Chapter Text
пролог
– Глупец. Самонадеянный щенок, – голос отца был раздраженным, хлестким, но спорить с ним – сейчас – не было сил, и Эстебан только заскулил, хрипло и жалобно, прикрыв глаза и понадеявшись, что в эту маленькую мистерию поверят и оставят его в покое. Хотя бы на пол дня.
– Не притворяйся, – конечно же, его притворство раскусили. – Нет времени на глупости, нужно решить, что делать теперь.
«Теперь» Эстебан хотел спать. В тепле, возле щедро растопленной жаровни, а потом – поесть, и снова поспать, пока рана на горле затягивается, превращаясь в выцветший шрам.
– Нам нужно решить, – ладонь отца легла на загривок, жестко потрепала. – Эта глупость будет много стоить семье – и в первую очередь тебе. Из Олларии придется исчезнуть: твои друзья видели тебя мертвым, и объяснениям про умелых лекарей никто не поверит.
Хрипловато вздохнув, Эстебан приоткрыл глаза, потянулся, встряхнул головой. Клацнули по деревянному полу когти, когда он поднялся и сел, чтобы смотреть отцу прямо в глаза. Герцог Колиньяр улыбнулся.
– Когда всё поутихнет, мы придумаем, как вернуть тебя обратно… Алва, конечно же, заинтересуется, но на этом можно и сыграть. А окделльский щенок долго не проживет, когда за него возьмутся те, – в голосе отца прорезалась сталь, – кто не совершает глупостей.
Эстебан раздраженно приподнял уши. Нет, Окделл не был щенком, не имел права так зваться. Он был человеком – слабым, глупым, теплым человеком, чья кровь пахла едва-едва ощутимей, но иначе. И только.
– Забудь про него! И выбирай: север или юг. В Талиге тебе пока делать нечего.
Превращаться, чтобы ответить, было бессмысленно: отцу его ответы никогда не были нужны на самом деле. Сейчас он всё решит сам, и Эстебану останется лишь послушаться, а потом, оказавшись подальше от Олларии – сделать всё по-своему.
– Пожалуй, в Торке тебе делать нечего, да и затеряться там будет непросто. От Агариса и его крыс стоит держаться подальше, – размышляя, отец барабанил пальцами по подлокотнику кресла, и под этот умиротворяющий стук Эстебан прикрыл глаза. Нос фантомно защекотал запах собственной крови, показалось, что он снова лежит на скользких камнях старого аббатства, балансируя на тонком краю между сознанием и забытьем. Зрение плыло, и всё, что у него оставалось – запахи. Медная кровь, терпкий пот – человеческий и лошадинный, мягкость кожи выделанных сапог, сладость благовоний. Над ним суетились, кто-то глухо всхлипывал и ругался. Константин, понял Эстебан – не по голосу, но запаху. Рыжий дурак и в правду плакал о его смерти…
– Ты меня не слушаешь, – кончик домашней туфли отца мягко ткнулся ему в бок, и Эстебан глухо заворчал, но шевельнулся, навострив уши. – Вараста. На границах беспокойно, но едва ли эти угли разгорятся в пожар… Там никому до тебя не будет дела.
Ричард. Вараста.
Что-то с силой ткнулось Дику в поясницу, чуть не сбив с ног. Ухватившись за поводья Соны, он обернулся:
– Опять ты!
Здоровенный пёс – черный, с бурыми подпалинами на боках, отскочил на пару шагов назад и, склонив голову на бок, пристально уставился на него. В приоткрытой пасти поблескивали здоровенные белые клыки, длинный хвост – не чета тем обрубкам, что были у адуанских волкодавов, висел неподвижно, и Дик медленно положил ладонь на пояс, ближе к кинжалу.
– Вот что тебе нужно?
Пёс не ответил, только вздёрнул острые уши и пошире приокрыл пасть. Мощный и кудлатый, он не походил на на Лово, ни на окделльских юрких гончих, но и приблудившимся не выглядел – слишком спокойно стоял посреди шумного, собирающегося выходить на ставший уже привычным дневной марш, военного лагеря, будто всю жизнь проведя среди лошадей и солдат.
– То, что я с тобой однажды поделился завтраком – ничего не значит. Ну, пошел! Иди к своему хозяину, – пёс даже ухом не повел на слова Дика, оставшись неподвижен. Хотел бы напасть – уже напал, да и собаки это не дикие звери, так просто не кидаются на людей…
Успокаивающе погладив Сону по бархатистой морде, Дик отвернулся от пса и повертел головой, высматривая всадника на вороном мориске. Как оруженосцу, ему надобно было быть рядом с Первым маршалом, но тот с утра даже не послал за ним, и в Дике боролись досада с гордостью. Прикусив губу, он искоса глянул на пса в надежде, что тому надоело играть в гляделки, но тот не сдвинулся с места.
– А, корнет Окделл, вот вы где.
Вскинув подбородок, Дик медленно обернулся на голос, словно не озирался еще секунду назад, словно потерявшийся на весенней ярмарке ребенок.
– Монсеньор!
Натянув поводья, Алва остановил Моро, тут же вытянувшего дружелюбным фырканьем морду к Соне. Этим утром Первый маршал выглядел так, словно сошел со страниц дидериховской трагедии про благородного разбойника – или фривольной истории про пирата из южных морей: распахнутый мундир, неподвязанные волосв, рассыпавшиеся по плечам – Алва даже не стал подвязывать их платком на кэналлийский манер. По кошачьи ловко свесившись с седла, он скользнул ленивым взглядом по Дику, а затем – с куда большим любопытством, и это было невероятно обидно – глянул на пса.
– Ричард, это ваша собака.
– Нет, монсеньор. Я его вижу второй раз.
Алва сверкнул белозубой улыбкой.
– Почему вы думаете, юноша, что это был вопрос?
На мгновение Дик потерял дал речи, но успел – в ту секунду, когда улыбка Алвы из веселой начала становиться раздраженной – выпалить:
– Потому что это наверняка чей-то пёс, монсеньор. Возможно, кого-то из каваллеристов? Он слишком хорошо обучен, чтобы быть приблудой.
– Но, сдаётся мне, в хозяева он выбрал вас, Ричард. Бергеры говорят, что собачьи глаза никогда не лгут.
Невольно Дик покосился на пса, но тот, вздыбив шерсть на загривке, уже пятился назад.
– Вот видите, Ричард, – выпрямившись в седле, Алва потрепал Моро по ушам, – теперь вы его обидели.
Вороной мориск нетерпеливо перебрал ногами, и Алва пустил его между палаток. До Дика донеслось насмешливое:
– Поторопитесь, юноша. Мы выступаем.
Эстебан. Тронко.
Отец называл это проклятием, и Эстебан соглашался с ним – до того серого летнего утра, когда должен был умереть на залитых кровью камнях старого аббатства. Но не умер.
Проклятие превратилось в дар.
Пыльный Тронко был достаточно большим, чтобы затеряться – военные лагеря армии Талига, растянувшиеся по берегу Рассаны, наполняли город тысячами новых лиц, но все же недостаточно большим, чтобы не быть удушающе-скучной, сонной провинцией.
Отец отправил с ним трех человек – слугу и двух семейных гвардейцев: седоусый Серж служил семье Колиньяров столько, сколько Эстебан себя помнил, а молчаливый, похожие, как братья, Теодор и Фабиан должны были – в этом он был уверен! – удержать его от возвращения в Олларию, ежели графу Сабве взбредет это в голову. Разумеется, он, изнывающий от скуки и злости, хотел вернуться, по понимал: отец не позволит.
Дни тянулись невысимо долго. По утрам Эстабан смотрел на свое короткостриженное отражение в зеркале, скреб ногтями медленно покрывающую щеку щетину – сосланный в Тронко своим отцом, мелкопоместным бароном из Валмона, юный пьяница и повеса Жерар Лемар не должен был ничем напоминать погибшего на дуэли графа Сабве. Эстебан не знал, существует ли на самом деле семья Лемар, но в Тронко никто не задавал лишних вопросов.
Он спал до обеда, пил горький шадди, в сумерках фехтовал с кем-то из гвардейцев, выбирался порой в трактир – всегда в сопровождении, никогда – один, пил паршивое вино под осуждающим взглядом Сержа, и мечтал, захлебываясь этим желанием, как морской водой, убить Окделла.
Мерзавец и сын предателя снился ему практически каждую ночь: то в нелепом унарском наряде, с сжатыми в тонкую линию губами и пятнами румянца на щеках – так он выглядел после каждой подначки и шутки Эстебана, то в черно-синем камзоле, залитый тусклым утренним светом, бледный, как смерть, с расширившимися от ужаса глазами. Эстебан понимал, что желать смерти нужно тому, чей клинок пронзил его горло, но Алва был… был тем, кем он всё ещё отчаянно восхищался, и ненавидеть его было невозможно, как невозможно ненавидеть солнце, как бы ярко оно не било в глаза.
Зато Окделла – легко.
Он думал, что прошла целая вечность, наполненная бесконечным количеством паршивого шадди, еще более паршивого вина, вездесущей пыли и жаркого степеного солнца, но для остального мира минул едва ли месяц.
А потом на востоке запылали тянущиеся до самого горизонта поля пшеницы, и в Тронко потянулись бесконечные вереницы варастийских беженцев. Губернатор не позволял им переправиться через реку, и протиповоположный покатый берег Рассаны пестрел сотнями наспех сооруженных палаток и шатров, Серж писал беспокойные письма герцогу Колиньяру: не изволит ли монсеньор отправить своего сына подальше от надвигающейся войны. Монсеньор не желал – и Эстебан был этому рад.
Воздух пах надвигающейся бедой и войной, он ощущал это: как человек и как чудовище, что дремало в его крови.
А потом в Тронко явился Первый маршал – разумеется, в сопровождении своего оруженосца.
И тогда Эстебан впервые с отъезда из Олларии встал на четыре лапы.