Chapter Text
Перемен требуют наши сердца!
Перемен требуют наши глаза!
В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен
Перемен! Мы ждём перемен!
Бесконечные коридоры Заполярного дворца пронизаны морозом и похожи на миф, иней поднимается по стенам кверху и теряется в темноте слишком высоких, будто вовсе не существующих, сводов потолков. Слуги-призраки снуют только за спиной, разодетые в тёплые шубы и прячущие лица под платками. Всюду траурные гобелены с вышитыми образами Царицы, плачущей у гробов или руин городов, и царит полумрак. На полу лежит снег, будто буря пробралась в сам дворец. Ледяная скорбь по событиям едва прошедших недель читается повсюду. Это место вне времени, ведь для него свежая рана уже стала шрамом — белым и блеклым.
Гранатовая палата встречает ещё большим холодом, Эфтиврит знает это, хоть и не чувствует. Обувь начинает хрустеть, а слуги больше не преследуют его. За огромными окнами гремит буря — мир не выдерживает божественного вмешательства и сходит с ума. Тейват охвачен войной, что проникла в мир подобно яду и распространилась моментально.
Царица восседает на троне, читая нескончаемые письма, лицо её закрыто вуалью, а на руках изящные перчатки. Снежная тоже потеряла достаточно. Они оба понимают, что это вовсе не официальный приём: в зале вместо золота, роскоши его встречает большой дубовый стол, заваленный бумагами, с приставленным резным креслом. Пол вокруг стола покрыт льдом, что не тает, несмотря на горящий камин. Шторы вероломно содраны с окон, где-то большие витражные стекла треснули и точно скоро разобьются.
Когда они заговаривают, это похоже на возвращение блудного сына в дом, что никогда не существовал:
— Я никогда не верил в судьбу, Ваше Величество. Я считал, что боги не властны над нами, что разум всегда побеждает, что лишь время рассудит всех нас. Я ошибался, — голос сочится разочарованием и болью. Свежая обида ещё не так ощутима, ведь всё ещё лежит глубоко за отчаянием и горем — единственными спутниками жизни, что ещё не покинули его. Эфтиврит тяжело сглатывает и напрягается всем телом. Его разрывает от боли. Несмотря на бесконечные попытки замедлить процесс распада тканей, тело кажется чужим, тяжёлым, бесконечно кровоточащим и до ужаса слабым. Перед глазами едва застывшие в свежей смоле картинки:
Земля разверзается, поглощает здания, выжирает всё, извергая наверх чудовищ. Всюду стоит нескончаемый вой: бездна словно поёт победоносный гимн под аккомпанемент мольб о помощи и криков чистого ужаса. Каждый раз, когда боль накатывает новой волной, всё повторяется.
Они исчезли за один день, были поглощены живьём и переварены в нечто ужасное и мерзкое. Их гениальные машины — смысл жизни, идея, что превратилась в оружие. Окровавленные руины дворцов, побоища на центральных площадях. Нескончаемый крик, скрежет и хруст стояли зацикленной плёнкой в голове. Эфтиврит пытался предпринимать попытки исправления этого ужаса, но все знания, вся жизнь была ничтожна перед самопровозглашёнными богами.
Ничто не могло остановить людей, что уже вкусили идеалистическую идею, похожую на правду — с этим поспорить было нельзя.
Подделка всегда лучше, чем ничего.
Эфтиврит говорит об этом, пытается объяснить истину последней, кто может поверить ему и дать возможность сделать хоть что-то, чтобы попытаться спасти тех, кого ещё возможно.
Всё же, они все проиграли и были вынуждены склониться пред богами. Поражение никогда не бывает настолько же болезненным, как осознание того, насколько оно было неизбежно. Бессилие, скрываемое за самонадеянностью, никогда не будет невидимым. Более того, как только неизбежное случается, правда становится ещё ярче и острее.
Эфтиврит был ничтожен, и лик его стал доказательством — прожжённая, медленно рассыпающаяся плоть, что теперь скрыта бинтами без надежды на исцеление. Мужчина чувствует, как она тлеет, превращается в ничто, и это единственный огонь, способный согреть его теперь.
Её Величество слушает, не перебивая, откладывает отчёты и документы в сторону. Когда говорить становится слишком тяжело, она наконец отвечает. Голос разносится эхом по безмолвному дворцу и наполнен концентрированной болью и ненавистью.
— Мне нечего тебе предложить. Снежная умирает и не может оказывать поддержку кому-либо, особенно трусам. Я не позволю прятаться за своими людьми, чтобы они были несправедливо осуждены, как ваши.
Он уже хочет в очередной раз поклониться и извиниться, но не может. Внутри становится мерзко и колко. Эфтиврит считал, что не заслуживает такого обращения. Он провел почти месяц в горящих руинах, вытаскивал трупы из-под завалов и хоронил тех, кого ещё было возможно. Он собрал все уцелевшие книги и чертежи из королевской библиотеки, и преподнёс их единственным даром, что остался от его страны. Эфтиврит был самым верным и, по собственному мнению, лучшим учёным, а единственной наградой за это было проклятое бессмертие. Более того, судьба решила посмеяться над ним, сделав трусом в глазах последнего бога, что мог помочь.
Царица явно была глубоко задета его речью, она замерла, а трон начал покрываться толстыми кусками льда, что шипами поднимались вверх.
— Неужели ты просто сдашься? Я ожидала, что ты пришёл за местью, — Она молчит, глубоко дыша, и продолжает, теперь в её голос возвращается прежняя отстранённость. — По крайней мере, я поднимусь на вершину и сброшу в бездну каждого, кто был причастен к смерти моего сына и мужа. — Она берёт в руку пачку документов и бросает в камин.
Мужчина кивает ей. Эта женщина не хочет давать убежища грешникам, она готова сама пасть в глубины ада, чтобы взять реванш перед небесами и забрать отнятое. Отчаяние и последняя надежда трансформируются в нечто новое, ведь в ту ночь они убили не только целый народ, они убили Любовь — высшую ценность человеческого рода. Небеса сами выковали оружие, что растерзает их, не оставив даже выжженной земли и руин, как в Каэнрии.
Холод дворца смиряет тело и дух, каждое следующее слово всё больше очищает затуманенный эмоциями разум, импульс становится путём, что извилист, но имеет конец, смысл, цель. Они всё закончат. Изменят предначертанное.
Мужчина встаёт на колени, его голос звучит тише, а речь стала медленнее.
— Поскольку мой уровень знаний и навыков не шёл ни в какое сравнение с талантами «Мудреца», мне не удалось снискать одобрение короля. Так стану же я глупцом, Фатуусом, и посвящу себя служению Её Величеству, которая понимает мою боль... если она позволит.
Он так и не смеет встать с колен — старые привычки трудно вытравить с первого раза, хотя теперь он смотрит прямо на неё. Стук сапог прерывает круговорот мыслей. Её Величество останавливается совсем рядом. Он чувствует холод, исходящий от её одежд.
— Поднимись.
Голос — ровный, но в этом холоде слышится нечто иное: клятва, данная живому мертвецу от такого же мертвеца. Больше нет места статусности, сияющим фанфарам и ненужной лести, что держит тебя наверху. Его наконец оценивают по достоинству. Наконец он равный.
Эфтиврит медленно поднимает голову. Вуаль скрывает её лицо, но он чувствует — она смотрит на него. Смотрит сквозь него. И когда она поворачивается и идёт обратно к трону, он слышит последние слова, брошенные через плечо:
— Никто больше не склонится пред лживым небом, но тебе нужно запастись терпением.
Терпения у Пьеро теперь было достаточно. Возможно, в тот день он и в самом деле умер, а его тело сохранило лишь голубое пламя из нескончаемой ненависти и боли. Он был готов на что угодно, лишь бы оно насытилось и затухло, и, если им потребуется всё время мира, он найдет и пленит саму смерть.
Однако мир нуждался не только в терпении. Это стало ясно после скудного ужина — пара мисок горячего рагу, серый безвкусный хлеб и крепкий, горячий чай. Ночь Пьеро провел в палате с лучшей целительницей страны и самой Царицей. Ему была изготовлена маска, скрывающая юродивость бездны, распространение которой удалось замедлить. Матовый черный гранит с резными узорами. Глубокая лазурь, что когда-то сияла в его глазах, а теперь была высечена на камне, бледное золото, складывающееся в острые угловатые линии, что тянутся к острому шипу наверху.
На рассвете отражение в серебряном зеркале казалось чужим. Острое, мертвенно бледное и угловатое. Он в самом деле чем-то походил на чудовище Бездны, его глаза выцвели и потеряли блики жизни. Маска холодила малочувствительную кожу и наверняка не была предназначена для обычных людей. Он даже смог прикинуть несколько заклинаний, что оказывают подобный эффект. Казалось, с маской к нему возвращалось благоразумие, и нарастала сила.
За завтраком слуги подали свежие газеты. В центре Снежнограда вовсю пылали протесты, связанные со снижением объёмов еды, выдаваемой по талонам. Сотни людей каждый день умирали от голода и холода, трупы валялись по углам, словно никому не нужный мусор. Это прекрасно иллюстрировала литография внизу страницы — ребенок лет десяти стаскивает шубу с трупа собственной матери. Внимание Анастасии Фёдоровны задержалось на газете, руки крепко сжимали бумагу. Она отказалась от завтрака и приказала отправить в город треть еды из дворца. После этого Пьеро решил отказаться от еды вовсе, эта глупая привычка была бесполезна и лишь отнимала время.
Проходя по коридорам в сторону покоев Пьеро вслушивался в каждый шёпот и голос. Старая и верная привычка, особенно полезная в новых местах.
По громким возгласам у главного зала он узнал, что из Ли Юэ пришли письма с предложениями о гуманитарной помощи.
— Это дикость! Я отказываюсь в этом участвовать! — возмущался посыльный, бросая свою сумку в ноги камердинеру.
В ответ тихий голос промямлил что-то о царице.
— Я не собираюсь работать на убийцу, — сказал посыльный, плюнув в ноги камердинеру, и быстро покинул палату.
Проходя мимо, Пьеро увидел, что бумаги уже тлеют в камине. Неизвестно, был ли радикальный отказ от сотрудничества с другими регионами вопросом принципов или страхом зависимости от кого-либо.
В коридорах стоял беспокойный шёпот:
— Говорят, Старая Верфь исчезла, ушла под землю целиком, — прошептала одна из служанок, не поднимая глаз. — Кто бежал, кто... не успел.
— Я слышала, как Её Величество говорила, что от четырёх отрядов осталось два. Ресурсы тают, боюсь скоро Её Величеству придётся распустить нас, — отвечала ей престарелая глава прислуги.
— Никого она не распустит, всё образуется, сплюньте. Господин Пьеро привёз несколько десятков свитков и книг, они точно помогут, — спорила с ними третья.
Пьеро же, не дослушав перепалки, зашел в тронный зал, давно переоборудованный в огромный кабинет. Пачка бумаг на огромном дубовом столе прятали царицу где-то за собой, как за импровизированной баррикадой.
— Я могу помочь закрыть разлом у Старой Верфи, — холодно начал он.
— Тебе должны были сказать завтра, после долгого пути нужен хотя бы день отдыха, если мы хотим преуспеть, — ответила Царица, не отрываясь от бумаг, что читала.
— Время слишком ценный ресурс сейчас. Я могу высвободить людей и провизию для остальных, всё равно с моим телом мы сделали всё, что смогли. Нужно ехать сегодня.
Сани подали в середине дня. Небо, серое и безжизненное, лишённое солнца, было похоже на серый шерстяной настил на его санях. Окраина Снежнограда стала пустыней, иногда взгляд цеплялся за верхушки домов, золотые кресты церквей, выглядывающие из-под снега. Это напоминало ему Каэнриах, что всё больше проваливалась под землю с каждым часом, пока Бездна не закрылась, похоронив всё глубоко под землёй.
К вечеру ещё больше похолодало, полозья скрипели о снег, и в сочетании с ветром звук был похож на плач. Очень скоро поднялась вьюга, и привал пришлось устроить раньше планируемого. Извозчики шёпотом ругались, подкидывая дров в костер:
— Если так и дальше продолжится, мы все умрем. Ещё и не ясно, от рук Бездны или треклятого мороза.
— Какой мороз, ты посмотри на наш ужин. Мы работаем при Её Величестве, но не можем теперь даже кусок хлеба поесть с мясом, как положено.
— Ага, скоро и псов кормить будет нечем.
Пьеро чесал одну из ездовых собак, думая о том, что не только его народ был казнён за попытку прыгнуть выше головы. Селестия устроила показательную порку для всех, и от этой мысли его охватывала всё большая злость. Столько невинных душ умирало каждый день, и ради чего? Вой вьюги за пределами небольшого шатра и тихий скулёж собак во сне — только ещё больше подкрепляли ощущение ужасающей несправедливости, что никак не могла быть оправдана. На рассвете он вышел на воздух и долго всматривался в бесконечные поля, расстилающиеся во все стороны, надеясь найти хотя бы часть ответов, чтобы истязать себя меньше.
Горе никогда не проходит быстро. Оно не выветривается чудом после особенно злого монолога или разочарованного выдоха. Горе — яд, оседающий на костях. Наст, покрывающий снег и ломающийся от любого движения.
Пьеро преследуют образы старых друзей, обнимающие его во время распития горячего чая. Он носится по кругу мыслей о собственной жизни, не в состоянии прервать эту погоню за призраком.
Завтрак он отдаёт своим попутчикам, те поблагодарили его поклоном и обещанием доставить к границе как можно скорее.
Следующий день весь проходит в пути, ветра больше не было. Пару часов им даже светило солнце, абсолютно не греющее и лишь слепящее глаза.
По приезде Пьеро столкнулся с удивительным спокойствием и тишиной. Не мёртвой тишиной, что поглощала разорённые или покинутые селения. Люди никуда не ушли. Тела погибших горели в ритуальных кострах, вокруг которых всегда была толпа жителей, с головы до ног укутанных в меха. Все разрушенные здания были разобраны на растопку. Жители держались подальше от военных и были на удивление тихими, почти незаметными. Не протестовали, но и не прятались, просто адаптировались к ужасам сегодняшнего дня и жили в новом едином ритме.
Большая часть отвернулась к костру, как только Пьеро сошёл с саней. Военный лагерь располагался на окраине среди руин, где его встретило двое командиров. Один из них докладывал о ежедневных потерях, примерно описывая разлом, чтобы Пьеро оценил сложность задачи. Второй же молчал, уставившись в землю и сжимая кулаки. Уже у палатки он отвёл второго капитана в сторону и начал о чём-то яростно шептаться, но Пьеро не мог разобрать слов из-за лая ездовых псов. Через пару минут шёпот перетек в спор, второй капитан уже размахивал руками крича:
— Мы получили сегодня ещё партию провизии и снова не досчитались десяти порций. Никто не уведомлял о сокращении пайка, я не могу обделять едой одних, чтобы хоть как-то накормить других. При этом никто из моих людей не сознаётся в воровстве, и я им верю. А сейчас ты не хочешь даже сказать об этом, хочешь просто оставить нас умирать непонятно где из-за страха перед чертовой шавкой, серьёзно?
Его товарищ хотел что-то ответить, но замолчал, опустив взгляд. Через секунду блеснула сталь, меч покинул ножны и это уже выходило за рамки допустимого. Пьеро тут же подошел к ним.
Второй капитан был неожиданно юн, чуть за двадцать пять, с бегающим взглядом и излишне бледным лицом.
Пьеро поднял руку, прерывая ещё не начавшуюся вторую гневную тираду, что могла перерасти в приглашение на дуэль.
— Подождите, давайте по порядку. Как часто вы не досчитываетесь пайков?
Он знал, что это его не касается, но дворец был в упадке и не мог позволить себе отправить сюда, ещё одно доверенное лицо, которых по Снежной теперь можно пересчитать на пальцах одной руки, так что Пьеро придется быть многозадачным, ведь каждая решённая проблема, каждая спасённая жизнь позже сыграют им на руку.
— Последний месяц мы вечно недосчитываемся еды. Сперва это была одна-две порции, но теперь это десятки, и дело выходит за пределы разумного. Всё начинает пропадать, оружие, одежда. Мы допрашивали местных, но никто из них не сознаётся, обыск домов также ничего не дал. Что это, если не воровство со стороны таких, как вы? — мужчина всё ещё держал ладонь на рукояти меча, ещё не возращённого в ножны, пока второй капитан напряженно молчал.
— Я разберусь с этим, но сперва нужно закрыть разрыв.
Пьеро будет делать то, что должен, не оглядываясь мнение и мысли всех остальных.
— Да-да, конечно, — пыл капитана затих, он шумно выдохнул и ушёл. По уставу один из военноначальников должен сопровождать придворного мага в целях защиты во время работы. Учитывая, что их осталось лишь двое Дюбуа обязан был остаться со взводом.
Пьеро же повели через выкопанный за лагерем ров, и чем ближе они подходили к лесу, тем сильнее сгущался воздух. Голос капитана был хриплым и тихим:
— Мы каждый день отбиваем атаки, но их всё больше, а людей у нас всё меньше. Простите капитана Дюбуа. Он был учёным из Фонтейна, но, когда всё это началось, не смог вовремя вернутся на родину.
Пьеро понимающе кивнул. Он заметил, как Дюбуа на ходу поправил воротник — не от холода, а от старой привычки носить не мундир, а мантию. Жест, который выдавал в нём учёного, вынужденного стать воином. Злость его была ужасно знакома, невозможно быть терпимым к государству, что втянуло тебя в войну.
Дальше они шли молча, капитан вёл Пьеро глубоко в лес. Тишину нарушал лишь вой ветра и редкие крики хищных птиц. В определённый момент пришлось зажечь второй фонарь, Бездна поглощала свет, звук, даже запах окружающей среды. Хруст снега под ногами исчез, а мир вокруг будто замер где-то между сейчас и потом.
Чем дальше они шли, тем больше тел лежало вдоль тропы. Свежие, ещё только утром дышавшие — как мальчишка лет двадцати, с застывшим ужасом в глазах и обломком собственного меча в горле, — и уже давно покинувшие этот мир, но не гниющие из-за экстремально низких температур. Сотни воинов уже давно утратили свой лик, их лицо было покрыто инеем и окрашенным кровью льдом. Капитан не смотрел на них, продолжая идти вперёд, будто торопился, Пьеро же незаметно кивал каждому, кого видел. Это было единственное молчаливое извинение, которое было доступно. Позже он заставит казначеев найти имя каждого погибшего и сделает всё, чтобы их души наконец покинули этот отвратительный мир.
Через пару десятков шагов лес оборвался. Тропа заканчивалась, а земля уходила из-под ног. Мир в пределах бездны упрощался и смешивался. Пространство искажалось, теперь это было темное пульсирующее нечто у которого не было конца. Оно поглощало свет, и невозможно было разглядеть что-то дальше собственной руки. Из земли неестественно торчали кости, длинные и острые, вывернутые в неестественные дуги, некоторые с крючковатыми наростами, покрытые густой слизью, а вокруг раздавался гул, что давил на голову, его источник нельзя было обнаружить. Бездна дышала.
Все тело Пьеро заныло и затрещало, кости будто чесались изнутри, а глаза горели будто покрытые солью. Ни одно заклинание не сможет исправить это. Возможно, придется просто привыкнуть. Он достал клинок, капитан последовал его примеру, готовясь защитить мага.
Пьеро начал читать заклинание, язык бездны напоминал предсмертные хрипы:
С каждым разом у него получалось говорить на нем всё лучше, и он всё больше чувствовал, как проклятие разъедает его. Если с телом можно было что-то придумать, то с разумом нет. Пьеро знал, что в какой-то момент он станет хуже чудовища, лишится себя, и уже человеческая речь будет чуждой и тяжёлой. Он станет заключенным, чьей тюрьмой будет собственная голова.
Он снимает перчатки, не чувствуя холода. Клинок режет руку одним плавным движением. Густая тёмная кровь капает куда-то вниз, пространство вокруг Пьеро сгущается, теперь он похож на кристальную бабочку, запертую в коконе. Речь резко обрывается, а воздух спирает. Несмотря на резкое удушье капитан держится, лишь крепко сжав зубы, его глаза наливаются кровью, внутренности сворачивает, на затылок давит, он падает на колени, ведомый болью. Хриплая речь мага возобновляется, капитан чувствует его холодную руку на своем лбу, но не может произнести и слова или поднять голову, а его меч уже давно исчез где-то в пустоте под ними. Уже шепотом маг заканчивает:
Чужая голова лежит у его ног, лицо так и застыло в агоническом выражении, а глаза застланы кровью. Тело лежит на земле, будто склонившись в молитве. Это был мужчина чуть за сорок, слеп на один глаз, покрытый сеткой шрамов, с уже виднеющейся сединой в волосах. Пьеро так и не узнал его имени. Гул начинает затихать, тело медленно расслабляется, глаза начинают слезиться, зрение снова становится чётким. Пьеро разворачивается, выходя в сторону слабо виднеющейся тропы и леса, бездна сворачивается за его спиной. На языке вкус крови и желчи, говорить с бездной трудно, особенно если она считает тебя своей частью, а ты, наоборот, закрываешь ей доступ в мир. Ноги наконец ступают на тропу, снег хрустит под ними. Теперь вокруг лишь тёмный лес и окровавленный снег. Тел воинов никто никогда не найдет, но может, этому месту и не будут нужны больше воины. Он сделает всё, чтобы война не добралась сюда снова.
Прибыв в деревню и выслушав крики ошеломлённого смертью товарища Дюбуа, Пьеро решает осмотреть боевые шатры и опросить воинов:
— Когда конкретно вы заметили первую недостачу снаряжения или пайков?
Солдаты задумываются, перешёптываются и, придя к согласию, кивают:
— Два месяца назад, — отвечает тот, что помоложе, косясь на товарища, начищающего клинок. Он кивает в согласии.
Дюбуа встаёт со своего места, уже открыв рот, но Пьеро поднимает руку и продолжает:
— Вы отправляли письма во дворец, но они были проигнорированы, так?
В голосе сквозит сомнение. Её Величество проводила всё время в кабинете с бумагами. Она не могла игнорировать фронтовые письма на протяжении двух месяцев, так как такие письма лежали отдельной стопкой на столе.
— Конечно отправляли, вы что нас за идиотов держите! — капитан Дюбуа всё же срывается на крик. Пьеро лишь качает головой, пытаясь не обращать внимания.
— Кто забирает вашу почту?
— Сашка. Каждую вторую среду, — солдат замолкает, будто всё и так ясно. Получив подзатыльник от товарища, добавляет. — Это парень из соседнего города, Плеса. Несколько часов отсюда.
Пьеро слегка сжимает губы из удивления. Плес — городок на чуть больше чем три тысячи человек, расположенный в степях и не держащий связь со дворцом с начала бедствия. На картах он не обозначался вовсе, в столице его считали давно покинутым или вымершим. Тот факт, что почтовое сообщение держалось, через него звучал как бред, или очень хорошо спланированная диверсия.
Он кивает солдатам, думая разобраться с этим позже:
— Когда его ждать? — сегодня был вторник, значит теперь всё зависит от его удачи.
— Завтра.
— Отлично. Я подожду и поеду с ним. Возможно, кто-то перехватывает ваши письма по дороге. Независимо от того, что выяснится, вы будете отправлены домой через неделю, если разлом снова не раскроется, — лучше подкрепить ложь, в которой живут оставшиеся два отряда, чтобы не наводить ещё больше паники.
Пьеро не посчитал нужным добавлять что-либо ещё. Царских извозчиков отправил в Плес, не посвящая в происходящее и лишь потребовав молчать. Они кивнули ему и быстро покинули деревню.
Ночь он также провёл в раздумьях. Зачем планировать диверсию на краю страны, когда все протесты проходят в столице, а группы революционеров стараются держаться как можно ближе к друг другу? Более того, зачем собирать людей для любых целей в одной из самых опасных точек страны, где бездна может настигнуть их в любой момент?
Картинка никак не складывалась, но теперь он точно был уверен, что дворец упустил ещё одно подпольное образование, что уже несло опасность, разоряя армию. Если они два месяца перехватывали провизию и одежду, на что ещё они были способны?
Утром пьеро уже стоял у одного из военных шатров с пачкой писем в руке. Лучшее в его ситуации — притворится одним из раненых, которому нужно в город.
Сашка оказался тринадцатилетним парнем. Тощий, низкий, с высоким бойким голосом и острым взглядом. В его санях было шесть собак, что также было роскошью и лишь подтверждало подозрения пьеро. Более того, собаки выглядели одомашненными. Они были крупнее и не лаяли.
Он начал разговор усталым тоном, прикладывая правую руку к маске и изображая вымотанность:
— Здравствуй, мне нужно в город к лекарю. Мне сказали, что у вас их несколько, ты сможешь меня отвезти? — Пьеро нагло врал, ему никто ничего не говорил, он лишь подслушивал разговоры военных на рассвете и узнал несколько интересных вещей.
В городе есть две целительницы, что принимают любых путников без разбору. Более того, у них можно получить горячую еду, молоко с мёдом и мясо, что является невозможным для этого региона. Скот был убит ещё в первую атаку гончих, исходя из того, что говорили во дворце. Это было не просто странно, а нереально.
Мальчик посмотрел на него щурясь и спросил:
— Что с вашим лицом?
— Повстречал чтеца бездны. Наш врач бессилен.
Сашка замолчал, снова оценивая его взглядом и осматривая с ног до головы:
— У вас есть час, мне нужно покормить их, — он кивнул в сторону своих саней и, сняв упряжь, пошёл в сторону деревни.
Пока мальчик отошёл, он решил осмотреть сани. Они были слишком большими, почти такими же, на которых прибыл сам Пьеро и при этом были абсолютно пусты. Фальшивая простота всегда являлась первым сигналом для подозрений, но больше Пьеро не смог ничего найти и решил оставить попытки, устроиться на санях и подождать. Мальчик вернулся в срок, но, заправляя собак в упряжь, он даже не затянул ремни достаточно сильно, после чего они наконец тронулись. Сани двигались гораздо быстрее, чем те на которых Пьеро прибыл , ветер бил в лицо, деревня проносилась мимо: россыпи домиков, высокие столбы серого и чёрного дыма. Жители в их серых мехах сливаются в маленькие грязные пятна на снегу.
Спр ава за ними как змея тянулся лес, а слева простиралось бесконечное снежное поле. Пьеро ещё раз посмотр ел на Сашку, его лицо скрыто теплым платком, видны только глаза, почти прозрачные и большие. Плечи ссутулены, а руки в верхонках крепко сжимают поводья. Сумка с письмами лежала у него на коленях. Пьеро пытался найти хоть что-то важное, всматривался в кожу, ища вырезанные символы, или странные пятна, хоть что-то. Излишняя сосредоточенность привела к тому, что Пьеро пропустил момент, когда они свернули в лес. Плес — это город в степи, окруженный нескончаемыми снежными пустынями. Эта мысль пронеслась в голове Пьеро прежде, чем сани ускорились, унося его в глушь.