язык лучше. Он мягко гладит нежную кожу вокруг, чтобы снова толкнуться, и Илья выгибает поясницу ему навстречу, вжимает его лицо за волосы, и Миша, пытаясь не задохнуться, прижимает его бедра к кровати обеими руками, расставляя их в стороны. В таком положении его таз чуть приподнимается, а ноги совсем не свести — и все наверняка хорошо видно.

Илья как-то дрочил у зеркала — это было странно и непривычно, не особо похоже на порно, собственное тело не очень-то возбуждало. Нет, он не стеснялся того, как выглядел: просто иногда было сложно поверить, что Мише правда это нравится. В то, что он действительно рассматривает его жадным взглядом и что он его хочет.

Его раскрывают еще чуть сильнее, разводя бедра в положение поперечного шпагата, и Илья чувствует, как из него вытекает еще смазка. Она щекочет, устремляясь ниже, и Миша наклоняется, слизывая ее начисто. Его язык снова оказывается внутри, в этот раз пальцы помогают его раскрыть. Они проскальзывают глубже, сгибаются, собирая смазку, проводят с нажимом по стенкам, и язык вдруг оказывается плашмя прижат к клитору, пока Илью сильнее насаживают на пальцы. Они давят на чувствительное место внутри, и Илья не знает, куда податься: эти ощущения его переполняют, ему нужно глубже, пальцев совсем не хватает, но собственное тело предает его — он не осознает, что приподнимает бедра над кроватью, опираясь лишь на лопатки, затылок и пятки, что прижимается ближе, что хнычет, облизывается, жмурится; и Миша шепчет ему:

— Хорошо?

Илье хорошо — но может быть лучше, может быть в разы лучше, когда Миша наконец отлипнет от него и поднимется выше, когда стащит с себя штаны и толкнется сразу на всю длину. Когда у Ильи наконец перестанет тянуть и болеть в животе от этой ужасной пустоты.

— I—I— n—no, — в горле хрипит. Губы горят, когда он облизывается. — I—I mean— f—fuuuuuck, — он стонет в голос на этом слове, — fuck me. Pl—please, — выходит очень уж жалко, потому что звучит всхлипом, как будто он сейчас разревется. А Илья готов расплакаться, лишь бы наконец его трахнули. Только бы Миша послушал.

Но Миша знает его и его тело, кажется, лучше даже самого Ильи. Илья сам вручил эту власть ему в руки, когда впервые позволил опуститься перед собой на колени. Когда его впервые довели пальцами и языком. Надо было тогда еще понять, что тело больше не будет ему принадлежать — и что рядом с Мишей оно всегда будет слушаться своего любимого.

Илья сейчас реально снова расплачется. Потому что его не слушают — Миша не раздевается, чтобы трахнуть его побыстрее, не останавливается, давая выдохнуть: он теребит клитор мелкими мазками языка, продолжая трахать его двумя пальцами. Илья пытается отодвинуться, он проезжается задницей по мокрой от пота ткани, совсем немного, потому что тело поддается ласке и не слушается тоже, но этого хватает, чтобы Миша вытащил из него пальцы и притянул за бедра обратно, резко, по-собственнически крепко схватив обеими руками. Коленки прижимаются к плечам, когда его складывают пополам, а горячий рот накрывает нарастающую пульсацию между ног, и Илья хнычет, вцепляясь обеими руками в вихрастую голову, скулит...

В легких все горит, он не может вдохнуть, ему никуда не сбежать от этих ощущений, потому что Миша крепко держит его за бедра, накрывая собой, и его губы и язык точно знают, как и где касаться, чтобы его довести. Пальцы знают тоже — его гладят, царапают по сгибу ягодицы, и Илья давится вдохом, слепо разжимая пальцы одной руки в мишиных волосах и находя его руку. За него цепляются так же крепко в ответ — и Илья в этот момент проклинает и себя, и свое слишком чувствительное и влюбленное тело, потому что ему не хотелось кончать без мишиного члена внутри; но вот и звездочки перед глазами, и горящий огнем живот, особенно промежность прямо под мишиными губами и языком, вот он пытается сжать ноги, но не может, потому что держат его крепко, вот он хнычет в голос от всех этих ощущений. Тело перемыкает в судороге, и Миша вылизывает все, что из него вытекает. Илье кажется, что там измерять надо уже галлонами, а иначе не объяснить, почему у него мгновенно кружится голова, а перед глазами темнеет. В животе теплом сворачивается удовольствие, а потом, через пару вдохов, он снова начинает реветь.

Слезы текут быстро, сильно, его лицо перекашивает, хочется свернуться в клубочек, и Миша наконец это ему позволяет, отпуская его ноги. Весь низ живота пульсирует, дыхание прерывается, и Илья не сразу понимает, что его мягко гладят по волосам, плечам и спине, что Миша устраивается рядом с ним и разглядывает его заплаканное лицо. Хочется закрыться, и Илья тянется, прижимаясь к его плечу носом и лбом, в тепло, к нему поближе, и лицо чешется от слез, он шмыгает носом и трясется.

А Миша гладит его по спине, лопаткам, плечам и что-то шепчет тихо. Миша ласковый и добрый, а еще Миша злой и противный, потому что не трахнул его и заставил кончить. Илья чувствует себя ужасно пустым и грязным, голова кружится, и легче ему не становится, потому что тело после двух оргазмов не выдохлось, только, кажется, еще сильнее возбуждено. Это похоже на безумие. Или это оно и есть — Миша целует его в лоб, потом в скулу, щеку, и Илья поддается, тянется навстречу, но губы не дает.

— Обиделся? — мягко улыбается Миша. — Горе ты луковое и правда, — он целует в линию роста волос надо лбом. — Понравилось хоть?

Илья кивает рвано, потому что — конечно понравилось. Он бы не извивался так и не стонал, если бы не нравилось. Только вот башка поехавшая требует другого, большего — тело тоже требует большего, а Миша не дает ему этого.

Он не осознает, что все это произносит, пока не видит чужой взгляд — нежный, мягкий, ласковый. Миша гладит его по потным волосам, пропускает их сквозь пальцы, а еще Миша ни разу еще сам не кончил. И как только держится еще, когда Илья буквально прямым текстом просил его выебать?

Так что, оклемавшись, Илья иначе разыгрывает карты. Он тянется рукой к чужим штанам, сразу сжимая член сквозь тонкую ткань пижамы. И у Миши мгновенная яркая реакция — он прикрывает глаза, вдыхает громко сквозь зубы и вцепляется в руку Ильи.

И оказывается в уязвимой позиции: потому что Илья закидывает на него ногу, а потом давит на бок коленом, заставляя перевернуться на спину. А сам оказывается сверху, сидя на узких бедрах, мокрой промежностью прижимаясь к напряженному члену под штанами.

И Мишу очевидно мгновенно кроет. Он вцепляется в его бедра и запрокидывает голову, кусает губы, жмурится, и Илье отдает в живот жаром такое зрелище. Ему нравится ощущать власть над Мишей так же сильно, как нравится и обратное: и знает, что Мише тоже. Поэтому Илья скользит рукой ему под футболку, гладя сокращающиеся от частого дыхания мышцы, царапает кожу короткими ногтями. Сам ощупывает ребра на боках, стягивает футболку, облапывая жилистые мышцы на плечах и спине. Миша послушно выскальзывает из одежды, подставляясь под касания, и в его глазах горит озорной огонек. Когда Илья ведет пальцами вниз по туловищу к резинке штанов, этот блеск начинает отдавать опасностью.

Терпение заканчивается. Как бы ни хотелось огладить Мишу полностью, вылизать его член, как леденец, Илья не может больше ждать. Два оргазма не помогли успокоить зияющую дыру в животе, которая животно требует, чтобы его выебали и в него кончили. Будь это кто угодно другой кроме Миши (хотя думать об этом мерзко и противно), Илье бы хотелось только, чтобы его оставили в покое и не трогали, но перед ним самый комфортный, безопасный и любимый человек, рядом с которым в таком состоянии можно позволить себе такие желания и полностью отпустить.

Миша перехватывает его руки снова, и в этот раз сразу обе. Держит крепко, и Илья с удивлением понимает, что не может так же легко вырваться, как и обычно.

— Стоять, — говорит Миша хрипло, и от его голоса по позвоночнику бегут мурашки. — Прости, — он ослабляет хватку, когда замечает, что Илья морщится. — Мне надо взять презик.

Илья сам не ожидает реакции, которую выдают его мозг и тело в кооперативе. Все внутри мгновенно падает, он буквально чувствует, как в животе неприятно тянет, а в груди все перехватывает, и он снова плачет, даже не успев это осознать. Миша, кажется, тоже не ожидает — его лицо отражает удивление, а потом решимость, когда он спихивает Илью с себя и вскакивает, очевидно, ожидая, что за ним бросятся. Но Илья падает плашмя на кровать, лицом в подушку, повернувшись, чтобы встретиться взглядом с чужой голой спиной, тут же скрывшейся в дверном проходе. Ему грустно, так грустно, и башка тут же выдает самые плохие мысли.

Он тебя бросил, он не вернется, он сбежал и никогда больше с тобой рядом не будет. Тебя было слишком много, как и всегда, тебя вообще слишком-слишком-слишком, ты кого угодно заебешь, Илюшка. Вот и Мишу заебал наконец, что он от тебя убежал. Бросил. Бросил!

Илья едва успевает отловить эту мысль за хвост и выцепить из горы других, медлительных, вязких, расплавившихся в его мозгу от жгучего возбуждения. Эта мысль глупая и совсем не обоснованная, но все внутри с ней соглашается, откликается, словно Миша и правда бросил его и убежал, и Илья виноват в этом. А даже если не бросил, то побежал за презервативом, потому что без него с Ильей трахаться ему мерзко, противно и не хочется. Не верит в него, значит? И ему не верит.

Илья, честно говоря, сам бы себе в таком состоянии не верил. Тело требует одного — и это самое одно ему не дают. Тело пытается получить это любыми способами, даже если ради этого понадобится привязать Мишу к кровати и сделать все самостоятельно. Вот это уже дикая мысль. Даже сквозь едкий туман в башке Илья понимает, что это пиздец — никогда в жизни он не будет делать что-то, что Миша не хочет. Если уж Миша не хочет его, то пусть так и скажет. И оставит его рыдающим и разбитым здесь. Если ему хватит совести. Но лучше уж так, чем если бы Миша ебал его из жалости.

Снова по щекам стекают в подушку слезы. Да еб твою мать. Как опять здесь оказались? Почему, стоит Мише оставить его на мгновение, Илья уже оказывается в мире, где Миши больше рядом с ним нет, а он совершенно один и никем не любимый? Илья пытается изо всех сил применить практики, которым учили его родители и интернет. Выдох. Четыре секунды. Задержать дыхание. Тоже четыре секунды. Вдох...

Виски постепенно перестают так дико пульсировать, голову отпускает, только живот таким образом унять не получается. Чудище там все еще ревет и ворочается, оно требует его накормить, и рацион у него вполне однозначный. Ему надо сожрать Мишу. Если не получится Мишу, то нужен мишин реб—

Илья переворачивается на спину, чтобы встретиться взглядом с потолком. Сколько он уже тут лежит? Кажется, что целую вечность. Неужели реально сбежал? Не мог же он так с ним поступить. А как же все слова о любви? Илья был прав, и его так легко можно оставить даже в настолько уязвимом положении?

— Прости, не сразу... У тебя лицо, как будто умер кто-то.

Илья поворачивает голову навстречу Мише. Тот похож на галлюцинацию — бледный, с растрепанными волосами и выпученными глазами. Штаны немного слезли, из-под них торчит резинка боксеров. В руках у него полоска презервативов. Даже мысль о продолжении не веселит сейчас. Так что Илья отвечает:

— Somebody did.

— Мм?

Миша встает коленками на кровать. Илья чуть раздвигает слипшиеся ноги.

— Our kid.

— Что... ой, блять. У тебя уже все? — он крутит пальцем у виска. — Шарики за ролики?

Илья просто кивает. Кивает еще раз, а потом расплывается в улыбке. Миша понимает его. Миша не обижается. Миша все равно пришел и вот он, рядом. Даже если у Ильи действительно… шарики за ролики. Что бы это ни значило.

И ему вдруг смешно. Наверное, это ненормально: только что реветь в три ручья, а сейчас так смеяться. Миша тоже смотрит на него странно, а Илье правда смешно. Потому что он себя накрутил тут, а Миша вернулся, и все будет хорошо. Даже если Миша и не хочет ебать его без презерватива. Меньшее из зол.

— Yeah, — говорит он. — Maybe. Totally.

— Тоталли, — соглашается Миша. — Ебаться хочешь еще? Или будем хоронить нашего несостоявшегося ребенка?

Илья утирает слезы обеими руками, на этот раз они выступают от смеха. Крыша, конечно, едет знатно.

— How would we bury them if they weren’t even born?

— Не знаю, — пожимает плечами Миша. — Я уверен, ты что-нибудь придумал бы.

Он раздвигает Илье коленки, садясь между ними. Илью же все еще потряхивает от смеха — он закрывает лицо руками, разглаживая волосы на лбу. Ноги его оказываются у Миши на бедрах.

— No, — говорит он, приподнимаясь наконец на локти. Миша отрывается от попыток разорвать упаковку презерватива. — I mean— I want to, but not like this.

— А что ты хочешь?

Илья разворачивает его за плечи и тащит вверх по кровати. Постель смятая и немного мокрая, но изголовье ее еще расправленное. Надо это исправить. Миша послушно прижимается спиной к стене, и Илья молча пялится на него, надеясь, что все и без слов понятно — слова сейчас сложно.

Миша понимает. В глазах его отражается беспокойство и смущение.

— Ты уверен? Тебя ноги удержат?

Илья пожимает плечами. Если что, его всегда можно перевернуть. В любую позу. Но сейчас хочется именно так.

Чтобы чувствовать Мишу под собой, чтобы держать его лицо в своих ладонях, чтобы его руки на своих бедрах, чтобы глубоко-глубоко и гравитация помогала опуститься быстро. Ноги, конечно, уже сейчас ноют — слабые ноги у слабого тела, которое перестает его слушаться рядом с Мишей. Но ноги потерпят. Чудовище в животе придаст ему сил. Хочется сделать все самому, потому что Миша и так сделал уже порядочно.

Он не дает даже надеть презерватив самостоятельно. Все инстинкты говорят Илье выкинуть его нахуй и усесться раньше, чем Миша возмутится, но это было бы насилием и так нельзя. Приходится довольствоваться хотя бы тем, что его в целом сейчас трахнут — он забирает из в целом не слишком-то сопротивляющихся пальцев Миши презерватив, дорывает упаковку и вытаскивает. Хотя сперва, наверное, надо бы достать Мишу из обертки.

Штаны с пандами, конечно, милые, но им в их глупые маленькие глазки сейчас стыдно смотреть. С боксерами уже легче. Миша привстает на руки, помогая, и Илья бросает их на пол. Уборка — проблема будущих их.

Резинка по (уверенно стоящему!) члену раскатывается сильно не с первого раза. Руки дрожат, соскальзывает, а Миша не помогает. То ли потому что хочет посмотреть, как Илья справится, то ли потому что трясется не меньше. Сложно представить, каких размеров у него возбуждение, тогда как Илья кончил уже дважды. И какая выдержка, что он еще не сорвался и не трахнул его лицом в подушку. Илья бы не возражал, конечно — но Миша ведь даже переспросил, хочет ли он вообще.

Илья любит его так сильно. Так сильно, что всеми словами на обоих языках не передать. Зато можно попробовать прикосновениями. Он перекидывает через Мишу ногу, вставая на коленки, и запускает ему в волосы пальцы. Миша смотрит на него, приоткрыв рот, и глаза у него темные — еще темнее обычного, потому что зрачки поглотили радужку.

Руки его опускаются Илье на бедра, их переход в туловище, где торчат тазовые косточки. Миша их вообще любит трогать и целовать, Илье они тоже нравятся — и на своем, и на чужом теле. Мишины руки на себе вообще ему очень нравятся, в любых местах, только трогал бы и согревал бы своим теплом. Мише, слава богу, тоже нравится его трогать постоянно. Илья с гордостью признается, что он нагло пользуется этим постоянно.

Миша сам направляет в него член — и шипит, жмурясь, когда головка касается влажной раскрытой дырки. Там так течет, что совет пить побольше воды кажется вполне себе резонным. Миша тоже пусть пьет — Илья планирует так его заебать, чтобы вся комната провоняла потом.

Вцепиться в волосы оказывается не самой удачной идеей, поэтому руки сползают на плечи, спасая Мишу от раннего облысения. Колени уже ноют — их приходится сгибать медленно, и хоть его и поддерживают за бедра, это все равно сложно: в итоге Илья срывается и садится одним быстрым движением. Тут уже надо остановиться, потому что внутри распирает сладко до невозможности, а Миша держит его так крепко, что не пошевелиться, даже если хотелось бы.

— Погоди, — хрипит он Илье в ключицу. От этого звука по позвоночнику пробегают мурашки. — Не шевелись. Иначе я кончу прямо сейчас.

Сильное заявление. Даже хочется его проверить — но он не может сдвинуться. Наверное, приложив всю свою силу, он бы смог, но для этого надо сперва прийти в себя. А все, что он сейчас чувствует, помимо пульсирующей заполненности — это урчащее довольное чудище, оплетшее своими щупальцами его внутренности.

— Бляяяяяяяяя, — тянет низко и протяжно Миша, не отнимая лица от его плеча. Дышит тяжело и звучно. Наконец-то! Наконец-то и он потерял самообладание и потерялся в этих всех ощущениях. Все внутри ликует от понимания, что это он доводит Мишу до такого. — Пиздец. Блять. Бляяять.

Илья возвращает одну руку с его плеча в волосы.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — говорит Миша низким шепотом. Его пальцы с бедер поднимаются на талию, чтобы скользнуть в разные стороны, и Миша смог прижать его еще ближе, сжав крепко в объятиях. — Я...

Он закашливается. Его тело дрожит, и Илья с трудом держится на нем из-за мокрых от смазки и пота бедер. Член внутри глубоко, и нежные раздраженные от влаги стенки сладко и немного болезненно тянут, отдавая примерно во все части тела и сильнее всего снося голову. Как вообще можно так быстро снова возбуждаться?

Миша продолжает крепко его держать. И по этому, и по тому, как он хрипит, уткнувшись в него лицом, и по тому, как ощущается внутри член, Илья догадывается — гон все-таки тригернуло. Или еще нет, но скоро — и от воспоминаний об искусанной прямо на чемпионате мира шеи низ живота сводит.

Убьют ли его, если он заявится через несколько дней домой так? Хотя, учитывая, что он откатал почти год назад так обе программы и стоял на пьедестале (густо измазанный тоналкой), хуже уже точно ничего не будет. Или будет — хуже только если следы будут более перманентные. На мгновение к Илье возвращается трезвость ума, и он мысленно благодарит Мишу за упорство в надевании на себя презерватива. Но только на мгновение, потому что сразу после Миша двигает ему навстречу бедрами, и все здравые мысли удаляются без восстановления.

Обеими руками, что держат его за бока, Миша чуть приподнимает его над собой, а потом опускает вновь. Илья двигается, наверное, на пол дюйма, но ощущается это так, словно член проткнул его насквозь и оказался в горле. И хочется повторить этот незабываемый опыт — на следующий раз он приподнимается уже сам.

Это далеко не первый их такой секс, Илья все уже не припомнит, но он готов поставить жопу (а такого, кстати, еще не было. упущение!), что такого он еще не чувствовал. Все внутри горит, и непонятно, почему они до сих пор не целуются. Непонятно, почему все это время они не целовались. Хотя да, Миша же ему отлизывал. Но это все равно не оправдание!

Так что Мише вздергивают лицо быстро и сильно, а вырвавшийся стон затыкают ртом. Прижавшись к нему, Илья не понимает, как до этого дышал без его губ и языка, как он вообще жил, как терпел. Мишин рот на вкус как самая чистая вода и как самый сладкий шоколад. Интересно, сколько калорий в его слюне и сможет ли Илья выживать только на ней? Кажется, что да. Миш, можно я всю жизнь без перерыва буду тебя целовать? Ну его, этот спорт. И работу. Будем снимать рекламы презервативов. Раз уж ты их так любишь.

Целуя, Илья снова двигает бедрами, потом приподнимается, почти вставая на колени. Член почти из него выскальзывает, а оторвать от мишиного лица руки было бы преступлением, так что приходится торопливо насадиться снова. Миша, кажется, царапает ему плечи и спину в районе лопаток, но для Ильи существует только язык в его рту и стон, который он проглатывает. Если у Миши все-таки гон, то все, приехали, конечная. Теперь не Илья один здесь такой обезумевший. Хотя бы можно не испытывать угрызений совести. Кого он обманывает — он и так их не испытывал бы.

Мысли в голове путаются, оба его языка пропадают совсем, остается только родной — по словам Миши, — на котором он говорил с рождения: он касается чужого лица, мягко гладя пальцами чужие скулы, целует глубоко, потом отвлекается, пробегаясь губами от края рта по щекам, подбородку, спускаясь на горло. Не все же Илье ходить с тоналкой? За зубы на шее он получает впечатавшиеся в задницу с громким шлепком бедра, по ним стекают капли пота и смазки. По члену, очевидно, тоже — каждый раз, когда Илья приподнимается, из него течет в каких-то невероятных объемах. В школе физика была его любимым предметом, но сейчас он не может вспомнить даже самые простые формулы, чтобы пошутить.

Зато у Миши, видимо, слишком дохуя работающих клеток мозга. Или это одна, просто слишком громкая; он еще помнит, как складывать звуки в слова, хоть и на выходе получается не слишком вразумительная муть:

— Ты такой мокрый, — шепчет он Илье в висок. На его шее наливается небольшая темная метка. Надо повторить эксперимент. — Я не могу... Мне кажется... — его голос срывается. — Блядский господи боже. Я… Я представлял себе это каждый день... и каждую но... чь с тех пор, но я никогда не мог бы… Я столько об этом думал, и все равно…

Миша не видит вопросительный взгляд, а значит, приходится вспомнить хотя бы несколько слов:

— W— d—you— t—nk ab—t?

Собственный голос сдавленный, хриплый, как будто вместо его рта он раздается прямо из живота, где все рычит, рвет и мечет. А Миша поднимает на него глаза — мутные, несфокусированные, — и на щеке Ильи вдруг оказывается его ладонь.

— You, — говорит он и снова его целует.

Илья теряется в его губах. Миша целует его сперва ласково, а потом распаляется, двигая ему бедрами навстречу, опираясь на стену лопатками, и получается вдохнуть только когда Миша сползает ртом ему на шею, целуя чуть выше кадыка.

— С тех пор... как ты мне написал... — хрипит он Илье в кожу между поцелуями. — Я не мог... ни о чем другом думать. Я... — Илья вплетает пальцы ему в волосы, прижимая к себе поближе. Член проезжается по всем чувствительным местам, когда он снова приподнимается и садится. — Старался не наде... надеяться. Но все р... но. Ты не прд... ляешь. Сколько раз... дрочил, думая о тебе. — Илья даже не чувствует боли в шее, когда на ней оставляют засос — в его голове эхом звучат мишины слова, хоть смысл их и доходит до него сильно не сразу. — О том, как это произой… а-ах, — прерывается он на стон, когда Илья двигает бедрами в круговом движении, как видел как-то в порнухе. И правда хорошо. — И ты… лучше, чем я мог бы… — Блять. Илюх. — Он зарывается пальцами в волосы и тянет назад — у Ильи натягивается кожа на шее, а Миша ведет языком по его ключице вбок к плечу. — Это пиздец. Откуда ты такой?

Илье хочется сказать: Фэрфакс, Вирджиния, США, 22030. Если бы мы жили раньше, ты бы писал письма мне вместо инстаграма. Ему хочется сказать, но он даже имя свое с трудом может вспомнить. Да и не хочется — есть только Миша, Миша, Миша, только он важен и только его стоит помнить. Никто вообще больше не существует. Ни его соперников (Миша является им лишь номинально), ни его рекордов, ни самого Ильи Малинина (так вот как его зовут). Только Миша, всегда только он, и то, что до него было, не важно совсем и не хочется вспоминать, и Миша как будто всегда был и, наверное, всегда будет: пока ему выцеловывают плечи, гладят по животу и бокам и трахают, с звонкими шлепками впечатываясь в его текущее податливое тело, Илья готов поверить, что это правда. Что его любят и любить не перестанут, что Миша не бросит его и не убежит при первой же возможности. Что он не врет, чтобы Илье стало легче, и что его горящие чувствами глаза самые настоящие, а не маска. Не временное помрачение рассудка. На мгновение Илья верит в то, что Миша любит его так же, как он сам его любит — и в это же мгновение чужая рука скользит вниз, потирая подушечками пальцев клитор, и Илью выбрасывает за край; он вцепляется в чужое плечо зубами, чтобы остановить нечеловеческий горловой вопль, его пальцы наверняка оставят следы на мишиной спине. Он сокращается, кажется, всем телом — оно требует немедленного зачатия, чтобы Миша кончил за ним вслед, но Миша продолжает в него вбиваться, уже самостоятельно используя его обмягшее тело, и Илье остается только лежать на нем тряпичной игрушкой, пока его все еще трясет от силы оргазма.

Все затекло, все ужасно грязное и чешется, но так похуй, честно — нет ничего важнее, чем прижиматься всем телом к Мише и делить удовольствие вместе с ним. Даже когда становится немного больно от сильной чувствительности; но Миша не может продержаться долго. Он застывает, точно так же хрипя Илье в плечо, и Илья целует его в висок, в скулу, за ухом, гладит его волосы, и его вдруг так сильно клонит в сон. Получив, что оно хотело, чудище внутри успокоилось, и теперь хочет начать создавать ребенка в спокойствии и безопасности, желательно отдохнув. Влияют и четыре часа сна — да и Миша, замерев после оргазма, так и не двигается, только поглаживая мягко по спине. Илья открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова по-прежнему не идут. Он сдается, уткнувшись носом Мише в макушку.