Work Text:
Она дарит мне синее платье.
Я надеваю его медленно, будто боясь повредить тонкую, струящуюся ткань. Полосатые гольфы — тоже ее подарок — обхватывают мои ноги, как вторая кожа. Я надеваю свои старые черные сапоги и смотрюсь в зеркало. Почти... Почти так, как...
Она стучится в дверь и, не дожидаясь моего ответа, заходит.
— Да, кажется, чего-то не хватает.
Она протягивает мне белый, совсем новый фартук. На нем, на кармашках, немного криво вышиты символы из моих снов — знаки греческих и римских богов, Эрис и Юпитера. Эрис, повелительница хаоса. Юпитер, победа разума над сущим.
Я стою и смотрюсь в зеркало, пока она надевает на меня фартук. Ее мягкие ладони на мгновение касаются моей шеи, когда она надевает на меня явно самодельный кулон — Омега, окончание. Но окончание чего?
Кожа шеи горит там, где она меня касалась.
Ее пухлые губы утыкаются мне в мочку. Она шепчет:
— Посмотри на себя, Алиса... Полюбуйся собой.
Мы идём по улице, взявшись за руки. Я, в своем ярко-синем платье. Алиса, в своем обычном наряде. Все прохожие пялятся на нас.
Я зыркаю на них исподлобья, придерживая в кармане фартука мясницкий нож. Алиса то ли не заметила, что я его стащила с кухни, то ли не придала этому значению.
Алиса совершенно невозможна.
Неважно, что она ниже меня. Неважно, что ее кожа не такая серая, как у меня, она отливает кровью, Алиса легко краснеет, но и легко отходит. Неважно, что глаза ее синие, как бурное море, совсем непохожие на мои, пыльные бутылочные стекляшки. Неважно, что она фигуристая пышка, ведь в приличных домах, в отличие от психбольниц-интернатов, хорошо кормят.
Важно то, что она всегда пахнет розами и, почему-то, краской. Важно то, что она плачет так же легко, как смеётся. Важно то, что она всегда становится моей капитаншей, берет за руку, ведёт за собой. Я смотрю в ее шею, там, сквозь просвет волос проступает ее молочная кожа, никогда не видевшая света. Я хочу...
Я хочу перестать повторять, что она невозможна. «НЕ БЫВАЕТ ТАКОГО, ЧТОБЫ КОМУ-ТО БЫЛО НА ТЕБЯ НЕ ПЛЕВАТЬ!» — трубно ревёт искаженным голосом в моей голове Червонная королева. — «ТЫ! ЕЕ! ВЫДУМАЛА!» «Странно, что ее зовут ровно как тебя», — хихикает Шляпник. — «Она ведь буквально воплощение той, кем ты бы хотела быть!»
«Если бы я был проповедником, я бы сказал что-то идиотское про то, что твоя душа очистится только огнем», — тянет Чеширский кот где-то вдалеке. — «Но я не проповедник, и душ не бывает, а совпадения — очень даже».
Я стараюсь сосредоточиться на его словах. Это просто совпадение. Две девочки Алисы, рождённые в один год. У одной умерла вся семья. У другой — все в порядке. У одной поехала крыша. У другой — все в порядке. Одна почему-то любит другую. Но кто любит кого?
Мы приходим к Темзе. Она серая, грустная и шумная. Когда Алиса поворачивается ко мне, мое платье будто отражается в ее глазах, и они становятся ещё более синими.
— Окончание, — говорит мне улыбщаяся Алиса, — оно всегда сопровождается ритуалом. Чтобы отпустить, нужно завершить запоминающимся действием, каким бы глупым оно ни было. Когда умерла Дина, я вырезала на ноге ножом маленький кошачий отпечаток.
Я видела этот шрам, и он и вправду похож.
— И что ты предлагаешь? Порезать себя?
— Резать себя, сезать ребя... — задумчиво стучит по подбородку Алиса. — Нет, Алиса. Ты должна сама придумать. Я тебе подсказала, но решать тебе.
Я смотрю на знаки древних богов на своем фартуке. Я достаю из него нож. Я смотрю на Темзу, на прохожих, что все ещё на нас пялятся.
«ТВОЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ УМНА», — грохочет Гусеница, — «ПОСЛУШАЙ ХОТЬ КОГО-ТО УМНОГО, АЛИСА. ТЕБЕ НЕ НУЖНЫ БОГИ, ЧТОБЫ ВЛАСТВОВАТЬ НАД ХАОСОМ».
Не нужны боги... Не нужны боги!
Одним резким движением я срезаю половину фартука. С любовью вышитые символы богов разрезаны пополам, и из них торчат во все стороны длинные нитки.
Я смотрю на Алису, она улыбается мне, ее синие глаза светятся, как сапфиры. Я тоже начинаю улыбаться, криво, безумно, но в то же время с облегчением. Я чувствую, как по щекам льется соленая вода.
Я снимаю с себя Омегу. Зажимаю в кулаке вместе с обрывками ткани. И, размахнувшись, кидаю в воду.
Это мгновение, пока они летят, в моей голове стоят страшные крики. Но сквозь них я слышу четкий голос кота:
«Пожары обычно заливают водой... Умно».
А потом все затихает. Я слышу только свои всхлипы. Никаких голосов в голове.
Я реву, но умудряюсь вместе с тем улыбаться почти так же широко, как в детстве. Я поворачиваюсь к Алисе. Она тоже улыбается и плачет. Я кидаюсь к ней и, согнувшись, утыкаюсь в ее необъятную грудь. Она гладит меня по голове и что-то шепчет. Я напрягаюсь и разбираю только окончание:
«...сезать ребя не очень мумно,
Поглупым сказкам верь нигда».
Алиса совершенно невозможна, думаю я и, прикрывшись тем, что я плачу, целую ее около сердца сквозь влажную ткань.
Она только прижимает меня к себе сильнее.