Work Text:
Олаф не знает как, почему и когда начал смотреть иначе и отчего напряженная настороженность вдруг сменилась покоем.
Ко всему можно привыкнуть и ко всему подстроиться – такова человеческая природа, и кому как не сыну оружейника из Эзелхарда об этом знать. Спина не переломится от пары поклонов, а язык не отсохнет от вежливости, горячность и горделивость могут позволить себе лишь юнцы, но и те – если хотят дожить до первых седин – не всегда и не всюду.
Олаф Кальдмеер, что бы о нем ни мнили, свое место знает.
Он молчит, когда говорят другие, и не просит многого: лишь намечает поклоны качанием головы и учтиво благодарит за малое. Ведь спина не переломится от пары поклонов, а язык не отсохнет от вежливости, как бы во рту ни кислило и не скрипело на зубах иллюзорным пеплом.
Но поклонов от него не ждут – и не рана тому виной, – и раз за разом прощают грубость, будто иного не ждали.
Лекарь не говорит напрямую с ним, приходящие слуги в глаза не смотрят – иной бы обиделся на равнодушие и пренебрежение, но Олаф за него благодарен.
Он прикован к постели и не чувствует себя адмиралом цур зее, как не ощущает себя и пленником – всего лишь захворавший гость, не слишком желанный, но не выгонять же?
Что-то такое ему сказал как-то Ротгер – не так и не такими словами, но чувствовалось, – заглянувший зачем-то на пару минут и оставшийся почти до рассвета.
Он сел тогда на пол, презрев колчегоний стул, почти прислоняясь плечом и лопаткой к краю кровати… так близко, что можно бы было вонзить кортик в глаз, если б в руках были силы, а в сердце – желание.
Ротгер пил дорогое вино, как морисский пират, из горла. Пил и смеялся – и не предлагал разделить ни вино, ни злое веселье.
“Вам рано еще, – он качал полупустую бутылку и слушал плеск с безмятежной гримасой пьяницы и безумца. – А ваш Фельсенбург удавит меня подушкой, если вас вновь залихорадит.”
“Тогда не дразнитесь,” – сам не зная зачем огрызнулся Олаф, но вместо ожидаемого шипения или удара получил лишь звенящий, как колокольчики, смех.
Во флоте говорили – Бешеный фрошер смеется в горячке боя увидевшей рыбу чайкой и почуявшей кровь багряноземельной гиеной. Но этот смех был легок и тих, как шорох камней под волнами.
Вальдес смеялся и говорил, мешая рокочуще-быстрый талиг с достаточно сносным дриксен и чем-то певуче-мягким – и Олаф поймал вдруг ленивую мысль, что ему нравится слушать.
Эту мысль он отмел, но раз за разом ловил все новые.
Он не знает, когда перкратил эти мысли гнать. Не помнит, почему вдруг перестал цепко следить за чужими движениями и читать выражение лица, ожидая удара или чего-то хуже. Не помнит, когда начал говорить, не взвешивая каждое слово четырежды по четыре. Не помнит, почему позволил себе улыбаться.
Может, в какой-то из закатов, перетекших в рассвет, и бесед без конца и начала, может в сияющий полдень на изломе осени и зимы – Ротгер заглянул в дверь горячим осенним ветром и мальчишески бросил что-то через всю комнату. Олаф поймал раненной рукой, но плечо болью не обожгло – лишь слегка лизнуло. Холщовый мешочек царапал ладонь грубой нитью и хрустел внутри горстью картечин.
Олаф не стал смотреть внутрь, но понял – на картечи остатки его, Олафа, высохшей крови.
Они не говорили об этом ни тогда, ни позже – но Олаф сам для себя внезапно стал ждать закатов, и ожидание порой скрашивал, перебирая через холст железные кругляши, точно бусины четок.
Он все еще подмечает чужие привычки и жесты – Бешеный вечно в движении, даже когда кажется неподвижным: то играет с кольцом, то скребет что-нибудь ногтем, то постукивает едва слышно мыском сапога. Бешеный не поет – но нет-нет, а мычит что-то под нос или играет интонациями без причины. Бешеный не зовет прогуляться к морю, но всегда находит Олафа на берегу и молчит – и молчание его уютно.
Олаф все еще всматривается в лицо, ожидая бурю – глаза у Ротгера полночно-черны и теплей марикьярской весны, а улыбки агмаренски жестки и самую малость волчьи.
Но Олаф больше не лжет – себе, Руппи спросить о таком не посмеет, – что замечает и запоминает детали лишь оттого, что привычки врагов пригодятся для службы Дриксен.
Олаф не сомневается, что вернется. Не сомневается, что расскажет о плене многое, – и о еще большем смолчит.
В Бешенном нет ни бешенства, ни безумия, а в кэнналийских винах нет ни железа, ни соли… Зачем Дриксен знать, как отблеск камина пляшет в густых смоляных волосах и как звучит чужой смех не в горячке боя?
Эту память он оставит лишь себе и Создателю, если тот выйдет провожать до Заката грешника по имени Олаф Кальдмеер.
Олаф вернется в Дриксен, вернется домой – и будь, что будет. Клятва жжет грудь раскаленным железом – он сдержит данное мертвым, себе и Руппи слово или умрет, пытаясь.
Не страшно, если разжалуют – пусть даже до капитана, – он будет служить родине, пока дышит. Расстрел тоже не страшен – благослови Создатель дриксенские пули, – если к стене вместе с ним встанет Вернер.
Но – Создатель свидетель – до тех пор Олаф Кальдмеер хочет и будет жить.
Не то чтобы в доме Ротгера жить было тяжело.
Олафу позволено больше, чем обычно позволено пленным, – это придется в Эйнрехте объяснять отдельно, – но даже для остальных талигойский плен мягче, чем стоило ожидать. Немногих выживших не мучают, держат в тепле и сухости и досыта кормят – он спросил и ему ответили, и нет причин подозревать Вальдеса во лжи.
Ротгер умеет и может лгать, хоть и не слишком любит… Но если бы и любил – на такие вопросу офицер офицеру ответит честно, если в нем есть воинская честь и человеческая совесть.
В Ротгере есть и то, и другое – даже если он лжет, утверждая обратное.
Им не стать никогда друзьями – может, в другом месте и в другом времени вышло бы, но они тогда тоже бы были другими – и желать обратного неправильно и наивно.
И Олаф не желает.
Лишь считает в холщовом мешке картечины – их шестнадцать, и одна всегда в уголок западает – и благодарит небеса рассветные и закатные за врага, что лучше иных друзей.