Chapter Text
Каменный пол холодил босые ноги.
Подрагивающее пламя шестнадцати свечей превращало аккуратные своды подвала в потолки алвасетских прибрежных пещер, где камень изгибался причудливыми гребнями и свисали вниз каменные свечи, пытаясь дотянуться до своих, поднимающихся к ним с земли, близнецов.
Расчерченные каменные плиты – уголь, соль и пепел, медный запах собственной крови, оседающие на губах древнегальтарские слова.
Готов ли он? Да. Нет. Невозможно быть готовым к тому, чего никогда не видел, можно лишь шагнуть навстречу неизвестности и широко ей улыбнуться.
Огоньки свечей мерцают, словно затерявшиеся в летней темноте светлячки. Так легко представить себе шелест теплого моря, ворчание перекатываемой волнами гальки, запах нагретых за день трав; тебе снова шесть, вдалеке мерцает рыжим пламенем костер, по-взрослому ругается, не попадая в темноте по струнам гитары, Рамэ, а ты собираешь в ладони светлячков и они щекотно перебирают крошечными лапками по коже.
Но тебе тридцать шесть, пахнет не морской солью, а кровью, и ты собираешься сделать невозможное.
Рокэ еще раз улыбнулся темноте и полоснул острием кинжала на левой ладони, обновляя порез. «Нигде и никогда не оставляй свою кровь», – повторяли его наставники, пока за окном кричали, ныряя в лазурные волны, алвасетские чайки, а затем опаляли глаза золотые дигадские пески. Кровь – то, что дает силу, кровь – то, что становится погибелью.
Облизнувший ноги нездешний сквозняк попытался задуть свечи, и Рокэ сощурился, заставляя пламя выпрямиться, разгораясь сильнее. После – а это «после» обязательно случится, он будет еще несколько недель не в силах даже вызвать слабый порыв ветра, отдав все силы сегодняшней ночи. Вслед за ветром пришел туман. Он просачивался сквозь камни внутри круга как вода сквозь прогнившее днище лодки, чуть покачивался, плотный и серый, и под ним беззвучно исчезали, будто соскальзывая в воду, каменные плиты пола.
Не в воду, в распахнувший провал бездны, из которой дохнуло уколовшим кожу морозом. Не тем торкским свежим морозом, когда корнет Алва, забыв запахнуть куртку, выпрыгивал на белоснежный снег, щурясь на тусклое зимнее солнце, а мертвенным, гнилым холодом.
Губы казались непослушным, горло перехватило, но Рокэ выдавливал, выплевывал из себя слова, намертво въевшиеся за несколько лет в память. С последним словом туман опал, оставив внутри круга коленопреклоненную фигуру. Взгляд выхватывал отдельные детали, не в силах свести их воедино – прорастающий сквозь спину острый гребень шипов, тускло поблескивающие огоньки глаз, шестипалые когтистые лапы с налипшим на них грязным снегом.
– Встань.
Демон послушно распрямился – долговязая, вся состоящая из острых гребней и чешуйчатых наростов фигура, так нелепо прижимающая к себе локти, грозящие коснуться невидимой границы, обозначенной линиями круга. Клыкастая пасть распахнулась, и голос – шелест снега по камням, скрежет костей, завывание поземки – заполнил подвал.
– Ты призвал – я услышал. Приказывай, теплый человек с глазами смерти.
«Призвавший демона получает в дар его верность, но верность демонов – страшное проклятие, что ведет к гибели», – белели на свежей бумаге острые оттиски букв дриксенского алфавита. «С демонами нужно говорить прямо», – шелестели менторы, приставленные к нему во дворце ар-Шауллахов. «Почувствовав дымку лжи в ваших словах, демон встанет на след, словно пес охотничий, и не сойдет с него, пока не приведет соглавшего ему к смерти», – выводили тысячи лет назад на страницах манускриптов мудрецы древней Гальтары. Рокэ ненавидел говорить прямо, прямота была скучна и безлика, но другого пути не было.
– В мире не осталось старшей крови Повелителей Скал, и на грядущем Изломе нужен кто-то, кто заменит потомка Лита собой.
Тусклые красноватые глаза вспыхнули, как угли в костре.
– Ты станешь последним Окделлом, человеком с плотью и кровью, и пройдешь с этим миром Излом, принеся мне клятву верности. Лишь когда мир восстановит равновесие и кровь Повелителей Скал возродится, ты будешь свободен.
– Ты сказал – я готов, – демон преклонил колено, будто уродливый рыцарь из прошлого Круга.
Рокэ вытянул вперед залитую кровью руку. Срывающиеся тяжелые капли с шипением исчезали, коснувшись пола внутри круга, и такое же едва слышное шипение вырвалось из пасти демона. Он подался ближе, и гибкий язык, холодный и шершавый, как у кошки, обернулся вокруг левого запястья, слизывая кровь – и сжался кольцом. Мороз кинжалами впился в кожу, проник до самых костей, и Рокэ широко улыбнулся, заставляя себя оставаться неподвижным. Мгновение, два – и демон отпрянул, оставив вокруг запястья кольцо морозных узоров в безумной пародии на брачный браслет.
– У Эгмонта Окделла не осталось сыновей, – боль в запястье исчезла, и Рокэ, не глядя проведя кончиками пальцев другой руки по нему, ощутил под морозным браслетом лишь нетронутую лезвием кожу. – Ты станешь следующим герцогом Окделлом, внушив всем – кроме меня – что так было всегда.
Он не знал никого, кто сумел бы вызвать демона. В старых книгах про это писали расплывчато – да, призванные из ледяной бездны способны на внушения, да, люди вспоминают то, чего не было – смутные образы, обрывки, постепенно становящиеся все четче, стоит демону оказаться рядом. Но правда ли это? Ложь, пронесенная сквозь тысячелетия, ложь, выписанная поблекшими чернилами на хрупкой бумаге, и переписываемая теперь в новые книги слово в слово, могла стоить Рокэ всего, что он пытался спасти.
– Слушаюсь, – демон склонил тяжелую чешуйчатую голову. Он был неподвижен, и дрожащее пламя свечей бросало отблески на костистое шипастое тело.
Единственный портрет Эгмонта Окделла, который Рокэ сумел отыскать, был лаикской работы, его написал кто-то из его сокорытников. Пронырливый Саллиган обнаружил портрет в захламленном архиве бывшего аббатства. Кривоватая подпись в углу стерлась, но как бы не звали того унара-художника, рука у него была легкая, и с холста на Рокэ смотрел серьезный русоволосый юноша в черно-белой старомодной куртке. Поудобнее перехватив портрет в простенькой раме, Рокэ показал его демону; тот не шевельнулся, словно окаменев, только вновь блеснул глазами.
– Повелители и их сыновья схожи, как листья на одном дереве. Вот облик, – Рокэ усмехнулся, – твоего отца. Мне нужен кто-то схожий.
– Слушаюсь господина, – демон каким-то неуловимо человеческим жестом обхватил себя когтистыми лапами за плечи, сгорбился, обернув себя хвостом. Очертания жутковатой фигуры поплыли, будто поверхность озера под порывами ветра. По ногам вновь потянуло холодом, запахло снегом, старым, залежавшимся в каменных лощинах, растерявшим всю белизну.
Уперлось в каменный пол колено, когтистая лапа превратилась в человеческую ладонь. Отставив портрет в сторону, Рокэ шагнул к самой границе круга, разглядывая обнаженного человека внутри: ни шипов, ни чешуи. Бледная кожа, коротко остриженные, как и положено унару в Лаик, волосы, юное лицо. Только голос оставался прежним, шелестящим ветром по камням:
– У теплых людей есть имена.
– И нормальные голоса. От такого голоса все немедля вспомнят, как еще в прошлом Круге жгли эориев. Давай… Ричард, постарайся звучать нормально.
Имя легло на язык само; в семьях Повелителей, особенно на севере, не слишком ценили разнообразие, но не Джеральдом же было звать призванное им чудовище? Четыре сотни лет назад Ричард Горик был таким же чужаком среди своих, каким будет этот, пришлый Повелитель Скал, так почему бы им не зваться одинаково?
– Слушаюсь повелителя, – это прозвучало уже звонким юношеским голосом.
– Монсеньора.
– Монсеньора, - послушно повторил «Ричард» и поднялся, глянув Рокэ прямо в глаза. Показалось, что в глубине зрачков вспыхнули, тут же погаснув, багровые угли, напоминая о чешуйчатой морде, прячущейся под маской бледного юношеского лица.
Лишь одна вещь отделяла демона от того, чтобы шагнуть в этот мир. Ради щекочущих ладонь крохотными лапками светлячков, ради огненно-рыжих закатов в Алвасете, ради дрожи гитарной струны под пальцами и бархатной морды Моро, ради птичьего щебета по утрам и греющихся на солнце кошек… Рокэ провел ногой по пепельно-соляной линии, разрывая круг. Взметнулись вверх, на мгновение озарив подвал ярким золотом, свечи, чтобы тут же погаснуть, и темноту теперь разгоняли только масляные фонари у лестницы.
– Накиньте, герцог Окделл, – Рокэ протянул медленно переступившему разорванный круг демону плащ. – Даже в полночь не стоит пугать моих слуг, расхаживая в облике первых эориев.
«Ричард» принял плащ, молча провел пальцами по черной шерсти и поднес его в лицу, принюхиваясь. Рокэ с любопытством наблюдал за неловкими движениями – оказавшись в шкуре человека, демон будто вмиг растерялся.
– Надеюсь, тебя не придется учить ездить на лошади, держать шпагу и разговаривать, как положено герцогу. У нас нет на это времени, увы.
– Лошади… – «Ричард» наконец перестал вжиматься лицом в плащ и закутался в него. – У герцога Окделла она должна быть. Какая?
– Наверняка нелепая и дурно выезженная. В Надоре никогда не было ничего иного. Пойдем. Утром ты должен стоять на площади Святого Фабиана, как двадцать первый унар нынешнего выпуска Лаик.
Он повернулся к демону – нет, надо привыкать называть его «Ричардом» – и направился к лестнице, вслушиваясь в тихие шаги босых ног, в которых то и дело чудилось клацанье когтей по камням.