Work Text:
Севастьян Любовь, молоденький рыженький секретарик, выдвинул шуфлядку, порылся и выудил из неё нужную мультифору: с написанным заявлением по собственному, с не проставленной пока что датой.
В начале года Любовь дал себе обещание: если к середине весны не попустит его душеньку чувство стыдное — уволится он к Едрене-Фене, извините! Потому что силушек ужо нет никаких, никакого слада с мыслями бесовскими скабрезными. Так и хочется зайти к Михаилу Степановичу, главе посольства, в кабинет... перелезть через стол, оседлать и взять мужчину за лацканы пиджака фабрики «Большевичка», да со словами «Вот оно чё, Михал Степаныч, люблю я тебя!», засосать в уста сахарные, как Брежнев с Хайнек… Хоннек… Ну в общем, так, как герры немцы во всю Берлинскую стену агитируют, danke schön! И всё равно, что потом его под белы руки да в три шеи с должности личного ассистента господина посла выпрут, стопудово! Но сердцу ведь не прикажешь: коли люб ему дорогой шеф пуще любой должности и института своей репутации какой ни на есть адекватной посту.
Накарябав на заявлении об уходе сегодняшнюю дату, Севочка на цыпочках лисом проскользнул в кабинет к шефу, положил бумажку на стол и стал смиренно ждать, когда Михаил Степанович Голова договорит что-то кому-то по-английски в телефонную трубку (инглиш у молодого дипломата Севастьяна Патрикеевича был старательный, но не блестящий: «МГИМО финишд», сами понимаете).
— Что там у вас, Севушка, срочные новости?
Любовь, глотая слёзы горючие, замотал головой, так что локоны медные взметнулись.
Михаил взял квиток; лицо его вытягивалось с каждой прочитанной вполголоса строкой:
— …«не имею душевных ресурсов боле продолжать»… «Взываю к милосердию и алкаю покоя»… «Прошу уволить по собственному желанию и состоянию нездоровья в виду разбитого сердца».
Дочитав цидулку, посмотрел на секретаря:
— Нич-чего не понимаю. Что это ещё за пердюмонокль... Голубчик, вы часом не приболели? Тогда лучше отпуск: отпускаю на недельку-две-три-месяц-полгода-год (три по уходу за ребёнком), хватит? Мы тут кадрами не разбрасываемся, касатик мой драгоценный!
Севочка в экзальтации замотал головой:
— Не поможет! Ничто мне уже не поможет! — и, к ужасу своему, разрыдался, закрыв лицо ладонями, хуже дитяти.
Душа у Михал Степаныча вообще была добрая (и как только в начальники выбился?). Он мгновенно выскочил из-за стола, обнял любимого ассистента за плечи и повёл к мягкому уголку (и мини-бару) в глубине немаленького казённого кабинета.
Утирая Севочке слёзы, продолжал разбираться в драме:
— Может, зарплату вам повысить? Говорите уж, на сколько!
Нет — сызнова мотает головой.
Так плохо? Что же у Севочки приключилось?.. Снова требуется операция бедненькому корги? Выдадим Севочке беспроцентный бессрочный кредитик в банке у дружочка нашего приятеля-банкира, не проблема!
Нет, не то.
Что-то хуже? Ебанутый бывший опять шлёт SMSки с оскорблениями и угрозами? Пустим Севочку обратно пожить на охраняемой dacha в пригороде, а чтобы ему не было страшненько, поживём вместе с ним!
Нет? Льёт слёзы горькие пуще прежнего мОлодец рыжий!
Тогда… Что ж тогда? — чешет в затылке Михаил Степанович. Что же ещё хуже могло случиться с пригожим да ладным его секретарём, дорожит коим он аки зеницей ока?..
— Да люблю я тебя, Мишенька, сил никаких больше нет, — в ответ гундит с заложенным носом и опухшим от слёз лицом несчастный Любовь, от безутешного горя даже перейдя с шефом «на ты».
«Мишенька» смеётся. Всего-то? Эх, молодо-зелено! А он-то, он-то уже чего только не напредставлял себе, едва не заколдобимшись! От каких только напастей не решился уже спасать лучшего (по субъективному зело пристрастному ранжированию) сотрудника.
Это горюшко не горе. Да и не грех больше никакой тем паче. В этой точке времени и географии: в начале нулевых, в российском посольстве в Великобритании — уж точно. А дальше-то будет только лучше, Сева, он даже не сомневается (но финансы деверсифицирует, ага, не вчера родился, и гражданство второе получает, но т-с-с).
Даже очень удачно, что Любовь к нему признаваться именно сегодня дозрел прийти: ведь весна в разгаре, и в сей апрельский день разве что какой-нибудь распоследний пень трухлявый не цветёт как в последний раз... Лишь солидному чинному Михаилу Степановичу всё недосуг остановиться да полюбоваться на вишню в цвету. Всё набегу; весь набычится-скукожится в узел вот тут завяжется и чешет себе по знаменитой улице посольств на работу, будто сваи заколачивает! Да и настроения, повода особого на подобную ерунду нету — в одиночку-то, всё бобылём... Но баста! Любовь идёт, любви дорогу.
В общем, увольнение и грусть-тоска, обнимашки с берёзками в санатории или кручина в монастыре на исторической родине специальным приказом господина посла отменяются! Добавьте-ка вместо них в расписание-агенду лучше пикник в Кенсингтон Гарденс: только я, ты... и Каштанку-корги твою обязательно погуляем заодно, столько слыхал про неё, пора знакомится с важной барыней, раз такая оказия.